Some Other Beginning's End

Время начать писать заключение к книге своей жизни / Проруби свое окно в Мир / Напиши заключение / Начинай флиртовать с каждым парнем и девушкой, каких видишь... / ...Напиши заключение / Тебе нельзя идти домой, но ты больше не можешь оставаться тут / Я знаю, у кого я хочу переночевать сегодня / Я знаю, у кого я хочу переночевать сегодня / Я знаю, у кого я хочу переночевать сегодня / У кого переночевать / Напиши заключение / Берясь за каждое новое дело, ты пренебрегаешь одним старым

― Closing Time, Semisonic

_______________

Гермиона не была уверена, правильно ли она расслышала ― Ты... что... прости? Малфой сглотнул. ― Я сказал, что влюблен, ― тихо произнес он. Спокойствие, казалось, снизошло на него с тех пор, как он впервые произнес эти необъяснимые слова, словно море, затихающее после сильного урагана. Она уставилась на него, слегка приоткрыв рот. ― В тебя, ― добавил он. ― На случай, если возникнет недоразумение. Он протянул ладонь и взял вазу из ее рук. Она с легкостью отпустила ее и с удивлением поняла, что ослабила хватку на керамике. Он осторожно поставил ее на стол и снова переступил с ноги на ногу. Было видно, что он тщательно обдумывает, что сказать дальше. ― То, что сказал тебе Тео, было правдой. О том, что в любви Малфоев есть что-то уникальное. И это относится не только к романтической любви, но и к семье, и к дружбе. Когда мои родители впервые рассказали мне об этом, они хотели предупредить меня. Они сказали, что любовь, которая течет в крови Малфоев, может быть всеобъемлющей, дикой... даже опасной. Что мне нужно быть осторожным с теми, кому я позволяю стать близким человеком, потому что любовь ― особенно любовь к неправильному человеку ― может сделать меня безрассудным и уязвимым. Поэтому я был осторожен ― даже опасался, ― позволяя себе любить кого-то. Я не знал ― и до сих пор не знаю, ― смогу ли я это контролировать или это будет контролировать меня, и это пугает, потому что всю мою жизнь мне говорили, что контроль ― это все. А что, если я полюблю не того человека? Конечно, любовью можно злоупотреблять и использовать ее в своих целях. Именно так он и поступал. Таким образом, он доказал, что мои родители были правы. У меня не было выбора в любви к своей семье. Эти узы сформировались еще до того, как я узнал, что такое любовь. Но кроме этого, я всегда старался держать чувства в узде. Вот почему я часто бываю таким грубым, таким невыносимым ― чтобы держать людей на расстоянии. Как это было во время нашего первого задания. Из-за этого задания, из-за всей этой терапии я был в опасности раскрыться, стать уязвимым, сблизиться с людьми. Его губы изогнулись в грустной улыбке. Он протянул руку и накрутил на палец один из ее выбившихся локонов, глядя на него с чем-то похожим на удивление. ― Но теперь я знаю, что теряю, отвергая любовь, пытаясь подавить ее. Это то, что он делал. Он знал только ненависть, ревность и горечь, но зачем... зачем отворачиваться от чего-то, что заставляет тебя чувствовать подобное? От того, из-за чего внутри становится так легко, что кажется, будто вот-вот воспаришь? Это вселяет надежду и... и согревает ― я так долго чувствовал холод, Гермиона. ― Он нахмурился, словно был недоволен своим описанием. ― И чувство силы. Любовь к тебе делает меня сильнее. Иногда мне все еще страшно, но теперь я боюсь потерять это ― тебя. Боюсь не быть достаточно близким, а не наоборот. У Гермионы голова шла кругом от всего, что говорил Малфой. Ей еще так много предстояло узнать о нем. Но каждая новая вещь, каждая крупица информации и свежий взгляд на вещи не казались совершенно новыми. Каким-то образом все это имело смысл, как-то укладывалось в то, что она уже знала о Малфое, особенно с учетом того, что она узнала за последний год. Его слова открыли что-то внутри нее. Она вновь задумалась о том, что стоящий перед ней мужчина так сильно отличается от того мальчика, который высмеивал ее в прежние годы. Она вспомнила его нежные поцелуи, то, как он смотрел на нее, словно на что-то редкое и драгоценное, его горький гнев на то, что она причиняет себе боль, его странная веселая манера, с которой он учил ее танцевать. И прежде всего она думала о том, через какую боль ему пришлось пройти. На самом деле он ненавидел не ее, а себя и ту запутанную ситуацию, в которой оказался и о которой никогда не просил. Она думала о том, какие чувства он в ней пробуждал, как он заставлял ее чувствовать тепло, легкость и в то же время силу. И тут ее осенило. Это поразило ее с силой оглушающего заклинания, но в то же время казалось совершенно правильным. ― Малфой, ― наконец произнесла она. ― Я... я... ― Все в порядке. Ты не обязана чувствовать то же самое, ― поспешно сказал он. ― Я помню, ты говорила, что не хочешь, чтобы кто-нибудь узнал о нас... ― Что? Нет, я... ― И я могу это понять, учитывая все, что я тебе сделал, все, кем я был... ― Малфой... ― Я просто почувствовал, что должен сказать тебе... Я знаю, что из этого ничего не выйдет... что это должно закончиться... ― Драко! Он замолчал, сжав губы и удивленно подняв брови. ― Драко, ― повторила она более медленно и тихо, позволяя себе насладиться звучанием твердых согласных и мягких гласных его имени. ― Во-первых, к чему ты клонишь, когда говоришь, что я не хочу, чтобы кто-то узнал о нас? Он нахмурился. ― В тот раз, в кабинете дивинации, после того, как ты ― мы ― прочитали мое письмо, ты сказала, что не хочешь, чтобы кто-то знал. ― Нет, я не... ― Да... да, ты сказала что-то вроде: «И никто не должен знать». Гермиона порылась в памяти, пытаясь вспомнить. ― Нет... нет... я спрашивала тебя. Я полагала, что ты не хочешь, чтобы кто-то знал, поэтому я спросила, хочешь ли ты этого! Он нахмурился еще сильнее. ― О, ― он выглядел смущенным. Даже робким. ― Значит... ты не против, чтобы люди узнали? Она пожала плечами. ― Думаю, тогда мне было трудно анализировать мысли других. Я думала, что ты не хотел бы, чтобы кто-то знал, потому что... ну, я думала, что ты все еще считаешь меня грязнокровкой. Он выглядел подавленным и быстро покачал головой, словно отмахиваясь от ее слов. ― Нет. Никогда. Не говори так. ― Он обхватил ее подбородок ладонью, привлек к себе и страстно поцеловал. ― Никогда больше так не думай. Я считал, ты не захочешь, чтобы кто-то знал, что ты связалась с прогнившим и запятнанным Пожирателем смерти. ― Ну, они были бы неправы. Может, ты и бывший Пожиратель смерти, но ты не прогнивший и не запятнанный. Как я уже говорила на Астрономической башне, я знаю, что ты гораздо больше, чем это. И... и, ― она сделала глубокий вдох, готовясь произнести слова, которые пыталась произнести несколько минут назад, ― и я думаю, что тоже люблю тебя. Его глаза расширились. ― Что? Улыбка тронула ее губы. ― Я сказала, что, кажется, тоже люблю тебя. Он широко улыбнулся. ― Ты думаешь, что любишь меня. Зачтено. Определенно зачтено. ― Он с силой прижал ее к кухонному столу, и они слились в еще одном глубоком поцелуе. Когда он наконец отстранился, то снова посмотрел на нее нахмурившись. ― Значит, ты действительно не против, чтобы люди знали? Твоим друзьям это не понравится. Они ненавидят меня. Все еще думают обо мне как о бывшем головорезе из Пожирателей смерти. Гермиона поймала себя на том, что впервые за долгое время заговорила своим характерным беспристрастным оптимистичным тоном: ― Что ж, им придется, как и мне, понять, что они ошибались, не так ли?

_______________

Рассказать Полумне было проще всего. ― О, а я все гадала, когда же ты мне расскажешь! ― радостно воскликнула она, как только Гермиона сообщила ей эту новость. ― То есть ты уже знаешь? Как? ― Гермиона задумалась, не стал ли их секрет каким-то образом достоянием общественности. Кто еще знал? И как много они знали? ― О, да. Это очевидно по тому, как вы смотрите друг на друга. И по любовным фугитсам. ― По чему? ― Любовные фугитсы. Это крошечные летающие существа, невидимые невооруженным глазом, но, когда их собирается много в одном месте, в воздухе возникает голубое мерцание. Их притягивает пространство, существующее между двумя людьми, находящимися в непосредственной близости, и которых влечет друг к другу. Между тобой и Драко всегда мелькало голубое мерцание, когда вы стояли близко друг к другу. Хотя, конечно, только те, кто действительно всматриваются, могут это заметить. Оглядываясь назад, Гермиона понимала, что Полумна будет самой принимающей из ее друзей. Возможно, в глубине души она это знала. Может быть, именно поэтому она рассказала ей первой. Затем она нашла Джинни. ― Что за хрень? ― были первые слова Джинни, четкие и искренние, когда Гермиона рассказала ей обо всем. Далее Гермиона напомнила Джинни о том, что она сама думала о Забини всего год назад, и о том, как терапевтический проект перевернул все с ног на голову, вызвав трещины, которые разошлись достаточно широко, чтобы разрушить ее предубеждения. ― Хм, вполне справедливо. Но я не трахаюсь с Блейзом, ― ответила Джинни. Поэтому Гермиона, как могла, объясняла, что говорил и делал Драко, как он изменился, пока выражение лица Джинни не стало менее пугающим, а огонь в глазах не угас до тусклого блеска. ― Ладно. Ладно, я постараюсь взять себя в руки, ― наконец уступила Джинни к облегчению Гермионы. Она слегка улыбнулась. ― Тебе придется посвятить меня во все подробности... Реакция Гарри была не гневной или воинственной, как ожидала Гермиона, а скорее растерянной. ― Я не понимаю, ― просто сказал он. И Гермиона снова попыталась объяснить, попыталась помочь Гарри понять, чем тот Драко, которого они знали, отличается от того, которого она знает сейчас. Гарри задумчиво смотрел на нее, слушая с нехарактерным для него терпением. Наконец он заговорил: ― Знаешь... это странно, я все время думаю о Снейпе, пока ты рассказываешь... Люпин как-то рассказывал мне о моей матери... он сказал, что она умела видеть хорошее в ком угодно, даже если они сами этого не замечали. Может быть, ты немного похожа на нее, только никто другой этого не видит. ― Может быть, ― тихо сказала она. ― Я просто... ты уверена? Ты уверена, что он не причинит тебе вреда? Что у него... что у него добрые намерения? ― Он нахмурился, выглядя немного измученным. ― Я просто не понимаю, как ты можешь ему доверять... ― А ты мне доверяешь? ― Конечно. ― Тогда ты должен доверять и моим суждениям. Черты его лица смягчились. Он улыбнулся. ― Ладно. Но дай знать ― поговори со мной, если он... если возникнут трудности, ладно? Гермиона подумывала о том, чтобы связаться с Роном по каминной сети, но решила, что сначала отправит ему сову, чтобы дать новостям возможность улечься, прежде чем поговорить с ним. Через четыре дня после того, как она отправила письмо, Гарри подошел к ней в библиотеке, размахивая письмом в руке. ― Рон написал мне. Он требует, чтобы я наложил на тебя Ревелио, ― неохотно сказал он. ― Думает, что ты можешь быть под действием сильного любовного зелья или, что еще хуже, под Империусом. Гермиона весело улыбнулась. ― Я договорилась объясниться с ним сегодня вечером. Позже тем же вечером в гостиной огонь, зажженный Гермионой, менялся и искажался, пока не появилось лицо Рона. ― Привет, Гермиона, ― вежливо поздоровался он. Она была удивлена. Она ожидала, что он будет более раздраженным, возможно, сразу же разразится антималфоевской тирадой. За последний год враждебность между факультетами Слизерин и Гриффиндор ослабла, и на ее месте начали формироваться дружеские узы, и даже больше, но Рона не было рядом, чтобы испытать все это. ― Привет, ― ответила она. ― Итак, я прочитал твое письмо раза три. Никак не мог решить, шутка ли это, ересь или ты просто сошла с ума. Гермиона не смогла сдержать усмешки. ― Ничего из вышеперечисленного, ― ответила она. ― Все это правда, и клянусь, я никоим образом не заколдована и не подверглась Империусу. Лицо Рона исказилось в усмешке. ― Просто... Малфой. Я просто этого не понимаю. ― Он повторил слова Гарри. ― Я тоже, если быть до конца честной. Но это... это, кажется, произошло. И, похоже, это работает для меня... для нас ― пока что. Честно говоря, я... я счастлива, когда я с ним, и он искренне заботится обо мне ― Драко Малфой. Мы ведь говорим об одном и том же человеке, верно? И вот она уже в миллионный раз рассказала о человеке, которым теперь был Драко Малфой, которого так мало кто успел понять. На этот раз ее речь сопровождалась вопросами Рона, острыми и язвительными, на которые Гермиона старалась отвечать, напоминая себе, что все это исходит из чувства заботы. ― Что ж, ― сказал Рон, когда Гермиона наконец закончила. ― Я думаю, ты достойна лучшего. Намного лучшего. В его же интересах не причинять тебе вреда. Ты же скажешь мне ― нам с Гарри, ― если что-нибудь случится? Верно? ― Конечно, но я не думаю, что мне придется это делать. Рон коротко кивнул ― своего рода подтверждение, уступка, с облегчением поняла Гермиона. Последовала пауза, во время которой Рон поднял руку и потер затылок, как он делал всегда, когда чувствовал себя неловко или чего-то опасался. ― Мне тоже нужно тебе кое-что рассказать. ― О? ― Да. Я... эм... я тоже кое с кем встречаюсь. Сердце Гермионы забилось учащенно от волнения и любопытства. ― О? ― Да. Большая часть нашего обучения посвящена изучению маггловского мира. В частности, маггловских правоохранительных органов, а также национальной и международной безопасности. Папе это нравится ― он постоянно спрашивает о МИ-5. Таким образом они прикрепляют чистокровных к каждому магглорожденному в качестве своеобразной схемы наставничества. И мой наставник водил меня в маггловские пабы и все такое. И... однажды вечером я познакомился с девушкой. Она... она очень милая. Все... э-э-э... идет хорошо. Хотя она ничего не знает о магическом мире. Недавно я обратился в Отдел магического правопорядка за разрешением рассказать ей обо всем. Гермиона знала, что этот процесс был печально известен своей строгостью. ― О. Значит, между вами все серьезно. ― Да. Да. Я надеюсь, что к июлю мы получим разрешение ― я хочу привести ее на вашу выпускную церемонию. ― О, было бы здорово с ней познакомиться. ― Да. Да, здорово. Они проговорили всю ночь, обсуждая предстоящие пасхальные каникулы, учебу Гермионы и тренировки Рона, хогвартские сплетни. И, как ни странно, все было как в старые добрые времена. Но по-другому. И, возможно, так и должно было быть.

_______________

И снова целители порекомендовали Гермионе остаться с родителями на пасхальные каникулы. Хотя она и не была уверена, сколько еще сможет выносить их пустые лица и озадаченные взгляды, она не теряла надежды. Любовь, которую она испытывала к своим родителям, влекла ее обратно к ним, а в сердце все еще теплилась надежда, что, может быть, именно сейчас вернутся воспоминания, похороненные глубоко в их памяти. Драко предложил ей пожить у него, но Грейнджер отказалась, и он вернулся в Поместье, намереваясь каждый день отправлять ей сову. Не прошло и дня каникул, как случилось нечто странное. Гермиона помогала матери развешивать белье на веревке, когда миссис Грейнджер внезапно застыла на месте, уставившись на простыню, развевающуюся на ветру, прижав руку к сердцу и переводя взгляд с простыни на Гермиону. ― О! ― воскликнула она. ― У меня только что возникло странное ощущение ― словно дежавю. Мы развешиваем белье, но вы... вы были моложе и игрались с простынями. Сердце Гермионы екнуло. Она всегда так делала, когда ее мама развешивала белье, представляла, что простыни ― это ее собственный шатер ― может быть, королевский шатер на поле боя, и она носилась среди развешанных простыней, размахивая палкой, как мечом, отгоняя врагов. ― О, как забавно. Вы помните... есть ли что-нибудь еще, что вы помните? ― с нетерпением спросила Гермиона. Ее мать смотрела куда-то вдаль. Она медленно покачала головой. ― Только это... только... нет, нет, ничего особенного... ― и она побрела обратно в дом. Странных переглядываний и приглушенных шепотков было уже не так много, как раньше. Гермиона не была уверена, было ли это связано с тем, что они больше привыкли к ней, но не могла не надеяться, что, возможно, дело было в том, что она чувствовала себя более знакомой для них каким-то странным, неосознанным образом. Кроме того, Грейнджеры, казалось, гораздо охотнее проводили время со своей квартиранткой, чем раньше. Они приглашали ее обедать вместе с ними, готовить, гулять по выходным. А через несколько дней после эпизода с простыней Гермиона помогала отцу прибираться на чердаке. Он перебирал старые коробки и в одной из них обнаружил стопку детских книг: "Паутина Шарлотты", "Алиса в стране чудес", "Таинственный сад"... Гермиона не смогла с ними расстаться, когда стирала все следы своего пребывания в доме детства, и с тех пор забыла, что спрятала книги здесь. Отец в замешательстве смотрел на них. ― Не знаю, зачем они нам. Должно быть, хранили их для маленькой племянницы Хелен. Он просматривал содержимое, рассказывая о книгах по ходу дела. ― О, мне очень нравилась эта книга, когда я был мальчиком, "Ветер в ивах", а вот ― вот одна из твоих любимых ― от Беатрис Поттер. Тебе очень нравились иллюстрации к этой книге ― помнишь, у тебя была старая мягкая игрушка в виде кролика Питера? Ты никогда не хотела с ней расставаться... ― Отец остановился и уставился на нее, ошеломленный и озадаченный. Гермиона осознала, что затаила дыхание. ― Да? ― спросила она, желая, чтобы отец продолжил, надеясь вопреки всему, что его воспоминания еще не утеряны. ― Простите... Я не знаю... Я не совсем понимаю, о чем это я... Вы, должно быть, уже рассказывали мне, что вам нравятся книги Беатрис Поттер... И, как и ее мать, он покачал головой и продолжил разбирать книги. Но инциденты продолжались. Однажды, гуляя в саду, мать вспомнила, что лилии ― любимые цветы Гермионы. А когда однажды вечером на ужин подали жареного ягненка, отец намеренно не стал предлагать ей пастернак. ― Я знаю, что ты его ненавидишь, ― сказал он, несмотря на то, что Гермиона ни разу не говорила ему об этом с тех пор, как они вернулись из Австралии. Каждый раз Гермиона уговаривала, пыталась выудить из них воспоминания, но целители предупреждали, что если она будет слишком настойчива, то это может слишком встревожить, шокировать и заставить их разум снова скрыть воспоминания. Но инциденты продолжали происходить все чаще, по несколько раз в день. Затем, ближе к концу каникул, Гермиона с отцом возвращались домой после прогулки по Чилтернским холмам. Войдя в дом через заднюю дверь и пройдя на кухню, Гермиона обнаружила, что смеется над шуткой отца, смеется громко и жизнерадостно, заставив мать обернуться при их появлении. В легкомысленной непринужденности момента Гермиона забыла о своей сдержанности и не смогла удержаться, чтобы не сказать: ― Нет, пап, сними сапоги здесь! У мамы случится припадок, если ты занесешь грязь на кухню! Оба родителя застыли, разинув рты, и уставились на нее. Она отчаянно пыталась придумать объяснение, оправдание и ждала, что родители проявят растерянность или настороженность. Но этого не произошло. Вместо этого кружка с чаем, которую держала мать, выскользнула из ее рук и разбилась об пол. Она побледнела, схватилась за край кухонного стола и опустилась на стул, не сводя взгляда с Гермионы. Она протянула к ней руку. ― Доченька, ― изумленно прошептала она, ее рука дрожала. ― Иди сюда. Гермиона увидела это в глазах матери ― свет узнавания. Она неуверенно подошла к матери, услышав позади себя вздох отца: ― Боже мой. Она быстро оглянулась на него и увидела блеск в его глазах ― он тоже вспомнил. В ее сердце затеплилась надежда. Мириады эмоций выплеснулись и вылились в теплые слезы на ее глазах. Она взяла мать за руку, а отец встал рядом с ней. ― Все вернулось. Словно волна, ― удивленно сказала мать. ― Все вернулось. Но почему... что случилось? И весь тот вечер, за многочисленными чашками чая и ризотто, которое она помогала приготовить отцу, Гермиона рассказывала родителям о том, как и почему ей пришлось стереть их воспоминания полтора года назад, и обо всем, что с ней произошло с тех пор. Разумеется, это была отредактированная версия. Она избавила их от необходимости знать о настоящей опасности и страданиях, через которые ей пришлось пройти. ― Ой! Есть еще кое-что, что я должна вам рассказать! ― сказала она, когда они сидели в гостиной, уютно устроившись под одеялом, укрывавшим ее и мамины колени. Родители с интересом смотрели на нее. ― У меня теперь есть парень... и я бы очень хотела, чтобы вы с ним познакомились.

_______________

Целителей очень заинтересовало, почему воспоминания ее родителей вернулись так быстро. Они расспрашивали Гермиону о том, что изменилось за то время, что она провела с ними, и изменилось ли вообще что-нибудь. И после многочисленных вопросов, выдвижения гипотез и умозаключений Гермиона ответила: ― Ну, я полагаю, я была другой. Впервые с тех пор, как закончилась война, я... я стала прежней, более живой. До этого я была чем-то вроде оболочки себя прежней. ― Что ж, значит, так оно и есть, ― предположили целители. ― Раньше они, должно быть, не узнавали тебя, потому что ты была слишком далека от той, кем была раньше, от дочери, которую они знали. Как будто твои родители все это время знали, пусть и неосознанно. Знали, что ты не совсем в порядке, и уж точно знали, когда ты вернешься. И вот Гермиона вернулась в Хогвартс, окутанная уютом восстановленных воспоминаний своих родителей и теплым прикосновением Драко, который держал ее за руку, когда они шли по коридорам.

_______________

Утром второго мая девушки в спальне Гриффиндора потихоньку собирались. Атмосфера была размеренной и деликатной. ― Выглядит прелестно, ― прокомментировала Парвати платье Гермионы в какой-то момент. ― Спасибо. Затем, немного погодя: ― Тебе не кажется, что цветок в моих волосах ― это слишком? ― И снова от Парвати, которая теперь сжимала в руке букетик лаванды. ― Нет... выглядит нежно... очень даже неплохо, ― заверила Джинни. ― И к твоему сари очень хорошо подходит, ― добавила Гермиона в ответ на благодарную улыбку Парвати. Гермиона знала, как важны для Парвати подобные разговоры. И этим утром, особенно этим, они с Джинни прилагали особые усилия, чтобы произнести те слова, которые сказала бы Лаванда, если бы была рядом. Ведь сегодня была годовщина Битвы. Ровно год с тех пор, как Гарри превратил тело Тома Реддла в пепел. Год с тех пор, как пали многие другие. День памяти. Церемония проходила в саду, и гриффиндорцы отправились туда вместе. Подойдя к вестибюлю, группа безмолвно остановилась. Спустя мгновение вслед за ними в вестибюль вошла группа слизеринцев ― Драко, Пэнси, Нотт и Забини. Они остановились, увидев группу гриффиндорцев, которые молча смотрели на пятно на каменном полу под лестницей. Место, куда приземлилось тело Лаванды. После того как она пролетела по воздуху, как тряпичная кукла, и где ее растерзал Грейбек. Парвати прошла вперед и положила букетик лаванды на каменные плиты, прислонив его к стене. Цветы неуклюже и немного жалко прислонились к камню. Парвати, из глаз которой уже лились тихие слезы, протянула палочку и попыталась наколдовать стеклянную вазу, но ее рука дрожала, и заклинание получилось неуклюжим. Стекло тут же превратилось в песок, который кучкой рассыпался по каменным плитам. Но затем Нотт и Драко молча шагнули вперед, один из них наколдовал вазу, другой ― фиолетовую ленту, которая сама собой обвилась вокруг стекла, когда лаванда левитировала в него. Несмотря на то, что это было достойное подношение, оно все равно казалось каким-то карликовым на фоне огромных каменных стен вестибюля и в результате выглядело довольно жалко. ― Вот! Кто-нибудь, помогите мне! Гермиона обернулась и увидела, как Забини пытается не то толкать, не то нести к ним приставной столик. Конечно же, он все еще не мог пользоваться палочкой. Гермиона сразу поняла его намерение, да и остальные, похоже, тоже, потому что кто-то поспешил ему на помощь ― Симус ― и вместе они перенесли столик на место возле цветов. Забини поднял вазу и осторожно поставил ее на стол. Симус кивнул Забини в знак благодарности. ― Спасибо, приятель. ― Вот. Так-то лучше, ― с тихим удовлетворением произнесла Джинни, глядя на лаванду, распустившуюся в красивой вазе на столе. Пэнси склонила голову набок. ― Хм... чего-то все еще не хватает, ― сказала она. Она провела палочкой над столом, и на нем появилась темно-фиолетовая скатерть, расшитая серебряной каймой. Парвати смахнула со щеки слезу. ― Очень красиво. Спасибо, ― сказала она. Гермиона почувствовала, как чья-то теплая рука сжала ее, и поняла, что Драко подошел и встал рядом с ней. ― Ты в порядке? ― тихо спросил он. ― С тобой сегодня все будет в порядке? Гермиона улыбнулась ему. ― Да. Да, я действительно верю, что все будет хорошо.

_______________

С тех пор как они вернулись в школу после пасхальных каникул, друзья Гермионы постепенно свыклись с мыслью о паре Драко и Гермионы. Но Гермиона все еще чувствовала, что Гарри и Джинни, в частности, не совсем прониклись этой идеей. Она знала, что это вызвано беспокойством за нее, что они все еще не вполне доверяют Драко и его намерениям. Гермиона не была уверена, что может сделать что-то еще в данной ситуации, пока однажды вечером, когда она гуляла у озера с Гарри, Джинни и Полумной, со склона холма до них не донесся крик: ― Грейнджер! Гермиона! Все они остановились и обернулись, чтобы увидеть Драко, спешащего к ним с палочкой в руке, а Пэнси, Нотт и Забини бежали за ним. К удивлению Гермионы, на лице Драко играла нехарактерная для него ухмылка, и он энергично подпрыгивал. ― Грейнджер! ― снова воскликнул он, когда достиг ее. Он быстро кивнул остальным в знак приветствия. ― Смотрите! Она не смогла удержаться и широко улыбнулась. Это было так редко ― видеть его таким ― раскованным и незакомплексованным, позволяющим своим чувствам проявляться без всякого фильтра. ― В чем дело? Нотт подошел к Полумне и поприветствовал ее поцелуем в губы, а Забини с довольной улыбкой на лице засунул руки в карманы брюк. Драко глубоко вздохнул, поднял палочку в сторону озера и выкрикнул: ― Экспекто Патронум! Из кончика его палочки вырвался яркий свет и превратился в огромную сферу неземного белого цвета, гораздо большую, чем ему удавалось наколдовать раньше. Затем, к изумлению Гермионы, белый свет превратился в длинное гибкое существо, которое начало кружить ― ну, парить ― вокруг них. ― О! ― беспечно сказала Полумна. ― Это же выдра! ― Так вот что это такое? ― сказал Драко, держа палочку в вытянутой руке и не сводя взгляда с неземного существа, все еще сосредоточившись на заклинании. ― Я не был уверен. Мне удалось наколдовать ее всего несколько раз. Гермиона вспомнила, что Драко никогда не видел, какую форму принимает ее телесный Патронус. Она быстро взглянула на своих друзей. Гарри смотрел на это создание с легким недоумением, Полумна ― с тихим спокойствием, а Джинни ― с понимающей улыбкой на лице. ― Нет, все не так, это... ну, это... ― пролепетала Гермиона. ― Это точно выдра, ― сказала Джинни, весело ухмыляясь. Драко неуверенно взглянул на них, продолжая сосредоточенно поддерживать заклинание Патронуса, что у него получалось на удивление хорошо. ― У меня чувство, что я что-то упускаю. Есть ли что-то особенное в Патронусе выдры или что-то в таком роде? Повисло неловкое молчание. ― Я думаю, что в твоем случае, Драко, есть особый смысл. ― Тишину наконец-то нарушил мелодичный голос Полумны, когда она многозначительно смотрела на Гермиону, ее взгляд был неподвижен и пронизывающ. Гермиона не знала, что ответить. Она не пробовала вызывать Патронуса после выполнения их четвертого задания. Насколько она знала, форма ее Патронуса могла измениться. Она обреченно вздохнула, достала палочку и направила ее на зеркальную гладь озера, в которой теперь отражались красные и золотые лучи заходящего солнца. Она живо вспомнила тот день, когда открыла свои результаты по СОВ, и тот особый момент в Хогвартс-экспрессе, когда она смеялась вместе с Гарри и Роном, впервые ощутив крепкие, успокаивающие узы настоящей дружбы. И она почувствовала, как радость, счастье этих мгновений разгоняют кровь в ее жилах, заставляя сердце биться быстрее, чего она не чувствовала, когда в последний раз практиковала заклинание. ― Экспекто Патронум! ― выкрикнула она. Из ее палочки вырвался белый широкий и ровный свет. Она вспомнила улыбку матери и смех отца, выражение их лиц, теплое от узнавания и привязанности, когда они вспоминали о своем отпуске во Франции. Белый свет приумножился. Она подумала о Драко, о его прикосновениях и поцелуях, о его голосе, когда он признался ей в любви... Белый свет завихрился и замерцал, и вдруг из него появилась форма: выдра, очень похожая на выдру Драко, которая начала кружиться и плыть по воздуху. Она позволила себе мимолетную улыбку, радуясь тому, что ей снова удалось вызвать в воображении эту эмоцию: радость, ставшую видимой, превратившуюся в белый свет, который мерцал и переливался, что-то, что казалось неосязаемым, но было достаточно сильным, чтобы защитить от несчастий, которые могли снова и снова ломать человека. ― Ну. По-моему, они оба похожи на выдр, ― сухо заметил Блейз. Гермиона увидела, как Драко с изумлением раскрыл рот, глядя на их Патронусов, которые теперь кружились друг вокруг друга, подпрыгивая, словно в каком-то танце. Свет, создаваемый обоими заклинаниями, завораживал в угасающих сумерках. ― Как красиво! ― воскликнула Полумна. ― Что это значит? ― спросил Драко, его рука слегка дрожала. ― Они одинаковые. Что это значит? ― Ну, это значит, что вы оба... ― начала Полумна, но Гермиона прервала ее. Кто знает, какие дикие теории были у Полумны об этом малопонятном явлении? ― Никто толком не знает. Никто на самом деле не знает, что это означает ― это редкое явление, и оно плохо изучено. ― Но это определенно что-то значит, ― тихо сказал Гарри. Драко резко повернул голову в сторону Гарри, затем повернулся к ней и, наконец, опустил палочку, отчего его выдра растворилась в сумерках. Гермиона сделала то же самое. Они стояли, глядя друг на друга. На его лице по-прежнему читалось удивление, нотки надежды и счастья, которые он редко кому позволял увидеть. ― Что ж. Это было очень мило. ― Джинни наконец нарушила молчание. ― Но я проголодалась и не хочу весь вечер стоять и пялиться на вас двоих, смотрящих друг на друга. Не хотите пойти поужинать? ― Я в деле, ― ответила Пэнси. Джинни повернулась и начала подниматься по склону холма. Пэнси, Полумна, Нотт и Блейз последовали за ней. ― По пятницам у нас всегда яблочный крамбл, а это одно из моих любимых блюд! ― весело сказала Полумна вслед удаляющейся группе. ― Ты говоришь это о каждом десерте, который нам подают, Полумна, ― ответила Джинни. ― Полумна не верит в превосходства... ― Гермиона услышала, как Нотт ласково произнес это, прежде чем их голоса начали затихать вдали. Гарри все еще стоял, задумчиво переводя взгляд с Гермионы на Драко. ― Так вы идете? ― спросил он. Гермиона с радостью поняла, что это приглашение адресовано им обоим. ― Да, ― ответила она, шагнув вперед и взяв Драко за руку. И вот они быстро догнали остальных и под смех и свет заходящего солнца вместе поднялись по склону холма.