Часть 28: Как мы прячемся

***

Прошло два дня тишины, и тут у Инко зазвонил телефон. Это само по себе заставило бы её броситься за телефоном, но, сняв трубку, она сканирует идентификатор вызывающего абонента — это работа.  Что означает одно из двух. Во-первых, она нужна, всё больше людей хлынуло, жертв злодеев, которые внезапно разбушевались по всему городу, или дело в Изуку. Что они нашли его, что он там. Или он мертв… Но она не позволяет себе думать об этом. Она не откажется от своего сына, ни сейчас, ни когда-либо. Изуку сильный, храбрый, милый и решительный, и она не откажется от него. Он в порядке. Потому что он должен быть таким. Старшая Мидория нажимает кнопку вызова и подносит трубку к уху дрожащими руками.       — Привет?       — Мидория-сан? Это Токуда-сан, которая работает на ресепшене, Инко с ней приятельствует, если не сказать, что дружит. Но она на ресепшене, она бы не звонила, чтобы взять дополнительные смены. Нет...       — Эм... Да?       — Вы мать Мидории Изуку, верно?       — Да, — отвечает она, внезапно опустошение сжимает горло. Вот он, они нашли его. Её сын у них, но в каком состоянии? Она могла бы рационализировать, что если бы он был мёртв, то это была бы полиция или кто-то ещë, чтобы позвонить, но это не значит, что он не в тяжёлом состоянии. Он может умирать, пока она стоит здесь, он может быть на последнем издыхании. То, что мальчик всё ещë может быть жив сейчас, не означает, что он останется таким. Он может быть в коме, он может быть ранен, он может быть при смерти. Нет никакой другой причины, по которой он мог бы пропасть на несколько дней, а затем появиться в больнице. Но насколько сильно ранен?  И как?       — Да, я звоню, чтобы сообщить, что ваш сын у нас, он поступил несколько часов назад, и мы провели несколько тестов, всё перепроверили. Но как вы думаете, вы могли бы зайти и подтвердить его личность?»       — Подтвердить? — спрашивает она. Ее голос почти не слышно. Это значит, что Изуку не способен сделать это сам, тогда он, по крайней мере, без сознания. А что, если будет хуже?       — Да. Мы сможем дать вам больше информации, когда вы приедете, но мы просто хотели бы убедиться, что он действительно Мидория Изуку, прежде чем мы продолжим. Как вы думаете, вы могли бы прийти...       — Я буду там в десять, — быстро сообщает Инко и уже движется, хватая сумочку, засовывая в неё ключи, и к тому времени, как Токуда-сан соглашается, она уже на полпути к двери. До больницы всего одна остановка или около того, если она побежит, то сможет быстро добраться туда, успеть на следующий поезд, который отправляется через минуту. Работа не так уж и далеко. Когда она влетает в поезд, цепляясь за один из защитных поручней, слишком напряжённая, чтобы сидеть, еë мозг сходит с ума от возможностей. Она всегда преуспевала в этом, являясь, безусловно, чертой которую она передала своему сыну, как бы она не хотела этого делать. Самое очевидное объяснение этому — после рейда, внезапно появилось огромное количество злодеев, которые уклонились или сбежали от героев после краха. Эти злодеи бесчинствовали, и герои были растянуты, пытаясь поймать их всех. Рост преступности, нападений, драк… Изуку мог попасть под перекрестный огонь, попасть в руки этих злодеев. Но почему они только недавно еë вызвали? Если он был ранен в результате внезапной спешки или даже в том обрушении, почему они не вызвали еë раньше? Разве Токуда-сан не сказала, что они привезли его всего несколько часов назад? Но если Изуку привезли всего несколько часов назад, то где он был последние несколько дней? Почему его привезли только сейчас?  Образы заполняют ее мозг: похищения, увозы, еë маленький мальчик ранен и брошен где-то в одиночку. Без сознания и уязвимый, раненый и неспособный найти помощь. Плывущий по реке, где-то. Оставленный связанным и застрявшим в каком-то далёком логове злодеев. Брошенный и спрятанный, оставленный скрытым от любой помощи или героев на несколько дней… Все травмы, которые тот мог получить, катастрофически разворачиваются прямо у неё на глазах. Он может быть в коме, если он не может подтвердить свою личность, то он либо не может ответить, либо не в сознании. Любое из этих событий может указывать на травму мозга, неважно, незначительную или серьезную. Если у него травма мозга, сотрясение или что-то похуже? Что-то настолько плохое, что он не смог проснуться, чтобы они проверили его имя, что-то, что должно было ранить его настолько, что он не вернулся домой в пятницу. Но у него должны быть и другие травмы… Может, он что-то сломал. Может, он сломал ногу, бедро, колено, что-то, из-за чего он не мог ходить, не мог вернуться домой. Просто стрессовые переломы или чистый перелом? Если это серьёзный перелом, и он не получал никакой медицинской помощи в последние несколько дней, то есть риск инфекции, шока и ещë миллиона вещей, которые могут пойти не так.  Все ужасные вещи, которые могли случиться с Изуку, и она никак не может знать, что не так с еë малышом, все царапины, которые она должна перевязать, всю кровь, которая могла пролиться, кости, которые могли сломаться. Все синяки, которые надо было предотвратить. Инко не хочет заворачивать своего мальчика в пузырчатую плёнку, но, боже, если она не хочет, то могла бы просто завернуть его в одеяло и прижать к себе. Он сильный, он храбрый, но он всё ещë еë сын, и, чёрт возьми, Инко хочет защитить его так сильно, как только могла.  Раздаётся звон поезда, двери открываются, и Мидория отправляется в путь, бегая по улицам как одержимая; еë сын находится всего в нескольких кварталах, и теперь на еë пути уже ничего не может встать.  Двери раздвигаются, и Инко стоит в фойе зала ожидания, глядя в глаза Токуде-сан, которая что-то щёлкает за компьютером, стуча длинными ногтями по клавишам.        — Мидори...       — Где он? Ее ведут по коридору, Токуда-сан оглядывается по сторонам, крепко держась за лацкан еë пиджака, пока они идут по бежево-стальному помещению. Прежде чем она успевает что-то заметить, открывается дверь, и один из врачей, с которыми она иногда работает, Сидзука, выскакивает из помещения. Его тёмные глаза останавливаются на Инко, и, кивнув, Токуда-сан уходит, возвращаясь на свой пост за столом. Сидзука идёт вперёд, подходит к Инко, и она встречает его взгляд так твёрдо, как только может. Что-то тёмное назревает в еë груди, царапает горло, горячее и жгучее, но она борется с этим так хорошо, как только может. Ей нужно сосредоточиться, она сможет сломаться позже, но ей нужно добраться до Изуку прямо сейчас. В глазах Сидзуки есть что-то вроде вопроса, но Инко не думает, что она могла бы на него ответить. Ей нужно увидеть сына, нужно узнать, как он, или даже тот ли он, за кого они его принимают. Он всё ещë может отсутствовать, но она никогда не узнает, пока не пойдет к таинственному мальчику, лежащему без сознания в какой-то кровати, в какой-то палате этой больницы. Где-то, может быть, в этом коридоре, может быть, этажом выше, спит мальчик, который может быть, а может и не быть еë сыном.        — Проведи меня, — тихо просит она, но это достаточно ясно, как приказ. Сидзука кивает и поворачивается, шагая по коридору. У него ноги длинные, длиннее чем у неё, странная вещь, которую можно заметить, но ей нужно идти быстро, чтобы не отставать. Всё в порядке. Она справится. Два поворота налево, прямо по коридору, и она мысленно повторяет каждое направление, отмечая каждый знак, мимо которого они проходят. Ей нужно запомнить это, чтобы быть уверенной, что она сможет снова найти сына. Хотя это не имеет значения, на самом деле. Она знает эту больницу, знает еë достаточно хорошо, чтобы, как только она увидит его палату, узнает номер палаты, она сможет найти ту снова. Она знает планировку, знает расстояние, знает, как разделены и пронумерованы коридоры. Но подсчёт дверей, проверка знаков, повторение направлений в голове, всё это отвлекает еë, удерживает от катастрофизации и отключения. Ей нужно, чтобы еë голова была как можно более прямой. Они поворачиваются и оказываются перед закрытой дверью, шторы задёрнуты. На табличке пока нет имени, только номер инвентаря. Сидзука протягивает руку и вертит в руках папку, приколотую к двери, вытаскивая планшет с множеством бумаг. Он переворачивает первую страницу, просматривая следующий лист. Она знает, что там указаны имя и номер пациента, он подтверждает, что это палата предполагаемого Изуку. Она наклоняет голову, но он держит еë под углом, так что она не сможет видеть содержимое.        — Это... Он смотрит на неё и кивает. Протянутая рука, и дверь поворачивается, открываясь. У неё есть время, чтобы бросить на него взгляд, подтвердить, что ей разрешено войти, прежде чем двигаться внутрь. Он кивает, и в его глазах всё ещë этот вопрос, на который женщина пока не может ответить. Но она это сделает. Скоро она узнает ответ, сможет ответить.  Инко заходит внутрь, уже прокручивая в голове варианты того, что может еë поджидать. Если это Изуку, то невозможно сказать, насколько он ранен. Он стабилен? Он дышит? Насколько сильно он ранен и где? Как? Он умирает, когда она делает шаг вперёд, словно застряв в замедленной съёмке, словно пробираясь сквозь застрявшее и застывшее время, борясь с потоком чего-то, отчаянно пытающегося удержать еë подальше от постели сына. Но он может быть так сильно ранен, уверена ли она, что хочет это видеть? Увидеть сына, если он сильно ушиблен, сломан, изуродован, разорван на части или раздавлен. Она не может знать, насколько всё плохо, и кошмары уже преследуют еë последние два дня. Сколько ещë может преследовать еë, сколько графических и подробных образов может поджидать еë, когда она увидит его? Но, конечно, она должна смотреть. Конечно, она должна видеть, конечно, она должна пройти остаток пути, опознать мальчика в постели, впитать каждую последнюю деталь его. Независимо от тяжести его травм, она будет свидетелем. Если это кроваво, если это ужасно, если это смертельно, она увидит это. Если он умирает, она будет рядом с ним. Она была там в его начале, и будет здесь в конце. Она проживёт столько, сколько сможет, рядом с ним. Неважно, насколько он ранен, от царапины до сокрушительных и изнуряющих травм, она останется с ним. Она поможет ему исцелиться. Инко делает ещë один шаг. А что, если это даже не Изуку? Что, если они ошиблись, и это даже не еë сын, лежащий раненым на этих простынях. Что, если это вообще не он, и настоящий он всё ещë где-то потерян, раненый и сломленный или напуганный и потерянный или мёртвый и исчезнувший? Что она будет делать, если это не он? Что она вообще может сделать? Мидория преодолевает последний метр, имея возможность посмотреть вниз, рассмотреть каждую черту лица мальчика, бледность, травмы, волосы, повязки. Каждую крошечную деталь. И это Изуку. Это еë Изуку, чёткий, как ничто другое, забинтованный, но всё ещë максимально узнаваемый, его лицо, его волосы и каждая его частичка. Инко испускает слабый вздох — это он. Это Изуку. Она делает ещë один шаг вперёд, ещë не к его кровати, но всё же ближе, достаточно близко, чтобы втянуть его в еще большую ясность. Вот он, спокойно отдыхает в постели, бледный на простынях, настолько бледный, что его веснушки резко выделяются, что тёмные волосы наполовину исчезают на подушке. Кардиомонитор пульсирует ровно, хотя и быстро. Это нормально, у Изуку всегда был быстрый пульс в состоянии покоя. Она сканирует его жизненные показатели на мониторе, хотя они не так здоровы, как могли бы быть, не так идеальны, как ей бы хотелось, но они в пределах нормы. Он в порядке. Он в порядке... Она должна была пересечь комнату, потому что следующее, что она осознаёт, она рядом со своим сыном, стоит над ним, руки парят, когда она понимает, что не знает, куда прикоснуться, сможет ли она подхватить Изуку на руки. Она останавливается, чтобы впитать его, уверяя себя с каждым звуковым сигналом, что её сын жив и в порядке. Что он здесь, и она наконец знает, где он, видит его.  Но что именно не так? Его волосы, их, вероятно, сполоснули, локоны слегка влажные и слиплись, как и положено, но даже тогда еë взгляд цепляется за темноту на краях его висков, старую текстуру его волос. Они тусклые, грязные, даже если поверхностный слой крови или грязи был смыт. На голове повязка, кажется, самая толстая над глазом. Должно быть, это место его черепно-мозговой травмы.  Но есть ещë кое-что. Ещë травмы. У него на щеке синяк, и она может сказать, что он был тёмным раньше, но ему должно быть как минимум день или два, так как тот уже начинает желтеть, обесцвечиваясь от тёмно-фиолетового, который намекает на центр. Слабый ожог идет по линии его подбородка, но он не очень глубокий, и Инко может сказать по небольшой повязке, что дежурные врачи должны согласиться с ней, что это не серьезный ожог. Всё ещë ожог? Вниз по груди, но прежде чем халат действительно начнется, Инко может увидеть намек на еще одну повязку — большую, и судя по слабой форме под тонким больничным халатом, повязка продолжается далеко вниз к основанию ребер. Это ещë ожоги или что-то другое? На одной руке, той, что над одеялом, капельница, которая постоянно что-то вливает в его вены — физиологический раствор, если ей нужно было угадать. Он не обязательно выглядит так, будто его усыпили, и это была бы стандартная процедура, чтобы попытаться поддерживать его гидратацию. Выше на его руке, наполовину под коротким рукавом халата, есть еще одна повязка, хотя на этой есть слабое ржавое пятно, просачивающееся сквозь стерильную повязку. Так что это может быть более новая рана или что-то более глубокое, чем травма головы.  Его веки слегка дрожат.  Инко отступает назад, встречаясь взглядом с Сидзукой-сан, который всё ещë стоит, как часовой, в дверях. В его глазах остался есть намёк на вопрос, вопрос о личности Изуку, но когда она поворачивается, встречаясь с ним взглядом, начинает формироваться решение, вывод. Он знает. И теперь она знает, что, по крайней мере, некоторые из еë страхов сбываются. Изуку ранен, он здесь и ранен, и она не знает, как его вылечить. Следующий вопрос такой важный, тот, на который она не уверена, что действительно хочет получить ответ. Насколько он ранен? Он переворачивает страницу на своем планшете. Пальцы Инко чешутся вырвать технологию у него, она могла бы просто прочитать сама, узнать всё гораздо быстрее, но она не хочет рисковать быть удаленной из ситуации из-за "эмоций". Кроме того, может быть причина, по которой Сидзука пытается прочитать его ей, а не передать. Если это просто попытка смягчить удар, приглушить боль, отсрочить еë, то она может просто приветствовать это.       — Он пришёл к госпиталю несколько часов назад и с тех пор находится без сознания. Мы провели стандартные процедуры и тесты, проверили всё. Среди его основных травм — сильное сотрясение мозга, два сломанных ребра с правой стороны и стрессовый перелом правого запястья. Он также вывихнул левую лодыжку, но это можно исправить за несколько дней с помощью постельного режима. Помимо этого, он также имел дело с побочными эффектами значительного обезвоживания и истощения. Эти два фактора, похоже, являются основной движущей силой его текущего состояния. Но в остальном он настолько здоров, насколько это возможно, учитывая все обстоятельства. Он просто отрабатывает побочные эффекты от полученных травм. С ним всё будет в порядке. Инко медленно кивает.  Сидзука прочищает горло: — Дополнительные травмы включают в себя несколько небольших ожогов и ссадин на лице, кистях и руках. У него также есть небольшие растяжения мышц, но ничего не разорвано и не требует никакого ухода, кроме отдыха в течение нескольких дней. И... хотя у него серьезная рана на голове, по голове было нанесено несколько ударов. Хотя он, возможно, не получил сотрясения мозга от всех из них, было по крайней мере три травмы головы.       — И… вы сказали, он пришёл несколько часов назад?       — Да, он... сам дошёл к нам, — Сидзука неловко кивает. — Он пришёл в нашу приемную, по-видимому, дезориентированный, назвал свое имя, но с тех пор он был без сознания. Поэтому нам нужно было, чтобы вы подтвердили его личность. Инко борется с желанием пожевать губу, она уже много лет как бросила эту привычку, и сейчас она не хотела бы вернуться к ней.       — И сейчас он стабилен? Сидзука кивает.       — Могу ли я… могу ли я увидеть его карту? — заколебалась женщина.       Коллега замирает лишь на мгновение, прежде чем открепить карту и протянуть бумаги. Она берет те осторожно, как будто если они будут схвачены неправильно, то рассыплются прямо у нее на глазах, со всеми еë надеждами и мечтами. Он отступает, и зеленоволосая осторожно открывает их, просматривая информацию. Это не намного больше того, что тот уже говорил, но это приятно знать, имея что-то на будущее.       — Могу ли я... — начинает она, голос слегка надломан, предвещая слёзы, которые, как она уверена, скоро прольются. Инко зажмуривает глаза. — Могу ли я на минутку? Дверь скрипит, когда Сидзуке нужно выйти из комнаты, и раздается щелчок, когда ручка поворачивается и закрывается. Она крепко сжимает губы, не оставляя следов крови, и вдыхает, выдыхая через нос, пока не убеждается, что может удержать свой водопровод. В комнате пахнет дезинфицирующими и чистящим средствами без запаха, которые, по иронии судьбы, имеет свой безошибочный запах. Чувствуется лёгкий запах дезинфицирующего средства для рук и химиката, которым уборщики моют полы. А сзади — слабый запах железа, крови. Он не самый сильный, не самый отчётливый, но годы работы в больницах научили еë быстро это распознавать. Инко отходит к постели сына. Он почти спокоен, лицо расслаблено, веки едва шевелятся. В его плечах всё ещë чувствуется намёк на стресс, но она бы больше беспокоилась, если бы тот исчез. Это настолько часть Изуку в последние дни, что было бы странно видеть его без этого. Бинты резко облегают его лицо, а следы ссадин и ожогов на лице портят иллюзию спокойных, мирных снов. Он ранен. Мать осторожно проводит рукой по волосам сына, но те жесткие и цепляются за пальцы, текстурированные и высушенные в комки. Точно... У него, должно быть, в волосах значительное количество крови, даже если они были промыты. Тем не менее, как можно мягче Инко пытается убрать их с его лица, подальше от лба и повязки на виске. Она распутывает колтун двумя руками, стараясь не тянуть кожу головы. Это требует усилий, но это приятно, сосредотачивая её на чем-то другом, а не на очевидном. Слишком скоро ей удалось убрать худшую часть путаницы с его лба, но это только открывает больше травм, украшающих лицо, ранее скрытое его волосами. Синие, фиолетовые и жёлтые пятна на коже, очерчивая большие удары по его голове. Один немного больше, немного темнее по цвету, и есть намёк на красноту по краям, он слегка опух. Только этого, вероятно, было бы достаточно, чтобы вызвать у Изуку сотрясение мозга. Если одна из этих травм была перевязана, то она, вероятно, пустила кровь, то есть, это, вероятно, было главным зачинщиком его замешательства и состояния.  Женщина проводит пальцами по его лбу, скользя по цветам и шишке, наполовину касаясь их. Те заживают. Она не может понять, прошло ли значительное время между двумя обнаруженными синяками, размер травмы и серьёзность играют свою роль в различиях синяков. Но они определенно старше, чем несколько часов, когда её мальчик, по-видимому, принес себя сюда. Что имеет смысл, на каком-то уровне. Вот почему он не вернулся домой — травма головы, сотрясение мозга, усталость и спутанность сознания.  Остаётся вопрос, где и как он был ранен, а также кем. Знать, когда это было, полезно, но ей нужно больше информации. Почему Изуку сам пришёл в больницу, почему никто другой его не увидел и не помог ему? Почему ни один герой не помог, почему ни один герой не нашёл его? Если тот был способен ходить, дойти до помощи, достаточно свободен, чтобы идти и сбежать, то, конечно, герои были бы столь же свободны найти и спасти его. И вошёл... так говорил Сидзука, да? Он вошёл, его не привезли, не нашли без сознания в вестибюле или у дверей. Он был в сознании, чтобы самостоятельно дойти до больницы, исключая вероятность того, что кто-то его вынесет или высадит из машины. И несколько часов назад, тут есть погрешность, но всё ещë должен был быть свет. Достаточно светло, чтобы видеть, достаточно светло, чтобы другие люди могли заметить её сына. Так был ли тот перевезён тайно, подальше от посторонних глаз и помогающих рук, или же прохожие намеренно не заметили его, отвернувшись от и проигнорировав мальчика, хромающего по тротуару? Для обеих возможностей есть много последствий, но Инко делает ещë один вдох и всё подавляет. Будет достаточно времени, чтобы подумать позже, времени, чтобы расспросить рабочих, провести расследование и узнать. Придёт время, когда веснушчатый парень проснётся и сможет ответить на все вопросы, на которые ей нужно ответить. Будет достаточно времени для всего, что ей нужно позже, потому что теперь Изуку у неё на прицеле, она может видеть, как он дышит, может чувствовать, как его пульс стучит под пальцами. Она находится в комнате, наполненной звуками и визуальными образами, которые убеждают еë в том, насколько её сын живой. С ним всё будет в порядке, и она сможет задать свои вопросы позже. Он будет в порядке, он исцелится, он будет здоров позже, но сейчас всё ещë сейчас, и пока она держит Изуку на прицеле, тот всё ещë ранен и без сознания. Еë сын всё ещë ранен и лежит без сознания рядом с ней, избитый, обожжённый и сломанный. В незначительной степени, конечно, но тяжесть боли и травмы не отнимают от существования боли, которую он должен был чувствовать, боли, с которой он столкнётся, когда будет в сознании. Что пришлось пережить еë мальчику, почему ему надо было пережить всё то, что было нанесено ему, чтобы создать эти раны?  И как всё это должно повлиять на него? Игнорируя многочисленные травмы, как боль и травма играют свою роль в атаке на психику? Изуку милый, умный, храбрый, он сильный и выносливый, но он всё ещë подросток. Ему всё ещë только пятнадцать. И он может вынести только определённое количество, только определенное количество ран, которые может вынести любой человек. Есть предел, но достиг ли тот предела? Перейдён ли край? Сколько тот будет страдать, когда снова откроет глаза? Инко наклоняется вперёд и оставляет лёгкий поцелуй на его лбу, между синяками, где Изуку это никак не могло навредить. Поцелуй, чтобы тому стало лучше. Исцелить все раны. Как по волшебству, когда он был малышом, и поцелуй мамы заставил даже самое сильное поцарапанное колено болеть меньше. Слёзы прекратились бы, но только для неё. Но это реальность, и глаза еë сына не открываются волшебным образом. Он не просыпается чудесным образом, не исцеляется чудом. Парень продолжает спать, а она отстраняется, закрывая глаза, засекая интервалы между сигналами его кардиомонитора. Ничего страшного, она может подождать... 

~~~***~~~

Хизаши захлопнул телефон. Это был едва ли насыщенный событиями звонок, Шота всё ещë был подавлен, и желтоволосый вряд ли мог его винить. Просто был короткий обмен словами, формальности и ничего важного или многосодержательного между ними. Быстрая проверка, обмен неопределёнными планами и подробностями дня, короткие и отрывистые "Я люблю тебя", а затем щелчок, когда звонок оборвался. Ничего существенного, на полпути к утешению, но не совсем. Айзаве не становилось лучше, и Ямада вряд ли мог его винить. Чёрт, сам Хизаши не воспринимал всё это хорошо, а ведь именно его муж знал этого ребёнка, сопровождал, тренировал и дружил с ним месяцами. Он был для них обоих как собственный, и голосовому, конечно, было больно, но Шота был в заперти, так что они были уверены, что их ребёнок ушёл. Тот едва ли говорил что-то помимо стандартных слов, прощаний и приветствий, когда они входили и выходили через дверь, приглушённые ответы всякий раз, когда Хизаши пытался завязать разговор. Это было нехорошо. И сам мужчина встречался с этим парнем всего несколько раз, только один раз как гражданский, а не как герой с личевателем, и даже тогда это были лишь короткие обрывки слов, которыми они обменивались за несколько минут до того, как мальчик убегал в ночь. Он никогда не знал имени парня, никогда не знал, как выглядят его глаза без очков, скрывающих цвет, никогда не знал юмора и изобретательности, которыми так восторгался Айзава, только через информацию из вторых рук, только через случайно услышанные слова и украденные описания. Он так и не узнал своего ребёнка. И пока Шота оплакивает разорванную связь, что-то сильное, что расцветало месяцами, родительскую защиту, которая приходит со знанием, пониманием человека и характера, которое можно получить только при личном общении, радиоведущий боится, что тот разрушится под давлением. Он так и не узнал парня по-настоящему, но это не значит, что любил его меньше. Он никогда не разговаривал дольше нескольких минут, но боже, будь он проклят если бы не хотел бы этого. Ямада оплакивает разорванную связь, отрезанный бутон, тысячу возможностей того, что могло бы быть, воспоминания, которые так и не были прожиты, но он всё равно скучает. Общие моменты, близость, жизнь, которая у них могла бы быть. Время, которое он мог бы провести с ребёнком. Он мог бы по-настоящему заслужить доверие мстителя, мог бы заслужить его любовь, мог бы заслужить воспоминания, которые так ценил Шота, те воспоминания, которые заставляют того рыдать в подушку, сухие слёзы и подташнивание, когда он вырывается из того небольшого покоя, который Хизаши смог ему устроить. Внутренности зеленоглазого героя завязаны и скручиваются всё туже, перекрывая кровообращение в желудке, пока он не начинает истекать кровью, пока не начнёт задыхаться от крови и желчи, ползающих по его горлу. Грудь голосового героя болит, горит, пульсирует и пронзает, сжимаясь всё сильнее и сильнее, пока он не перестает быть уверенным, что вообще может дышать, пока он не становится полностью уверенным, что его сердце остановилось. Оно остановилось, и он — ходячий труп, слишком упрямый, чтобы рухнуть. Но он должен держать себя в руках. Он любит ребёнка, любит его, очевидно, если бы ему дали шанс, Хизаши заключил бы подростка в объятия и держал бы крепко, пока не сменились времена года и листья не опадут, не сгниют и не превратятся в ничто. Парень был бы в тепле, был бы там, мог бы быть в безопасном месте. Они с мужем мог бы быть отдушиной, куда можно было бы выплеснуть душу, безопасной гаванью, куда можно было бы завалиться и поплакать. Ямада мог бы быть отвлечением, чем-то весёлым, чтобы ребёнок оставался радостным и улыбающимся. Он мог бы быть отцом. Он никогда не думал о такой возможности до появления мальчишки, но он думает, что мог бы быть хорошим отцом. Он мог бы быть "папой" или "отцом". Он бы согласился на "отчим" или "па", он бы принял любое наименование, если бы тот его ему дал. Он был бы согласен, даже взволнован, если бы его назвали "Хизаши" или даже "Ямада". Он был бы согласен, это имелось бы в виду, что ребёнок достаточно много значит для их жизни, чтобы знать его гражданскую личность. Он мог бы даже быть "Заши", как его иногда называет Шота. Он бы принял что угодно. Он был бы в порядке, даже если бы его низвели до роли наставника или учителя. Он мог бы быть "сенсеем", он мог бы быть "Мик", он мог бы быть больше, чем просто "Сущим Миком". Он хотел бы чего-то, что подразумевало бы знакомство. Что-то, что означало бы, что знал ребёнка больше, чем просто передавал сообщения и мимолётные упоминания. Что парень знал, кто он, понимал, что о нём заботятся. Ямада думает, что мог бы быть хорошим отцом. Он мог бы быть феноменальным учителем, великим наставником, мог бы быть дядей или просто другом. Он думает, что он мог бы преуспеть, как бы его не воспринимали. Он бы вложил в это всё, ради своего ребёнка. Хизаши мог бы быть хорошим отцом. Может быть, не лучшим, может быть, не идеальным, но он думает, что мог бы быть хорошим. Но он не может быть связан со всем этим прямо сейчас, потому что он даже не знал имени парня. Он никогда не имел более чем одностороннего разговора с ребёнком, провел меньше часа в непосредственной близости от него. Он никогда не получал от ребёнка реального, искреннего ответа на вопрос, никогда не делился шуткой или временем или больше слов, чем только его собственные. Не то чтобы Шота... Шота знал того, любя месяцами. Дневной герой не уверен, что может оплакивать то, что могло бы быть. Он оплакивает ребёнка, оплакивает яркую звезду, которая была бесцеремонно подавлена, оплакивает улыбки, которые тот принес на лицо Айзавы. Скучает по коротким статьям, которые парнишка писал о них. Оплакивает милого, беспокойного линчевателя, которого он встречал трижды, оплакивает подростка, который умер слишком рано. Он может оплакивать человека, которого так любил его муж, оплакивать тот факт, что то умер и ушёл. Но он не уверен, что может претендовать на те же ставки, что и Шота. Он любил бы ребёнка до последнего вздоха, но тот никогда не знал его самого. У него не было истории, он не разделял время, слова и связи. Он опечален ребёнком, но чувствует себя виноватым за то, что пытался заявить о таком большом горе, о такой большой боли из-за чужой смерти. Имеет ли он право, когда он так и не узнал его? Имеет ли он право плакать о том, что мог иметь и не мог иметь, и обо всех путях, по которым мог бы пойти мир, если бы был добрее? Имеет ли он право проливать эти слёзы? Айзава раздавлен. Шота опустошён, и Хизаши нужно держать себя в руках, сохранять сосредоточенность и функциональность. Если он сломается, то некому будет заставить черноволосого героя спать, следить за тем, чтобы тот ел и пил, следить за тем, чтобы его муж заботился о себе. У Ямады есть обязанности, и ему нужно держать голову прямо, продолжать двигаться вперёд, продолжать следить за Айзовой, следить за тем, чтобы тот оставался живым, следить за тем, чтобы не развалился на непоправимые части. Кто-то должен делать звонки, кто-то должен оставаться на связи и быть в курсе событий, кто-то должен делать все крошечные детали, которые в противном случае могли бы остаться упущенными.  Поэтому Хизаши не может позволить себе сломаться прямо сейчас, потому что он просто не может. Желтоволосый кладёт телефон обратно в карман, поправляет воротник и идёт обратно к своей кабинке для записи. Не то чтобы кто-то мог его видеть, слушая шоу, но ему нужно поддерживать определённый уровень содержания, держать себя в руках, хотя бы на поверхностном уровне, поддерживать плавность и последовательность своей презентации. Если он развалится на поверхности, то люди будут беспокоиться только о нём, когда есть миллион более важных вещей, о которых нужно беспокоиться. Если Хизаши заплачет дома, то это будет просто ещë одной проблемой Шоты, ещë одним бременем на плечах, а его муж и так несёт более чем достаточно. Если Ямада позволит себе разбиться, то не будет ничего, что могло бы собрать их обоих. Выживших не будет. Поэтому он держит себя собранным, склеивает трещины, возвращает на место треснувшие осколки, глотает нарастающие крики и наклеивает на лицо что-то почти нейтральное. Всё в порядке. Хизаши потратил годы, обучаясь сдерживать свою причуду, чтобы не оглушить всех в близлежащем радиусе, избежать непоправимого ущерба для себя. Он научился сдерживать, как подавлять и заглушать крики, обуздывать свою причуду и сводить свой голос к минимуму. Это на самом деле то же самое, подавлять боль, слёзы и крики, сжимать их, разделять, сдерживать и затихать, пока он не сможет притворяться снова функциональным. Ему просто нужно держать себя в руках, и он будет в порядке. У него есть практика. Голосовой герой сжимает губы и считает в обратном порядке — трюк, которому он научился в детстве, а после размеренно и ровно вдыхает сквозь зубы. Он шипит, и сосредотачивается на этом звуке, пока не сможет медленно повышать и понижать его. Как вокальное упражнение, просто другое. Это рутина, это отработано и не требует много энергии, но это отвлечение, которое он полностью приветствует.  Ямада врывается в кабину через тридцать секунд после того, как они начнут вещание. Ему просто нужно сделать короткий отрывок, затем он может сделать паузу, чтобы подышать на улице, пока он снова учится мимике. Остальные работники могут заниматься всем программированием и управлять любыми звонками, которые они могут получить... Он делает глубокий вдох, наклоняется к микрофону и начинает говорить.       — Это радио "Put Your Hands Up", ведущий — Сущий Мик. Прежде чем мы продолжим нашу запланированную программу, мститель Цикада всё ещë не найден. Последний раз этого мстителя видели во время рейда на Мусутафу в пятницу. Если у вас есть какая-либо информация, имеющая отношение к этому делу, какие-либо наблюдения или обновления, пожалуйста, позвоните на нашу горячую линию. Это Цикада, 12 лет, зелёные волосы, защитные очки, куртка с крыльями. В сообщениях указано несколько травм неизвестной степени тяжести, ему может потребоваться медицинская помощь. Пожалуйста, если у вас есть какая-либо информация, пожалуйста, позвоните… Ведущий выключает микрофон и позволяет продюсерам включить запрограммированные песни. Он подождёт несколько минут и посмотрит, позвонит ли кто-нибудь, придёт ли кто-нибудь, чтобы сообщить, что у них наконец-то есть информация о ребёнке. Если кто-нибудь видел его, несмотря на все шансы. Если кто-нибудь знает что-нибудь полезное о линчивателе, любую информацию о том, почему тот был на рейде, какие-нибудь сообщения, какие-нибудь наблюдения, что угодно. Если кто-нибудь каким-то образом видел, как ребёнок-мститель выползает из-под обломков рухнувшего здания, если кто-нибудь наблюдал, если тот каким-то образом совершил дерзкий побег за несколько мгновений до того, как прогремели взрывы. Если у кого-нибудь есть что-нибудь. Но удачи не было. Он получил несколько звонков, когда впервые начал спрашивать информацию о своем шоу, но те не помогли вообще. Несколько человек позвонили и сообщили о том, что видели его, но всё за неделю до этого или даже раньше. Кто-то, кто думал, что видел, как он бежал внутри здания. Кто-то, кого ребёнок спас месяц назад. Кто-то, кто думал, что видел ребенка, но они были в Кансае, и когда они попытались описать Цикаду Хизаши, они перепутали все основные детали. Хуже всего были звонки-розыгрыши или звонки от людей, пытающихся получить какое-то денежное вознаграждение. Не то чтобы Ямада обязательно рекламировал его, он бы дал его, если бы думал, что это может помочь, но некоторые люди просто вбили себе в голову, что их ждут деньги, если они предоставят информацию. Только всё было либо слишком устаревшим, либо слишком явно сфальсифицированным, просто ещë один человек, пытающийся быстро срубить денег без какой-либо логики или расследования ситуации. В следующий раз, когда он попытался сделать объявление, звонков было ещë меньше. Может быть, 20, и всё по той же истории, что и раньше, лжецы, обманщики и устаревшая информация, ни капли полезной. Он даже не рассказал Шоте ни об одном из звонков, ну или Цукаучи. Честно говоря, смысла нет. В последний раз, всего несколько часов назад, когда он снова попытался, тишина. Никаких звонков. Абсолютно ничего, даже ни одного розыгрыша, даже ещë одной крупицы абсолютно бесполезной информации.  Через час раздался звонок, и Хизаши буквально вцепился и перепрыгнул через линию, схватив еë с каким-то алчным отчаянием. Но это не было связано с делом, ничего, связанного с Цикадой. Это был просто звонок, пытавшийся сделать заказ на песню. Они были вежливы и достаточно любезны, чтобы не ответить резко и коротко, когда Хизаши отчаянно спросил, есть ли у них какая-либо информация. Они сыграли песню после того, как закончилась предыдущая, и вот тогда Хизаши пришлось забиться в какой-нибудь укромный уголок, чтобы снова взять себя в руки.  Теперь он вообще не ожидает ничего особенного, но он не может позволить себе сдаться. Конечно, здание рухнуло, и, насколько всем известно, Цикада был там, но они не нашли тела. Они не нашли ничего, что могло бы доказать, что мститель мёртв, ничего, даже близко похожего на веские доказательства того, что их ребёнок погиб. Только косвенные доказательства. И хотя Шота уверен, а Хизаши верит в это немного меньше, он всё равно делает свои объявления и звонки. Остановиться было бы всё равно, что отказаться от ребенка, и он действительно не может заставить себя сделать это. Пока нет. Поэтому он будет продолжать говорить в безответную пустоту, подавляя слова, которые действительно хотят появиться, сдерживая дыхание и сохраняя нейтральное лицо. Он будет держать себя размеренным и прямым, не счастливым, не грустным, просто функциональным. У него есть работа, люди, о которых нужно заботиться. Он не может позволить себе начать скатываться сейчас. Но Мик позволит себе один момент, чтобы успокоиться, когда он встанет из кабинки и пойдёт в заднюю часть студии. Там есть несколько звукоизолированных комнат, недостаточно для его причуды, но достаточно для уединения при нормальной громкости. Он займет вторую, сделает двадцать минут и вздохнет размеренно, а затем снова появится. С ним всё будет в порядке.

~~~***~~~

Инко откидывается на спинку стула. Уже почти полночь, ей действительно пора домой, но она не может оторваться от своего мальчика и от мерно пищащих мониторов, которые вселяют в неё уверенность, что Изуку всё ещë здесь, всё ещë рядом с ней. Отдых звучит хорошо, но она не замечает окружающий мир, когда спит, она не хочет рисковать, упуская что-то важное, какое-либо обновление, момент, когда можно будет подержать сына за руку. Она могла бы пойти домой, но не пойдёт... Пока нет. Дверь скрипит, и женщина трёт глаза, садясь так прямо, как только может. Если она будет выглядеть слишком уставшей, они не дадут ей никаких новостей, не сообщат ничего, пока она не "отдохнёт хорошо". Что смешно. Полноценный ночной сон не облегчает тяжёлые новости, не смягчает удары. Если что и может сделать усталость, она может закалить спину и держать всё приглушённым, пока у неё не появится возможность всё переварить. Токуда входит в комнату, держа в руках что-то пластиковое, шуршащее при каждом шаге, хрустящее и шуршащее. Это упаковано в пакет, что бы это ни было, достаточно маленькое, чтобы быть почти полностью скрытым еë руками, когда она идёт, скрытое, по крайней мере частично, от взгляда Инко. Она знает эти пакеты, они раздавали их много раз. Это пластиковый пакет... пакеты, в которые упаковывают личные вещи после несчастного случая, после того, как кого-то привезли в экстренном порядке. Так что это, должно быть, вещи Изуку, что бы ни было в пакете. Немного, но что-то. Что-то, что даст ей подсказку, намёк на то, что случилось с еë сыном. Его местонахождение, его мотивы, всё, что может быть полезным, находится прямо в этом пакете. Это может быть просто излишняя одежда, но в этой сумке есть что-то немного больше, когда еë коллега подходит, сцепив руки. Большое и немного квадратное, сероватое, но внутри сумки также есть слабый слой грязи, который может портить внешний вид.       — Вот вещи вашего сына, — сообщает Токуда, протягивая сумку. — Они были с ним, когда он пришёл. Вы можете делать с ними всё, что хотите, но, пожалуйста, воздержитесь от того, чтобы что-либо здесь полностью разбрасывать. Они негигиеничны, и мы хотим снизить вероятность заражения. Инко кивает, она слышала и произносила эту речь уже сотню раз. Она знает, как это делается. Старшая Мидория осторожно берёт предметы, и Токуда неловко стоит перед ней.        — Мне ужасно жаль, — пытается она, и Инко рассеянно кивает. Она тоже знает эту часть, полуфункциональные извинения и утешения. Они никогда не казались по-настоящему искренними, когда она пыталась их донести, и сейчас они не стали лучше. — Я уверен, мне не нужно вам говорить...       — Я пойду домой через несколько часов. — Инко еë перебивает. — Я знаю, что сон важен, но я просто не могу... Та кивает и отступает, уходя из комнаты. Зеленоволосая изучает содержимое сумки. Там нет одежды, что само собой разумеется. Любая одежда на нём, должно быть, была биологически опасной, с кровью и грязью, ту, вероятно, сжигают или выбрасывают куда-то в отходы. Вместо этого внутри шуршащего пластика лежит просто среднего размера прямоугольный пакет. Он выглядит серым, но когда Инко просовывает руку в заднюю часть, кончики еë пальцев оказываются покрытыми пеплом и пылью. Она не узнаёт эту сумку. Это не что-то, что она сделала, а она обычно делает или переделывает любые сумки, которые Изуку носит для своих косплеев. Она знает, что не может запомнить все предметы одежды сына, но это кажется очень специфичной вещью, которую он должен был нести, когда пришёл в больницу. Женщина открывает защёлку и, удерживая всё в защитном пластике, осторожно открывает клапан и роется в содержимом. Сначала это пара ножниц — красные, думает она, под сажей на пальцах, и когда она копается, там оказывается ещë больше, идентичных пар этих вещей. Ладно... Далее — небольшая горстка... это пули-нёрфы? Инко вроде бы их узнаёт, хотя Изуку уже много лет не играл с этими штуками, с тех пор, как Кацуки перестал приходить.  Когда Инко снова лезет в сумку, еë пальцы натыкаются на что-то твёрдое. На мгновение она думает, что это могут быть еще одни ножницы, но когда ее рука обхватывает их, вытаскивая из сумки, они оказываются намного больше. На коленях у неё лежит небольшой ручной нёрф-пистолет. Сбоку есть скол, что-то в рукоятке выглядит слегка треснувшим, но в остальном он кажется целым. Целым... Это имеет смысл с нёрф-пулями, а не с ножницами. И зачем Изуку таскал с собой эти три вещи, когда на него... напали, или что с ним случилось? Зачем ему игрушечное оружие? Подняв нёрф и рассматривая его на свету у Инко что-то щёлкает в мозгу, что-то не совсем твёрдое и не совсем определённое, но достаточно реальное, чтобы задуматься.  Она оглядывается на своего раненого, бессознательного сына и снова на эту загадочную сумку с самодельным оружием. Что-то начинает формироваться в еë голове, женщина не уверена, нравится ей это или нет, против ли она или за, но это вполне возможно. Теперь ей просто нужно дождаться, когда проснётся её сын, чтобы она могла спросить его и разобраться во всём этом раз и навсегда. Инко наклоняется и оставляет ещë один лёгкий поцелуй на лбу. Теперь она не позволит, чтобы с ним что-то случилось, с ним всё будет в порядке. Он будет фантастическим, если ей есть что сказать по этому поводу. А она уверена, что так и есть.

~~~***~~~

***