Часть 27: Как мы спим

***

Тихо... Это первое, что Цикада действительно и по-настоящему осознал, когда проснулся.  Одна рука... под ней камень, и медленная ноющая боль в боку, скованность в суставах начинает распространяться. Его голова пульсирует, а он лежит там, неподвижно, пока боль не отступает достаточно, чтобы он мог думать. Она всё ещë там, тупая боль, которая растёт, когда он думает об этом, но он подавляет это, чтобы выяснить, что происходит. Темно... Тёмный и грубый камень под ним. Мидория поднимает руку, его рёбра болят, и он медленно тянется вверх, пытаясь избежать любых необдуманных или резких движений. Он ничего не чувствует, но затем его кончики пальцев едва касаются камня. Грубый камень, не острый, просто с ребристой структурой... ...как цемент. Как плита цемента, под которую он бежал и нырнул, когда мир начал разваливаться на части, как бетон, который разваливался вокруг него, как камень, который ударил его, пока он бежал... Но он всё ещë здесь. И тут тихо... Вот что он замечает, пока лежит там. Тихо... Он никогда не думал, что такая тишина возможна, но там просто ничего нет. Ни стрёкота электричества или огней, ни гудения машин, ни грохота поездов или автомобилей, ни болтливых голосов или приглушённых криков. Нет дождя, ветра или шагов, нет грома или птиц или чего-либо ещё.  Только его поверхностное дыхание, слегка отдающееся эхом в пустом пространстве, или в том, что он считает таковой. Единственный шум — это сам Изуку, один в темноте. Сердцебиение пульсирует в ушах. Оно громкое, слишком быстрое, и он чувствует его в шее и пальцах, что отдаётся в его крови.  Он, должно быть, действительно глубоко под землёй, раз ничего не слышит сейчас. И здесь, внизу, не должно быть ничего другого, раз он слышит только своё собственное дыхание. Парень не думал, что тишина может быть такой оглушающей. Здесь по-настоящему тихо, хотя не так уж и тихо, из-за того что он заполняет темноту своими неровными хриплыми звуками. Но если он задержит дыхание, а это становится всё труднее, тогда будет тихо. Тихо, в этом огромно-крошечном тёмном пространстве, которое полно бог знает чего, тишина, если он не будет издавать ни звука. Или могло бы быть тихо, если бы его сердце не колотилось в груди, угрожая сломать рёбра изнутри наружу, если бы кровь не звенела в ушах. Но в любом случае, кроме него, тихо. Тихо, и он в одиночестве. Должно быть, он пустой, и он должен быть большим, потому что он отзывается эхом, пока не заполнит пространство, и это так громко в его ушах. Или, может быть, он просто настолько привык к тишине в этот момент, что всё звучит как крик.  Но есть эхо, намёк на резонанс в этом пространстве, где слабый звук его быстро увеличивающегося дыхания звенит в тяжёлом воздухе. Момент, когда, если ему удаётся задержать дыхание, он всё ещë может услышать слабейшее эхо обратно к себе, более мягкое и тёмное, но всё ещë едва различимое.  Воздух тяжёло-влажный, почти, как будто воздух несёт с собой влагу, но всё равно прохладный, холодный на лице, кончик носа прохладный на ощупь. Его лицо почти стекло и онемело. Его щека болит...  Изуку поднимает тяжёлую руку и проводит кончиками пальцев по поверхности, на которой лежит. Это грубый, прохладный цемент, и он проводит пальцами по крошечным неровностям в земле. Всё верно, плита, под которой он укрывался, лёжа на земле, свернувшись калачиком. Да... Он всё ещë там? Мидория обводит землю, размышляя. Кажется, ничего не изменилось, не то чтобы у него было достаточно ментального пространства, чтобы воспринимать текстуры, пока он прятался, но, похоже, это то же самое место, где он потерял сознание, ровный и относительно целый кусок бетона. По крайней мере, это хорошие новости: он не поскользнулся и не упал из своего укрытия. Он всё ещë там, где был, когда потерял сознание.  Не то чтобы это ему действительно бы помогло в долгосрочной перспективе. Он не знал, где был, когда лишился сознания, и это не поможет сейчас.  Изуку дышит и осторожно вытягивает одну конечность за раз. Он напряжён, ему нужно быть осторожным, чтобы ничего не потянуть, но в то же время он боится того, что может обнаружить, когда полностью осмотрит свои травмы. То, что он всё ещë на том же месте, не означает, что ничего не произошло, пока он был без сознания, насколько он знает, часть его убежища могла рухнуть, а может, он просто не чувствует боли прямо сейчас. Одна рука, которой он уже двигал, вытянута так далеко, как он может, натыкаясь на камень. Он поворачивает запястье, оно идёт тяжело, суставы щёлкают, но в остальном, кажется, всё хорошо. Он проверяет другую руку, что-то саднит и тянет в бицепсе, но в остальном подросток чувствует себя хорошо. Кости, по крайней мере, должны быть целы.  Цикада вытягивает одну ногу, когда та визжит жалобами на движение, растягивая мышцу так быстро-медленно, как он может вынести. Наступает момент, когда что-то напрягается внутри его икры, и он останавливается, боясь, что что-то может сломаться или он вот-вот найдёт какой-нибудь ужасный пронзитель, но это разрешается само собой после трёх панических вдохов. Маленькое милосердие. Он вытягивается, и мышца жесткая, он не привык ею двигать, и есть слабое нытьё в его бедре и икре, но когда он осторожно поднимает и опускает ногу крошечными движениями, на самом деле ничего не болит. Ничего не сломано... Он в порядке! Линчеватель протягивает вторую ногу, а затем щёлкает пальцами, хрустя костяшками. Один палец болит, немного... Но болел ли тот до того, как ему пришлось прятаться? Это что-то новое? Он продирается сквозь свой мозг в поисках какого-то знака, какого-то воспоминания о травме, но всё, что привело к его окончательной потере сознания, это просто размытая мешанина из паники и адреналина, а также чудовищно ужасной головной боли, пульсирующей обычной и отвлечения от буквально рушащегося здания. В его памяти есть вспышки и клочья, моменты пронзительного страха, мигающий свет, яркие провода, свистящее движение, когда что-то рушится, сотрясение комнат, яростные глаза, огонь и падение. Крики, плач и боль, боль и кровотечение, и что-то похожее на огонь в его венах.  Изуку ёрзает, пытаясь перевернуться, может быть, перебраться на живот, но движение, попытка сменить положение посылают крошечный укол боли в голову. Точно... Что случилось, ещё раз? Мидория сглатывает, но горло першит, а рот сухой. Он пытается снова, прочищает горло, но сейчас он действительно не может глотать. Насколько он обезвожен? Забудьте об этом, как долго он здесь, на самом деле? Подросток смотрит вниз, туда, где, как он думает, находится вход в его маленькую пещеру, но там не так много света, который он может увидеть, если тот вообще есть. Точно... Так что либо уже ночь, либо он просто полностью зарыт. Так что... Это был... день, когда он вошёл в здание в первый раз, верно? Полдень? Сколько времени он был внутри, прежде чем оно рухнуло? Во сколько он сбежал, когда он оказался в ловушке? Была ли уже ночь к тому времени? Мидория пытается вспомнить, он клянётся, что старается изо всех сил. Но... Всё это немного запутано, размытые и тающие воспоминания, и он на самом деле вообще не уверен, когда именно убежал, прибежав сюда, чтобы спрятаться. Может быть, это было немного позже? Может быть, он был без сознания здесь, внизу, всего час или около того? Цикада протягивает руку, и мышцы издают слабый вопль неиспользования, а горло напоминает ему о невероятно раздражающей сухости. Это... он не специалист по обморокам, но такое ощущение, будто он был в отключке дольше, чем час. Ноги сводит судорогой, шея напряжена и болит, но парень просто не думает, что ему так повезло, если он отключился всего на короткое время... Изуку поднимает голову. Та пульсирует от движения, а он ругается в тишину и ждёт, пока это не утихнет. На самом деле это не так, но пульсация утихает достаточно, чтобы он мог игнорировать это и притворяться, что ему стало лучше. Точно... Он всё ещë в этой маленькой пещере, под обломками, верно? Вероятно? Так что он должен просто... выйти. Он должен выйти, а затем осмотреться, и затем... А что потом? Он не помнит, сколько этажей было в этом здании, или как низко он упал, он даже не знает, рухнуло ли то, на чём он лежал. В лучшем случае он всё ещë на несколько этажей под землей. Даже если он сможет выбраться, а комната вокруг него останется целой, лестница будет уничтожена, а лифт сломан. Как он должен был выбраться? И это при условии, что он сможет выбраться из своего убежища. На его укрытие могло обрушиться ещë больше обломков, заперев внутри, или на него сверху могло навалиться целое здание мусора. Даже если он сможет выбраться из маленького кармана, ему всё равно могут преграждать путь на поверхность буквально тонны бетона. Возможно, у него не будет возможности подняться обратно, не будет достаточно больших пространств, чтобы проползти. Нет выходов... Нет спасения... Мидория трясётся головой, пытается избавиться от беспорядка и сосредоточиться, но тут же жалеет об этом, когда его головная боль усиливается в десять раз, отдаваясь по его быстро увеличивающемуся пульсу. Раздается слабый, пронзительный вой, и это может быть Изуку, но его голова кричит, а он действительно не может сосредоточиться достаточно, чтобы думать и заметить источник. Ай... Чёрт...  Ему нужно... Ему нужно что-то, ему нужно что-то, он чего-то хочет, но его голова плачет, и он может плакать, а тишина нарушается быстрыми вдохами, рваными короткими вздохами с крошечными заминками на полпути, прерывистыми выдохами и более резкими вдохами, короткими и слишком быстрыми, тихими, но слишком громкими для тишины, окружающей его, заполняющей любую пещеру, в которой он находится, занимающей его крошечное безопасное пространство. Слишком быстро, это слишком быстро, он дышит слишком быстро, и это не может быть безопасно, не может быть хорошо, но он не может вспомнить, почему это плохо, и он не может думать достаточно, чтобы знать, что ещë он может сделать, знать, о чём он должен думать, вместо того, чтобы думать о том, как рушится потолок, вместо того, чтобы звенеть взрывами, вместо того, чтобы сотрясать группу и крушить стены, и темнота, поглощающая всё, и давящая тишина, и слишком много всего, и слишком много вообще ничего.  Нет... Нет. Ему нужно остановиться, потому что, что если воздуха не хватит? Что если он задохнётся здесь внизу? Что если это убьёт его, потому что он израсходовал весь свой кислород, потому что дышал слишком чертовски быстро и слишком чертовски много? Что если он перестанет, но задохнётся, потому что отравил воздух углекислым газом, забрал весь кислород и потратил его впустую, в конечном итоге медленно задохнувшись от собственных отработанных газов? Что если, что если..? И даже если нет, то что, если он начнёт гипервентиляцию? Что, если он будет дышать слишком быстро и слишком много и снова потеряет сознание? Он и так уже достаточно времени потерял, что, если он снова начнёт перенасыщать себя кислородом и потеряет сознание, а что, если он больше не проснется? Нет, нет, нет. Ему нужно перестать так сильно дышать, но мысли обо всех причинах, по которым ему нужно перестать задыхаться и хрипеть, только ускоряют это, только ускоряют темп. Он не может остановиться, не может замедлиться, ничего не может сделать, потому что его голова кружится и закручивается быстрее, чем он может дышать, все способы, которыми он может умереть, все способы, которыми это может быть фатальным, все причины и страхи, и он дышит слишком быстро, и его голова пульсирует, и он даже не уверен, что действительно дышит, его грудь болит, его рёбра не щёлкают, слишком поверхностно, но они болят, и у него кружится голова, и это слишком быстро, и ему просто нужно дышать, но он дышит слишком часто. Просто сделай это... один вдох за раз. Если ты можешь сделать один вдох, думай о следующем. Просто... дыши, малыш. Ты должен позволить себе дышать. Изуку вздрагивает и вдыхает так глубоко, как только может, вдыхает до тех пор, пока рёбра не смещаются, а грудь не болит, и задерживает дыхание. Затем, так медленно, как только может, он выпускает воздух. Ничего хорошего, голова кружится, грудь болит, и он всё ещë застрял здесь, он всё ещë здесь, всё ещë в ловушке и может умереть здесь, и... Просто попытайся дышать. Он вдыхает и задерживает дыхание, в то время как его легкие кричат ​​с жалобами и требуют, чтобы он выдохнул. Вот так, малыш. Просто попробуй дышать. Вдох и выдох. Когда ты не можешь думать, не можешь двигаться, потому что всё слишком темно или слишком много, просто сосредоточься на настоящем моменте, вдыхай, а затем выдыхай. И ты просто сосредоточься на этом, пока не сможешь двигаться снова. Мидория неуверенно выдыхает. Затем он считает до трёх и снова вдыхает. Задерживает дыхание на три. Выдыхает. Задерживает. Вдыхает. Выдыхает. Вдох. Выдыхает. ... Раз-два. Вдох-выдох. Хорошо... Он может... Он может просто дышать, прямо сейчас. Просто вдох и выдох, затем повторять это, медленно, снова и снова, пока его грудь не успокоится, а голова не утихнет до тупой боли, а рёбра не начнут щелкать взад-вперёд, как внутренний метроном. Это больно, но боль никогда не была чужой в жизни Изуку, скорее компаньоном, почти утешением. Постоянное ощущение, которое он мог бы почти притвориться, что делает это немного более нормальным. Он мог бы притворяться, но не будет.  Цикада прижимает кончики пальцев друг к другу, и тут же осознаёт липкую текстуру, покрывающую его руки. Он сгибает руки, и что бы это ни было, оно полностью покрывает его руки. Это... Не здорово, правда? Что это? Просто пыль от обвала? Или... Он может подумать об этом в другой момент. Он может обдумать последствия в один момент после, он не может полностью вспомнить источник, но ему нужно двигаться, прямо сейчас. Он должен выбраться из своего укрытия и попытаться осмотреться в поисках спасения. Ему нужно выяснить, как выбраться, где он находится и действительно ли он в ловушке. Он может подумать обо всём этом, когда он будет вне этого маленького пространства. Он не думает, что когда-либо страдал клаустрофобией, но стены вокруг него слишком тесные и узкие, и он хочет наружу, на открытый воздух, в открытое пространство. Пространство, чтобы дышать и быть, а не эта маленькая пещера из обломков. Сбежать... Ему нужно сбежать, ему нужно попасть наружу.  Изуку упирается руками в землю и медленно отталкивается назад, неловко вытягивая ноги за собой. Он хочет выбраться, но не хочет падать с уступа, если земля разверзлась за пределами его маленькой пещеры. Он отступает на дюйм назад, пока не перестаёт чувствовать камни по бокам, затем он упирается боком ботинка в бетон, вытаскивая себя назад на открытое пространство. Ладно... Он практически вырубился, но он тянет руку вверх, прослеживая край бетона над собой. Подросток должен делать это медленно, он не хочет двигаться быстро и удариться головой. Он не хочет накапливать еще больше травм головы.  Парень отползает назад, может быть, ещë на метр или около того, и медленно подталкивает себя вверх, напрягая плечи, всё ещë боясь, что натолкнётся на какой-нибудь щебень и поранится ещë больше. Но когда он медленно и кропотливо поднимается, ему ничего не мешает. Только открытое пространство, пустой воздух, пока он выпрямляется на последнем куске, может быть, немного быстрее, чем следовало бы, потому что его голова мгновенно протестует, почти отправляя руки из-под него обратно на пол. Только благодаря чистой настойчивости и упрямству Мидории удаётся оставаться в вертикальном положении, когда что-то приставляет раскалённую кочергу к его виску и это начинает колоть. Что, очевидно больно... Пока его руки трясутся, яростно дрожа под его весом, кудрявый переносит свой вес назад, пока не может больше уравновесить себя в сидячем положении, где он чувствует себя по крайней мере немного более устойчивым. Одна рука у его виска, и его кончики пальцев касаются спутанных волос, спутанных на его коже и черепе, текстурированных и жестких. Липких. Весь его лоб, нет, больше, чем просто это, когда он проводит неровные и липкие линии по его лицу, вниз по его вискам, по его глазницам и стекая мимо переносицы на его щеки.  Изуку поднимает руку, ощупывает свои волосы и остальную часть головы, кудри кажутся более жёсткими, чем обычно, странной зернистой текстуры, должно быть, от пыли, но с другой стороны, больной, где его шея была напряжена и где он лежал, его волосы липкие, слипшиеся и спутанные настолько, что он не может продеть в них пальцы, очень плотно упакованные. Липкие, как будто полусухие, комковатые, слипшиеся, застывшие… Сколько крови он потерял? Достаточно, чтобы покрыть его лицо, достаточно, чтобы покрыть и руки, он уверен, когда он сгибает пальцы и чувствует, как липкость покрывает пальцы. Зеленоволосый морщится и снова подносит руку к краю лица. Достаточно крови для всего этого, не говоря уже о крови в его волосах, сколько крови впиталось в землю, на которой он лежал? Сколько крови он потерял? Он чувствует головокружение, это от потери крови или от гипервентиляции, или от травмы, или от всех трёх, или ни от чего из вышеперечисленного? Он всё ещë истекает кровью? Волосы Изуку слегка касаются его висков... С какой стороны его ударили? Его пальцы касаются чувствительного места, и он почти ругается, когда новая волна боли, которая распространяется по его лицу, пронзает его щеку и распространяется в челюсть. Он морщится, отдёргивает руку, затем делает вдох и снова тычет в неё. Вокруг приподнятой шишки много засохшей крови, она пульсирует, и имеет немного запёкшейся и не полностью высохшей крови по краям, но это всё старая. Старая кровь. Она старая, она высохла. Парень больше не активно истекает кровью. Его пальцы находят грубую, слегка покрытую струпьями, но свежую рану на виске. Он морщится, когда ещë одна волна острой боли распространяется по его лицу. Хорошо... По крайней мере, он больше не истекает кровью? Это хорошо, правда? Что он больше не теряет кровь, даже если он страдает от побочных эффектов потери крови, то он больше не истекает кровью активно. Это не может быть плохо, по крайней мере? Изуку ощупывает свое лицо, и немного крови хлопьями падает ему в руку. Он вздрагивает. Движение кусает его за рёбра. Однако, это старая кровь. Засохшая, по крайней мере, в основном, хотя есть немного липкой на его боку, она почти вся высохла. Требуется некоторое время, значительное количество времени, чтобы немного крови высохло, и он находится в слегка влажной среде. Не невероятно сухой, по крайней мере. Час или больше. Если он предполагает, что он продолжал кровоточить еще немного после того, как потерял сознание, то это как минимум еще несколько часов, которые он был без сознания. И на его лице приличное количество толстых слоев крови, он чувствует, как она покрывает его лицо, когда его брови поднимаются, на его лице застыло напряжение. Это много свежей крови, сколько времени потребуется, чтобы та полностью высохла? Сколько времени потребуется, чтобы всё это высохло полностью, до ничего, кроме липких хлопьев на его лице?  Цикада здесь уже давно... Но как долго? Он обезвожен, конечно, его рот сухой, а губы потрескались, когда он провел по ним языком. Пыль покрывает его рот и тает в солёном металлическом привкусе. Обезвоженный, но он всё ещë мыслит более-менее ясно, или, по крайней мере, он на это надеется. Он может двигаться, и хотя его конечности затекли, а бок болит, он, похоже, не обезвожен до такой степени, чтобы стать недееспособным.  Если бы он был без сознания слишком долго, он бы умер. Напряжение от боёв в рейде и паника не подходят для хорошего рецепта обезвоживания. Оно ведь может убить за сколько, за три дня? Так что он не мог быть без сознания так долго. Даже два дня... это приводит к повреждению органов, обморокам и прочим вещам, верно? Итак... Может быть, он был вне Земли... меньше двух дней. Это хорошо. Больше, чем несколько часов, меньше двух дней. У него есть временные рамки. Временные рамки хороши, он может сузить их позже, выяснить точно, как долго он был заперт здесь внизу. Когда он на поверхности, он может проверить небо и увидеть, какое сейчас время дня... …конечно, это при условии, что он вообще сможет выбраться на поверхность. Что он сможет выбраться отсюда до того, как стиснет зубы. Такой побег вообще возможен. Мидория чувствует, как его глаза наполняются слезами, но он кусает губу и быстро моргает. Он не может рисковать потерей воды прямо сейчас, он не может плакать сейчас. Ему нужно сосредоточиться, ему нужно сбежать. Ладно... Как он сбежит? Может быть... может быть, герои всё ещë здесь? Может быть, герои обыскивают руины?        — А-алё? — начинает звать Цикада, или, на самом деле пытается. Его голос ломается и становится слишком грубым, слишком слабым, и пока тот раздаётся в тишине, он знает, что слаб. Он слишком тихий... Он сглатывает, но его горло пересохло, и он не может ничего сделать, чтобы это исправить. — Кто-нибудь... Он не может проецировать больше, чем раньше. Это бесполезно. Кроме того, это так тихо, если бы над ним всё ещë были герои, он бы их услышал. Слышал разговоры, слышал движение и движение и... звуки. Просто звуки, отличные от него самого. Это не было бы так тихо, что только его дыхание и сердцебиение издавали бы звуки. Он был бы не единственным шумом в пустой, гулкой тишине, обрушивающейся на него. Но ему нужно, ему нужно выбраться. Может быть... ...Инстинкт, накопленный за годы, подсказывает ему потянуться к карману. Позови героев. Герои всегда делают всё лучше, ему просто нужно позвонить на горячую линию, и его можно спасти. Он может позвонить им, и они спасут его, и с ним всё будет в порядке. С ним всё может быть в порядке. Ему просто нужно позвонить героям, позвонить Ластику, и тогда он снова сможет быть в порядке. Он будет в безопасности. Но на нем нет пальто, нет карманов. Его охватывает волна страха, он потерял свой телефон. Ему становится легче, когда он вспоминает, что никогда не берет с собой телефон, когда выходит на самосуд. Слишком боится его сломать. Но это не лучше. По крайней мере, если он его потеряет, то у линчевателя будет надежда найти его здесь, внизу, иметь возможность связаться с кем-то. Но мышечная память отправила его за дверь без телефона. Без спасательного круга. Без какой-либо внешней помощи, без возможности подать сигнал миру над ним, что он здесь, внизу. Он не может позвать героев. Он не может... Он не может позвонить своей маме. Он не может позвонить своей маме! Он не может сказать ей, где он, он не может сказать ей, как сильно еë любит, как он благодарен. Он не может позвонить и сказать ей, что он в ловушке, не может сказать ей, что был мстителем. Он не может слышать еë голос. Если он умрёт здесь внизу, как она узнает? Инко не знает, что он Цикада, она даже не знала, что он сегодня уходил из дома. Если его найдут, когда он будет мёртв, она не узнает, что это он. За исключением маленьких милостей и утешений. Хитоши знает, что он Цикада. Он может рассказать его маме, что случилось. Как только он увидит новости, он сможет ей рассказать. По крайней мере, тогда он не будет загадкой. Она узнает... И даже если новости не коснутся его вообще, есть шанс, что Сотриголова сможет рассказать ей. Он знает, где живут Мидории, он встречался с Инко. Ластик тоже может рассказать ей, что случилось. В этом есть некий уровень комфорта, в знании того, что его мама узнает. Знать, как он умер, знать, что он не просто сбежал, не был убит или исчез в ночи без каких-либо следов, ведущих назад, без каких-либо подсказок о его местонахождении. Она, по крайней мере, будет знать. Но это не останавливает его отчаянное желание, ненасытную жажду тепла и комфорта, призрак рук, ласкающих его собственные, отголоски воспоминаний. Он дрожит, ему холодно, а он только в майке. И эта мысль, тоска по теплу другого человека, мало помогает, словно насмешливое напоминание о том, как он одинок здесь внизу. Цикада проводит пальцами по бицепсам, может, для комфорта, может, для тепла, может, просто ради движения. Но это мало помогает, его пальцы всё ещë покрыты сухой, липкой кровью, кончики почти ледяные из-за плохого кровообращения, и единственная перчатка, которая на нём всё ещë, имеет совершенно неприятную текстуру из-за засохшей крови, пропитывающей еë. По ощущению, это грубость на его коже, и он вздрагивает, это просто неправильно, а затем его кожа словно покрывается мурашками, покалывает и достигает крещендо, пока всё, что он может сделать, это сорвать перчатку и бросить еë как можно дальше, в темноту. Его кожа всё ещë кричит, всё ещë настаивает на том, чтобы чувствовать себя неправильно'неправильно'неправильно, кричит, чтобы убрать плохую-неправильную текстуру прочь, прочь, и парень царапает, дёргает свою кожу, пытается убрать ощущение засохшей крови и царапающую, липкую перчатку на своей руке и на коже, царапает вверх-вниз, пока это не исчезнет, ​​но это не так. Это не исчезло, это всё ещë там, и его ногти кажутся неправильными, как будто их загнули назад, и ему нужно это тоже исправить... Подросток царапает ногтями вверх-вниз, и его кожа болит, вверх-вниз по его бицепсу, но жжение лучше, чем ощущение от перчатки, тянущей его кожу вверх, жжение предпочтительнее, чем это покалывающе-кричаще-неправильное чувство, которое танцует по его коже. Изуку впивается и тянет вниз ногтями, и это больно, совсем немного, но это нормально, это лучше. Это кажется лучше. Немного лучше. Может быть. Хорошо... Он в порядке... Он в порядке. Но с ним не всё в порядке, он застрял и может умереть здесь, внизу, он в ловушке, и у него нет клаустрофобии, но темнота давит на него, давит, толкает и рушит, и он умрёт здесь, внизу... Парень хватает ртом воздух и делает резкий размеренный вдох, вдыхая и вдыхая, пока легкие не заболят, а рёбра не выпадут, и не станет больно не выпустить воздух, тогда он снова выдыхает. И снова. Ему ведь нужно дышать, да?  У него болят рёбра, и даже та сторона, где они не сломаны, болит, на той стороне где он лежал, лежал на холодном цементе, который трясся, ломался и вибрировал, и шея болит, совсем немного, и голова болит, и рука болит, выше бицепса, и палец немного болит, и запястье странно ощущается, и лицо болит, всё саднит, и горло болит, оно слишком сухое, и даже нос болит, покалывая у самого кончика, пока... ...ох... Он снова плачет. Он не должен плакать. Плач только обезвоживает его. Плакать плохо, плач только причинит ему боль, слёзы быстрее обезвожат его и быстрее убьют, но все эти напоминания кажутся напрасными, поскольку Изуку снова и снова задыхается, и крошечная влага на ресницах превращается в неистовые рыдания, которые рикошетом отражаются от невидимых стен.        — Мама, — шепчет он, а потом снова начинает задыхаться, перестаёт выдыхать по какой-то причине, дышит ужасно часто, почему он не может отдышаться?       — Мама, — снова зовёт он, и нет ответа. Нет ответа, ничего, кроме его собственного голоса, слабо затухающего в темноте. Не то чтобы он чего-то ожидал, но крошечное эхо просто кажется издевательством над ним. Он так одинок, и это жалит так же сильно, как и всё остальное.       — Больно, — пытается он ещё раз, — Мама, больно... — шмыгает он носом, пытаясь остановить поток слез, поскольку его нос забивается и становится заложенным. — Мама, мамочка, пожалуйста, пожалуйста… Он не уверен, о чем молит, он просто знает, что в его груди что-то болит и кричит, ноет, тоскует и ощущает пустоту.       — Пожалуйста, — хрипло повторяет он и на мгновение задыхается, горло настолько пересохло, что он не может дышать, не может говорить.  Изуку шмыгает носом, резко и болезненно кашляет своим ноющим сухим горлом и откидывается назад, пока его спина не упирается в бетон позади. Это приятно, там зазубренный край, но тот не настолько острый, чтобы действительно причинить ему боль, он просто вдавливается в его спину, холодный, и он очень реальный. Он реальный, если не больше, грубый бетон у его позвоночника. Он реальный...  Мидория судорожно дышит, чувствует, как щёлкают его рёбра. Он может умереть здесь внизу... Боже, он действительно не хочет умирать здесь внизу, но он ещё не мёртв. Он ещё не мёртв. Он всё ещё дышит, он всё ещё думает, плачет и страдает. Он всё ещё жив, несмотря ни на что, буквально на всё, что с ним случилось. Он не мёртв, ещё нет. Правило большого пальца, когда вы попали в беду — оставайтесь на месте. Оставайтесь там, где вы потерялись, ждите, пока вас найдут. Если вы двинетесь, если вы уйдете, спасатели не смогут вас найти.  Но он здесь уже давно, по крайней мере, несколько часов, и не слышит никого поблизости. Если он не двигается... Что, если они всё равно не найдут его вовремя? Что, если им понадобится слишком много времени, чтобы разрыть завалы и найти его?  Он уже обезвожен, он всё ещë может двигаться, всё ещё думать пока... Если он будет сидеть и ждать, он рискует ещë больше обезвоживаться, ещë больше ослабляя себя. Если он решит двигаться через несколько часов, через день, то сможет ли он вообще? Сможет ли он всё ещë сбежать, если будет ждать? Может быть, ему просто нужно уйти сейчас. Убежать и выбраться, двигаться, пока у него ещë есть возможность. Сбежать, пока он может. Даже если сейчас побег невозможен, наверняка будет просто сложнее, если он будет ждать. Он ждёт и ослабляет себя. Цикада выпрямляется и щурится, разглядывая комнату вокруг себя. Света не так уж много, точнее, его вообще нет. Он не видит стен, если те вообще есть. В каком пространстве он находится? Оно всё пустое, или он просто в крошечном кармане пространства под горой щебня? Ну, он не может быть в полностью пустом пространстве, он смутно помнит, как гигантские плиты бетона рушились и крушились, когда он бежал... Слабое воспоминание о том, как он спотыкался, падал и полз, когда земля тряслась, как слышался звук сталкивающихся и бьющихся камней, трескающихся и крошащихся, разбивающихся вокруг него. Земля тряслась, его чуть не ударило, когда обрушился потолок. Он никак не мог оказаться в пустой комнате, но насколько он зарыт?  Если обломков слишком много, то он, возможно, даже не сможет выбраться из своего маленького пространства. Но если их достаточно, ровно столько, сколько нужно, все сложено вместе, то он, возможно, сможет выбраться, использовать обломки как гору, чтобы взобраться наверх, вернуться на поверхность. Если их больше, чем несколько кусков, то он может проползти по кускам, тогда их может быть достаточно, чтобы использовать для побега. В противном случае, мало что ещë он мог бы использовать для побега. Лестница... Он помнит, что лестница была уничтожена. Насчёт лифта, он не думает, что тот сможет подняться обратно по проводке, даже если шахта всё ещë цела, если кабели лифта целы, он не думает, что у кабины хватит сил сделать это.  Так... Так. Он может попытаться подняться. Он должен выбраться. Это всё, что он может сделать. Так что он это сделает.  Изуку поднимает руку над головой и медленно поднимается на ноги, вставая в положение стоя, хотя и с осторожностью, беспокоясь как из-за головной боли, так и из-за того, что может снова ударится головой. Если бы он только мог что-нибудь увидеть... Он инстинктивно тянется ко лбу, но пальцы просто скользят по задней стороне век, а не по прохладному стеклу очков, как он привык. Точно... Их нет. Почему их нет? Подросток теребит края своего лица. Какая-то часть его лица щиплет... Они порвались, почему? У него чувствительное лицо, на боку рубец... Лопнула резинка. Она порвалась, пройдясь по его коже, и она это сделала, потому что... потому что... Они сломались, потому что он отстранялся... отстранялся от злодея. Точно, да, вот так. Злодей схватил его очки, и Цикада отстранился, а очки сломались. Вот почему они исчезли. Есть ли шанс, что он сможет найти очки здесь, внизу, используя их, чтобы иметь возможность увидеть всё, что здесь происходит? Нет, скорее всего нет. Слишком темно, он даже не увидит их у себя под ногами. Поиски займут слишком много времени, и кто скажет, что очки где-то, где он вообще сможет их найти? Он потерял их на первом этаже. Вероятно, их здесь нет. Так что не судьба. Ему просто нужно выбраться. Вслепую... Это не проблема, он может просто... ощупывать. Или, может быть, ему надо продолжать лгать себе и притворяться, что всё это будет легко, и ползать вслепую через обломки здания, а также вертикально подниматься на несколько этажей без зрения для него действительно не проблема. Конечно, да. Хорошо... Веснушчатый возится с краем своего убежища — куском бетонной плиты, очерчивая угол и сторону... Почему бы ему не начать отсюда? Он поднимается, приседая и осторожно продвигаясь по наклонной плоскости, прощупывая еë ногами, прежде чем действительно перенести вес на ногу. Он подходит к краю плиты — самой высокой точке. Ладно... Так, может быть, метр или два вниз… и ещë сотня впереди. Хорошо. Это не... Это не невозможно, верно? Это всего лишь... два полтинника. А два полтинника — это на самом деле всего лишь десять десяток. А каждая десятка — это всего лишь пять двоек. И он только что поднялся на два метра. Это было не так уж и плохо! Так что ему просто нужно сделать это снова... ещë пять раз. А затем повторить это десять раз. Пять и десять не являются очень большими числами. Он сможет это сделать. Разбиение на разумные куски немного помогает, делая это менее пугающим, но Мидория не может полностью подавить щекотание страха в животе, когда он пытается ощутить и шарить в воздухе вокруг себя в поисках ещë одного щебня, чтобы подняться наверх. Вот, когда он вытягивается так далеко, как может, его пальцы касаются ещë одного зазубренного куска цемента, может быть, на уровне живота, если бы он стоял прямо. Парень шаркает в сторону, обхватывает пальцами край и осторожно подтягивается вверх. Его руки немного жалуются, но он просто рад, что те всё ещë справляются с работой. Он не может представить, как бы это было, если бы он повредил руки, или если бы он ждал слишком долго, чтобы обезвоживание лишило его подвижности. Это ещë одна игра в ощущение воздуха и ползание вверх к следующей ступеньке, к следующему куску бетона, и этот ближе и тоньше предыдущего, так что ему не нужно подтягиваться, вместо этого он может просто шагнуть. Это хорошо... Он должен попытаться сохранить свои мышцы и энергию как можно дольше.  Потому что если здесь много всего, может быть, всё это провалилось под землю. Может быть, до поверхности не хватит, чтобы он мог легко выбраться. Если там наверху пусто, ему придётся надеяться, что найдется что-то, с помощью чего он сможет подняться и выбраться, а это будет сложнее, он в этом уверен. Хорошо... Подросток пробирается вверх по ещë одному участку того, что могло быть потолком, судя по текстуре под кончиками его пальцев, и осторожно поднимается. Этот находится под более экстремальным углом, и его и без того тревожное сердцебиение учащается, когда он представляет, что будет, если он поскользнётся и упадет. Ха... Это неприятно, он это прекратит. Перестанет думать. Он может это сделать. Он может полностью перестать думать. Было бы неплохо, выключи он мозг, заставить о́рган остановиться. Заставь его просто замолчать.  Да... Хорошо. Изуку дюйм за дюймом поднимается по следующему куску обрушившегося пола, текстура шершавая под его ладонями, когда он слегка скользит назад. Его пульс учащается, снова стуча по нервам. Но есть крошечный кратер, в который он попадает ногой, и Изуку удается втиснуть в него носок своего ботинка и снова подняться. Он тянется, вытягивая кончики пальцев, ожидая, чтобы найти свой следующий шаг. Но вокруг него нет ничего в пределах досягаемости. Мститель сдвигается влево и продолжает шарить в темноте. Его предплечье сталкивается с чем-то более холодным и тонким, чем те куски бетона, которые он чувствовал до сих пор. Изуку обхватывает его руками, ощупывая материал — это металл. Может быть, это.. эм.. металлический каркас? Внутренняя опора конструкции здания? Независимо от того, что это, Мидория может пользоваться этим, чтобы ползти дальше. Вокруг основной рамы, рядом с которой он находится, есть и другие боковые части металлического каркаса, почти как удобная лестница. Они даже наклонены, так что ему даже не придётся подниматься вертикально наверх. Он начинает свой подъём. Надеюсь, это продлится какое-то время, это определённо легче, чем неуклюжий подъем по всем этим обрушившимся бетонным плитам. Во время подъёма его руки слегка жалуются, возможно, ему следует сделать перерыв, как только он достигнет конца металлической рамы, дать мышцам отдохнуть и убедиться, что готов к следующему этапу подъема. Насколько он высоко? Как долго он поднимается? На сколько этажей он вообще ниже поверхности? Если бы он только считал, когда падал, если бы он только мог вспомнить, как именно он упал, как он бежал, как он на самом деле оказался здесь. Помнить больше, чем просто размытый беспорядок из криков, плача и дыхания, выходящего резко, быстро и испуганно, дымку боли, притупляющую почти каждую мелочь. Теперь... теперь он, вероятно, поднялся довольно далеко от того места, где застрял, верно? Он должен был подсчитать, сколько он поднялся, через какое количество обломков. Тогда он, возможно, мог бы приблизительно оценить, насколько он высоко. Цифры... Он любит цифры, они имеют смысл, но у него сейчас болит голова, и он не может... он не может вспомнить, сколько он поднялся. Хорошо... Ну, он уже какое-то время ползает по этой раме, может, метров на пять? Может, больше? А до этого он уже какое-то время карабкался по обломкам... может, уже треть пути наверх? Двадцать метров? Тридцать? Меньше или больше? Весь бетон был под углом, и все они были разного размера... он пока ещë не знает, насколько высоко он находится. Ему остаётся только надеяться, что он движется быстрее, чем думает. Он просто надеется, что скоро окажется на поверхности.  Изуку тянется к следующему куску металла, но ничего не находит. Он немного шарит, надеясь, что просто пропустил его, может быть, тот немного выше или ниже, чем он думал, но там действительно ничего нет. Вместо этого, основной кусок просто заканчивается, зазубривается и скручивается в сторону. Будучи сломанным... Значит, это конец пути. Больше никаких лёгких подъёмов. Зеленоглазый вытягивает руку, там бетон, но тот слишком высок, чтобы плавно скользить по нему. Он сдвигается, поднимается выше на металлической раме и осторожно перекатывается на цемент. Правильно...  Мидория садится, но его лоб сталкивается с чем-то, внезапно в его глазах начинают плясать звёзды, чернота сменяется волнами красного и белого. Ой, чёрт... Ладно... Он поднимает руки. Это просто кусок бетона или металла? Нет. Это сплошной кусок щебня или цемента, грубый, по краям кусочки штукатурки. Он ковыляет, этому должен быть конец, где-то он сможет выбраться из-под него, перебраться и продолжить свой побег. Но кусок просто такой большой, что он не уверен, что где-то есть место, где он сможет выбраться из-под него. Это не может быть так, это не может закончиться здесь. Металлический каркас закончился, этот щебень завален и обвален... наверняка есть выход, наверняка он всё ещë сможет выбраться отсюда.. Здесь! Пальцы Цикады скользят по краю цемента, затем падают в воздух. Он закончился. Вот конец плиты, но достаточно ли места, чтобы вылезти? Сможет ли он выбраться? Он ощупывает эту большую трещину в цементе, но когда он проводит по еë краям, он может просунуть в неё всю руку. Хорошо... Он поднимает другую руку и умудряется просунуть обе в трещину. Парень ощупывает края, по его расчёту там достаточно места чтобы пролезть.  Медленно он сцепляет руки на краю бетона и подтягивается через трещину. Он делает это! Он собирается выбраться! Плечо задевает край цемента, и в панике парень встаёт, подтягиваясь так быстро, как только может. Что-то режет его плечо, но он свободен, он наверху. Он всё ещë может выбраться, он не застрял. Он больше не заперт под бетонной плитой. Он может сбежать. Всё в порядке, он в порядке. Изуку поднимается, полностью оказываясь на вершине нового куска мусора, и спотыкается, вставая на ноги. Это прекрасно..! Он шаркает вперёд , вытягивая руки и нащупывая новый кусок щебня, чтобы забраться наверх. Он делает шаг вперёд снова, затем отползает назад. Он чуть не свалился с края, чуть не упал обратно. Подождите... Он может видеть край, не очень ясно, но он может. Он может видеть слабые очертания, видеть, где он заканчивается, и когда он поднимает руки, он может различить форму своих пальцев, следуя движению, когда он медленно сгибает и хрустит костяшками пальцев. Он снова может видеть, есть свет, пусть и очень слабый. Свет сюда попадает. А если есть свет, то он должен приближаться к поверхности. Он приближается к побегу. Он сможет выбраться. Энергия переполняет его конечности, парень атакует подъем, ползая и подтягиваясь по обломкам, всё выше, выше и выше. Ему больше не нужно ощупывать и шарить, он, по крайней мере, может видеть пространство вокруг себя, и это значительно упрощает процесс. Он может прищуриться и различить формы вокруг себя, проверить, куда идти, на самом деле попытаться выяснить, куда бежать дальше, как он сможет подняться с максимальной эффективностью, ускориться и выбраться как можно быстрее. Он выбирается! Он сбегает! Мир вокруг него становится чуть-чуть более чётким, постепенно становясь светлее. Это не так уж много, но это куда лучше, чем подавляющее ничто, которое он видел раньше. Это как быть глубоко под водой, но свет просачивается к нему вниз, становясь всё сильнее и сильнее, пока он с трудом выбирается на поверхность. Скоро он сможет это сделать, скоро он снова сможет дышать... Он разобьётся о брешь на поверхности, он останется над волнами, он останется живым, он не утонет здесь... Изуку ползёт по следующему куску бетона, и теперь он может видеть, как пыль кружится на солнце, когда он поднимает пепел... Пепел? Он щурится на кончики пальцев, он едва может начать собирать запёкшуюся кровь на своих руках, но на его ладонях и пальцах есть пятна, и он трёт кончики пальцев друг о друга. Пепел груб на его пальцах. Он слегка принюхивается, присутствует слабый запах, похожий на дым, смог и опилки и что-то ещё, слегка плесневелое. Взрывы вызывают не один пожар, верно? Парню интересно, каково это на уровне земли. Очевидно, что здание рухнуло, но сколько сгорело? Как долго пожары пожирали остатки здания? Осталось ли хоть что-то от здания над поверхностью? Или всё рухнуло, обрушившись вокруг Изуку, когда он пытался укрыться? Полностью ли обрушилась основа, уничтожив всю конструкцию и опору? Это неважно, ему нужно выбраться. Он качает головой, сожалеет об этом и идёт дальше. Свет становится сильнее, и он обретает немного больше ясности, вглядываясь в полумрак окружающего его мира, поднимаясь по бетону. Он так близко... Он спотыкается и падает на колени. Его голова кружится, и хотя он может различить пространство вокруг себя, оно начинает кружиться, искажаясь и скручиваясь вокруг. Подросток закрывает глаза и откидывается на пятки, прикусывая губу, когда его желудок восстаёт против него, скручиваясь и переворачиваясь, а желчь ползёт вверх по краю горла. Цикаде удаётся сделать несколько грубых глотков воздуха, вдохов и выдохов, ему нужно взять себя в руки, он в порядке. Его голова пульсирует, но это не ново, он может игнорировать это, он в порядке. Живот парня резко скручивает, он дёргается в сторону и рвёт в сторону. Этого едва ли много, просто острая, едко-кислая и водянистая желчь, обжигающая горло и покрывающая язык ужасным привкусом. Он втягивает воздух через нос, зажмуривает глаза, борясь с тошнотой. Он не может... Его снова рвет. Его горло болит пока он кашляет, оно болело и раньше, слишком сухое, но теперь, когда кислота обжигает его вместе с желчью, это ужасно жалит, обжигая его горло. Он сплёвывает, во рту всё ещë есть немного желчи, и к сожалению, он ненавидит это, и он пытается выплюнуть этот вкус, снова и снова. Ощущение остаётся, и Мидории едва удаётся выработать хоть немного слюны, что является ещё одним напоминанием о его обезвоживании. Точно... Помимо его ненависти к рвоте, он действительно больше не должен этого делать, она обезвоживает человека, подросток почти уверен, что больше не может так рисковать. Ему нужно остановиться. Он прикусывает губу, и металлический солоноватость растекается по языку, а во рту появляется слабая песчанистость пыли.  Кровь неприятна на вкус, но это лучше, чем кислота желчи. Он жуёт губу, зажмурив глаза. Его желудок всё ещë жалуется, но ему лучше, он успокаивается. Он вдыхает через нос, но он чувствует запах рвоты, и это снова заставляет его желудок скручиваться. Понятно... Ладно, ладно, ладно, он может быть в порядке. Он в порядке. Кровь растекается по его рту, когда губа трескается, заливая язык солью. Это лучше... Немного... Изуку шатаясь поднимается, ему нужно двигаться. Его желудок всё ещë ноет, но он достаточно успокоился, чтобы не думать, что его снова вырвет. Он близко к поверхности, он просто знает это. Он должен снова начать подниматься. Ему просто нужно уйти от этого конкретного места. С ним всё будет в порядке. Кудрявый подтягивается к следующему куску бетона и плюхается назад. Он может перевести дух, он сможет дать отдохнуть своим конечностям и мозгу, воспользуясь шансом отдохнуть. Он не уверен, как долго там сидит, но по мере того, как темнота затягивает его зрение, а усталость пытается наложить на него руки, он выпрямляется. Он устал, но не может рисковать и засыпать здесь. Если он снова потеряет сознание, то кто скажет, что он сможет проснуться снова?  Он поднимается на ноги и продолжает подъём. Ему нужно выбраться, и он хочет этого. Солнечный свет становится немного ярче по мере того, как он продвигается вверх, пока у Мидории не получилось фактически увидеть солнечный свет, рассмотрев крошечный кусочек неба над собой. Оно облачное, слегка голубое с серыми полосками, пронизывающими крошечный уголок неба, который он мог различить. Изуку пользуется моментом и вглядывается в него. Это... Это небо. Это небо, там наверху, на свободе свет, это поверхность, это его спасение. Он на самом деле... он на самом деле почти там. Он близко... Он может на самом деле сбежать, он сможет на самом деле выбраться. Он на самом деле не думал, ведь небо казалось таким далеким, поверхность казалась недостижимой, но на самом деле она там. Она действительно там, сейчас. Он продолжает карабкаться вверх, пробираясь через обломки и мусор, преследуя свой маленький кусочек неба над головой. Оно так близко, что подросток почти может дотянуться и коснуться его, вырезать его для себя, поймать и прижать к своему сердцу. Небо начинает раскрываться, расти всё больше и больше, исчезать на мгновения, пока не вспыхивает снова, облачное и слегка серо-голубое, заполняя всё, что видит Изуку. Солнечный свет... он не мог его раньше видеть, но на самом деле темно, приближается ночь, может быть? Когда под обломками было совсем немного видимости, только намёк на солнце в темноте, свет казался намного ярче. Но когда его глаза привыкли, он оказался на самом деле темнее, чем подросток ожидал, теперь он может видеть гораздо больше неба. Цикада ползёт вверх, выше и на свободу, пока он не оказывается мучительно близко, пока небо над ним не становится почти сплошным. Он смотрит вверх, покачиваясь на каблуках, впитывая эти простор и пространство, впитывая, насколько они близко. Он действительно собирается сбежать.  Он ползёт вверх по ещë одному участку бетона, а затем разворачивается в приседе. Глаза широко раскрыты, он на уровне поверхности. Ну, почти, он, может быть, на несколько метров ниже уровня улицы, но он почти там. Он свободен. Он снаружи! Но он также находится только на крошечном куске камня, посреди пропасти. Когда он вбирает в себя то, что он может видеть, конечно, вокруг большие кучи мусора, щебня, но также вокруг него есть огромные, зияющие дыры, пропасти, рвущиеся обратно вниз в темноту. Он сейчас снаружи, и он не собирается возвращаться. Он снаружи... Мидория оборачивается, пытаясь разглядеть где ближайший кусок твёрдой земли. Куда ему направиться, куда пойти? Ближайшая уличная зона, которую он может видеть, всё ещë находится на приличном расстоянии, и на его пути есть более чем несколько валунов и блоков. Но он не может остановиться здесь.  Изуку выпрямляется, как может, щёлкает костяшками пальцев и расправляет плечи. Голова стучит, бок ноет, но он может пока это сдержать. Он знает паркур, он может выбраться отсюда.  Прыгай, приземляйся, карабкайся по краю обрушившейся стены, перелезай через металлическую раму, и вот он уже на улице, через всего один короткий прыжок. Линчеватель делает глубокий вдох, хрустят ребра, но он прыгает. Он ошибается, но когда ему вообще везёт? Он не смог приземлиться нормально, но делает всё возможное, чтобы перекатиться вперёд, перенаправляя импульс. По большей части это работает, он не падает назад, он в безопасности на улице, но его лодыжка болит, когда он пытается встать обратно на ноги. Цикада морщится. Ой... Ладно. Всё в порядке, ему больше не нужно подниматься. Теперь лучше, чем раньше, правда? Он хромает вперёд, пока не оказывается достаточно близко, чтобы опереться на стену переулка. При первичном взгляде, кирпичи изрыты и рассыпаются, но на самом деле, они действительно повреждены. Это из-за взрывов? Его желудок снова переворачивается, а голова кружится. Ладно. Изуку сгибается пополам, обхватывает руками живот, борясь с тошнотой. Он отказывается снова блевать. Нет, нет, спасибо, но ему было достаточно. Куда идти? Парень спотыкается, тяжело опираясь на стену. Он на мгновение колеблется, перегружая лодыжку, и врезается в кирпич, рёбра вдавливаются, и резкая волна черной паутины попадает ему в поле зрения. Он прикусывает губу, соль пропитывает рот, но он продолжает. Он должен двигаться. Он должен продолжать двигаться. Он не останавливался всё это время, ему просто нужно продолжать идти. Зеленоглазый просто хочет увеличить расстояние между собой и этим проклятым зданием, подальше от этих руин, подальше от своего погребения. Он хочет уйти, и он это сделает. Изуку не уверен, куда идёт, спотыкаясь по переулкам, извиваясь и поворачиваясь, пока он прокладывает свой путь через город, одной рукой опираясь на стены, поддерживая себя, а другой обхватив рёбра. Он, возможно, недостаточно дышит, на самом деле, он дышит довольно поверхностно, но всякий раз, когда он вдыхает слишком глубоко, его ребра болят так, что он хочет перестать двигаться, но не может себе этого позволить. Ему нужно уйти. Он уходит.  Пальцы кудрявого скользят по кирпичам, и он, спотыкаясь, выходит на открытую улицу. Темнеет, ведь солнце садится. Вокруг него не так много людей, он не думает, но на самом деле не смотрит. Ноги несут его вперёд, по тротуару, он неловко хромает, пытаясь удержаться ещë несколько минут. Земля под ним искажается, но Изуку сильнее прикусывает губу и толкает своё тело вперёд. Он поднимает взгляд и понимает, куда направляется. Он помнит маршрут — это место работы его мамы. Это место, куда она слишком часто его возит, это больница. Там его мама, он надеется. Боже, ему просто нужна его мама.  Подросток спотыкается, а автоматические двери с жужжанием открываются перед ним. Он ценит это, ведь не был уверен, что у него хватит сил сделать это самостоятельно.  Голубовато-флуоресцентные огни жужжат на него, и Изуку не уверен, что он когда-либо был более благодарен за что-то столь непрерывное, столь непохожее на сокрушительную тишину рухнувшего здания. Свет искусственный, и люди двигаются в его периферийном зрении, приглушённом бормотании и еле слышных разговорах, и здесь далеко не тихо. Есть люди, другие люди. Он больше не один. Мидория делает шаг, хромая вперёд, к столу, леди за ресепшеном занята телефоном. Он смутно узнает еë, она была на дежурстве секретаря, когда он в последний раз приходил с мамой. Он не помнит еë имени. Он спотыкается, лодыжка саднит, а земля под ногами колеблется. Ладно. Хорошо... Он хромает и добирается до стола. Женщина заканчивает что-то на своем телефоне, поворачиваясь к компьютеру, прежде чем еë взгляд натыкается на его собственный. Подросток наполовину падает вперёд на приподнятый край стойки регистрации. Он упирается одним предплечьем в стойку, тяжело наклоняясь. Глаза женщины слегка расширяются.       — Здравствуйте, — выдавливает он. — Ме... Меня зовут Мидория Изуку. Не могли бы вы позвонить моей маме? Он мог бы сказать ещë что-нибудь, может быть, номер телефона своей матери, может быть, повторить своё имя или даже объяснить, что с ним случилось, рассказать о своих травмах и подозрениях. Но голова у него гудит так, что становится трудно даже связно думать, не говоря уже о том, чтобы говорить, и весь адреналин, который циркулировал в его жилах последние несколько часов, быстро иссякает от облегчения, а комната движется вокруг него, борясь с его усилиями не заснуть и оставаться в сознании.       — Я... Можешь повторить? — спрашивает она, или, по крайней мере, он думает, что она так говорит. Парень моргает, сильно.       — Меня зовут Мидория Изуку, и мне очень жаль, но я думаю, что я... Он не уверен, что успеет выговорить остаток предложения, прежде чем его ноги откажут, и он рухнет. У него есть время надеяться, что он не ударится рёбрами или головой по пути вниз, когда тьма снова нахлынет, чтобы забрать его. По крайней мере, он наконец отдохнёт...

~~~***~~~

***