Глава 7. Виски

      В мягком свете свечей стеклянная бутылка сияла глубоким янтарным блеском, напоминавшим цвет расплавленного металла. Последние капли виски на дне улавливали и преломляли свет уличных фонарей, отчего по влажной внутренней поверхности пробегала непрерывная, дрожащая рябь отражений.       Северус сидел неподвижно, полностью растворившись в тягучем потоке собственных мыслей, и смотрел на бутылку, открытую им этой ночью. Приятное онемение в голове и тяжесть, разлившаяся по телу, приносили странное, почти утешительное облегчение.       Если бы только это ощущение могло остаться навсегда…       В открытое окно проникал ледяной, пронизывающий до костей воздух, но Северусу было всё равно. Он почти наслаждался тем, как ветер скользил по коже, оставляя за собой звенящую пустоту. Возможно, судьба всё же сжалится над ним и он просто замёрзнет насмерть этой ночью. Смерть виделась ему избавлением, причем не только от той жалкой жизни, которую он уже прожил, но и от той, что ещё только предстояла.       Собственная спальня, обычно вычищенная до стерильного блеска, теперь напоминала поле боя. Если кабинет Дамблдора он всего лишь разгромил, то здесь стёр всё до основания, будто силился уничтожить саму реальность, вмещавшую его существование.       Он потерял счёт времени. А возможно, и самого себя.       Северус глядел на луну, величественную, ослепительно белую, окружённую серебристыми ореолами, и снова задавался вечным вопросом: становится ли человек частью этого звёздного великолепия после смерти?       Он воображал себя парящим в безмолвии, легко ступающим на холодную, безгласную поверхность луны. С небесной высоты он смотрел бы вниз и думал: «Как же всё это теперь далеко от меня…»       — С Рождеством, — тихо проронил он, поднимая хрустальный бокал и чокаясь в одиночестве с одной лишь луной, единственной своей спутницей.       С Рождеством, да уж… — мысленно прибавил он с холодным сарказмом. Ни одного по-настоящему счастливого Рождества за последние годы он припомнить не мог.       В последний раз…       Перед внутренним взором вспыхнули зелёные глаза… глаза Лили. Он видел их с такой ясностью, будто это случилось вчера. Последний раз он улыбался на Рождество двадцать с лишним лет назад.       Маленькие, изящные руки Лили протягивают ему деревянную коробочку — внутри маггловские часы, старинные, но с удивительной деталью: на стрелках — тонкая инкрустация из изумрудов. Она сама зачаровала их так, что камни начинали светиться ярче по мере приближения особенных дат. Она внесла туда Рождество. Его день рождения. Их встречи в долине.       Лили всегда любила Рождество.       Он всё ещё мог, пусть на краткий миг, ощутить ту странную, неумелую радость, что тогда наполнила его. Вспомнить, как её лицо сияло, как рыжие волосы ловили свет, как он смотрел на неё — на девочку, в которую когда-то был влюблён.       Северус поднялся со стула, пошатываясь, и, с трудом переступая через разбросанные повсюду вещи, медленно пробрался к полке, где хранились его самые дорогие книги.       Подняв палочку, он тихо прошептал:       — Lilium Flox.       Кончик волшебной палочки коснулся корешков, аккуратно выстроенных в определённом порядке. Названия складывались в слово — ЛИЛИ.       Книги словно ожили: медленно сдвинулись в стороны, открывая за собой тайное углубление в стене. Там стоял старый, потемневший от времени футляр.       Он взял его дрожащими руками и осторожно открыл.       Часы остановились в тот самый день, когда умерла Лили. С тех пор стрелки так и не сдвинулись.       Изумрудные камни — цвета её глаз — утратили блеск и стали прозрачными, словно бесцветные алмазы: холодные осколки света, лишённые жизни.       Под часами лежала записка.

Дорогой Сев, 25 декабря 1974

С Рождеством!

Вот и ещё один год нашей дружбы позади. Спасибо тебе за все разговоры, за поддержку и помощь с зельями — без тебя это было бы намного сложнее.

Помнишь, что ты однажды сказал?

«Я хочу поймать время, удержать его между пальцами… Но не могу. Поэтому лучше просто помнить: особенные моменты нужно беречь».

Думала, что эти часы тебе понравятся, ведь ты так одержим временем и его мгновениями.

Не забывай, Сев, жизнь у нас одна, и мы лишь часть огромной истории, которую даже не всегда можем понять.

P.S. Не забудь добавить в них важные даты — например, нашу выпускную церемонию! Осталось всего три года, а учиться нам предстоит много!

С любовью,

Лили.

      Он сжал часы в руках — осторожно, почти трепетно. Всё ещё помнил, как Лили касалась его запястья, застёгивая ремешок, как с улыбкой добавляла новые даты — те самые, что нужно хранить в памяти.       Слёзы свободно текли по его лицу, и он даже не пытался их остановить.       Он любил её… любил так, как умеет любить только человек. Это была чистая, настоящая любовь.       Она тоже любила его — в этом он был уверен. Возможно, не так, как он мечтал. Он никогда не чувствовал, что она видела в нём больше, чем друга…       Но для него это значило всё.       Даже родители никогда не давали ему того чувства значимости, той настоящей дружбы, которую он обрёл в Лили.       Это было последнее Рождество, когда он получил от неё подарок. После этого — он совершил страшную ошибку.       Позволил гордости и гневу взять верх.       Назвал её грязнокровкой.       И самое прекрасное, что когда-либо было в его жизни, ускользнуло от него — словно вода сквозь пальцы.       Её глаза преследовали его каждый день с тех пор, как появился Поттер.       Это было мучением.       Постоянным напоминанием о безжалостных ошибках прошлого.       О том, что по его вине Лили и Поттер погибли от руки Волан-де-Морта.       О том, как жестоко обошлась с ним жизнь: плод союза двух людей — того, кого он любил больше всего, и того, кого он ненавидел сильнее всего — теперь жил в одном человеке.       И теперь этот мальчик должен умереть.       — Прости меня, Лили, — прошептал он. — Прости, что не смог его защитить. Прости, что не сумел искупить свои грехи…       План Дамблдора мог сработать. Но для этого потребуется жертва. Все должны будут что-то отдать — Альбус, он сам, Поттер… Грейнджер.       Он аккуратно положил часы обратно в футляр.       Разрушение — вот что он оставлял за собой. Куда бы ни шёл, что бы ни делал. Казалось, это и был его путь на этой земле: идти вперёд и разрушать всё, к чему прикасался.       Это становилось невыносимым.       Нужно было отвлечься. Отвлечься от того, что он уже знал. От того, что ему предстояло совершить.       Он должен был чувствовать, что приносит хоть какую-то пользу. Что ещё способен спасти — не мир, не идею, а хотя бы одного человека. Что в нём осталась не только тьма. Что он не до конца утратил то, что делает человека человеком.       Он вышел из комнаты, ведомый чёткой целью.       Дверь скрипнула, и перед ним предстала домашняя эльфийка, аккуратно раскладывающая бальзамы и зелья на тумбочке в небольшой, почти стерильной гостиной.       — Господин Снейп, сэр, — пропела она, делая глубокий поклон, почти касаясь лбом пола.       — Фриски, как чувствует себя мисс Грейнджер? — спросил он, бросив беглый взгляд в сторону комнаты, где лежала девушка.       Горло внезапно обожгло — возможно, от виски, который всё ещё не успел выветриться из крови.       — Фриски только что сменила простыни, сэр, — отозвалась эльфийка, едва не подпрыгивая от старательности. — Мадам Помфри ушла ужинать вместе с профессором Макгонагалл и оставшимися учениками, сэр, — она сделала небольшую паузу. — Директор велел всем спуститься в Большой зал, сэр. Но Фриски останется. Фриски будет ухаживать за мисс Грейнджер, пока вы празднуете Рождество с остальными.       — Ничего подобного, Фриски. Передай директору, что пусть празднует без меня. И пусть не вздумает тревожить меня своим сморщенным, безобразным лицом этим вечером. Я останусь на дежурстве с мисс Грейнджер. Свободна, — коротко приказал он.       Эльфийка снова поклонилась — ещё ниже, почти до пола, и это только сильнее раздражало. Он не стал говорить ни слова — лишь устало поднял руку и едва заметно махнул, отпуская её прочь.       Когда он остался один, молча вернулся в кресло у её постели.       Он позволил себе просто… смотреть на неё.       Грейнджер сильно изменилась за эти шесть лет. Её волосы раскинулись по подушке — теперь они казались гуще, мягче, послушнее. Не такими, как тогда, когда он впервые её увидел: шумная, неугомонная девчонка с вьющимся хаосом на голове, скорее дикое существо, чем дисциплинированная ученица.       Сейчас, в тёплом свете камина, её волосы будто жили своей жизнью — в них мерцали отблески, словно крошечные угольки. Цвета древесной коры, с вкраплениями меди и золота, они напоминали костёр — тлеющий в полумраке комнаты.       У неё было красивое лицо. Он поймал себя на этой мысли недавно, когда, держа её за подбородок, заглянул ей прямо в глаза.       Тёплое. Живое.       Юное.       Казалось, она просто спит. Может быть, даже видит что-то хорошее. Дамблдор уверял, что разум её со временем оправится от проклятия.       Но он сомневался.       Она пролежала в коме почти месяц. В идеале её следовало бы перевезти в Мунго, но Пожиратели уже подчинили себе волю главного целителя, наложив Империус. Госпиталь стал небезопасным — особенно для той, кто слишком близка к Гарри Поттеру.       Северус опустился рядом и, глядя на её лицо, пытался представить, где сейчас её сознание. Где она — в этой бескрайней темноте. Наклонился ближе, разглядывая черты — тонкие, отчётливые — считал веснушки, наблюдал, как её грудь медленно поднимается и опускается. Это движение успокаивало, напоминая, что она всё ещё жива.       Он не мог забыть тот момент — в кабинете. Мгновение, когда подумал, что она умерла. Нет… не просто подумал. Она действительно умерла. Пусть всего на секунду — но он это почувствовал. Как её магия уходит, как кровь, горячая, пахнущая железом, заливает пол. Он поднял её — тяжёлое, безжизненное тело в его руках. Пустая оболочка. Он дрожал. Метался, шепча заклинания, пытаясь остановить кровь, вернуть пульс, удержать её здесь. Но всё было тщетно.       Он чувствовал себя беспомощным и никчёмным — словно в детстве, ребёнком, неспособным спасти. И тогда он вызвал Патронуса, отправил его к Альбусу — без гордости, без достоинства, лишь с мольбой о помощи.       Когда Дамблдор прибыл, Северус был словно в трансе. Он не помнил, что сделал, чтобы остановить кровотечение у Грейнджер. И по сей день не помнил. В памяти отложился только один момент: как Альбус оттолкнул его в сторону и оттащил от девушки.       — Северус… Северус… Всё хорошо. Она в порядке. Ты справился. Она с нами.       Он помнил, как старик сдержанно держал его за плечи, пока он дрожал — руки, мантия, всё было залито кровью. После этого Северус не проронил ни слова целых три дня.       Он уже привык к ужасам. Облавы Пожирателей — настоящий ад. Он видел, как гибнут незнакомцы — десятки, сотни. Иногда убивал сам — быстро, без боли.       Но такого он никогда не испытывал. Девушка, которую знал. Которую видел каждый день шесть лет. Видел, как она росла… и в один момент оказался совершенно беспомощен. Видел, как она корчится от боли, как сжимается её тело. Слышал её крики…       Он знал — эти крики навсегда отпечатались в памяти, как и холод её безжизненного тела, прижатого к нему в тот миг, когда он поверил, что она умерла. Так же, как Лили.       Он испытал невыносимую потребность прикоснуться к ней снова — убедиться, что она жива, прочувствовать это всем телом. Сев рядом с кроватью, он запустил руку в её шелковистые волосы, ощущая их мягкость. Ладонь осторожно коснулась её лба, почувствовав тепло живой кожи. Едва касаясь, он провёл пальцами по её щеке, словно заворожённый, впитывая её тепло и хрупкую нежность.       Он вспомнил её за все эти годы — всегда неугомонную, с неизменно поднятой рукой, жаждущую знаний и похвалы, яркую и полную жизни. А теперь перед ним — просто женщина. Спящая. Как будто ничего не случилось, как будто не было проклятия, как будто не было войны, как будто она не умирала у него на руках.       Теперь, когда она была так близко, спокойная и безмятежная, он, наконец, разглядел её — изящные брови, тонкий нос, нежные губы, очертания тела под простынями. Раньше он не замечал её — она терялась на фоне двух болванов, всегда сопровождавших её. Поттер — вот кто приковывал его взгляд, сводил с ума своими глазами, вызывал ярость своим лицом. Джеймс. Каждый раз — Джеймс.       Это было невыносимо. Вследствие этого он перестал замечать всё остальное: Уизли, Грейнджер — они словно растворялись в тумане, превращаясь в блеклый и размытый фон.       Но теперь отвести взгляд от неё он уже не мог. Медленно, почти неуловимо, склонялся ближе и ближе — пока между ними не оставалось разве что несколько сантиметров. Он улавливал её дыхание, тонкий, едва уловимый аромат кожи. Интересно, какими были бы её губы на ощупь? Мягкими? Тёплыми? Сладкими?       Между ними словно возникла невидимая сила — нечто, манившее его сократить это зияющее расстояние. Энергия, непривычная, незнакомая, ранее неведомая ему.       Сжав кулаки и крепко стиснув челюсти, он медленно отпрянул назад. Что с ним происходит? Невыносимая тошнота подступила к горлу.       Он резко отстранился и шагнул к противоположному краю комнаты, подальше от кровати.       Прислонив лоб к холодной стене, Северус закрыл глаза и глубоко вдохнул. Сердце билось так сильно, словно пыталось пробить грудную клетку изнутри и вырваться наружу.       Отвращение к самому себе, тёмному и жалкому существу, охватило его с неумолимой силой. Чуть не поцеловал ученицу — девушку, моложе его почти на два десятка лет. Можно было бы списать всё на виски, на отравляющий разум напиток, но глубинный голос внутри безошибочно говорил: причина — не в алкоголе. Виноват был он сам, и перестать быть тем, кем стал — отвратительным, проклятым человеком — ему было не под силу.