Глава 23. Смятение

      Гермиона всё ещё не могла осознать случившееся. Как она могла оставаться настолько слепой? Всё это время Гарри говорил правду, а она упрямо отказывалась смотреть в лицо очевидному. Снейп оказался предателем, и никакого оправдания его поступкам она найти не могла, сколько бы ни пыталась.       Мысль о том, что она сама, пусть и невольно, предала Гарри, связавшись со Снейпом, полоснула её изнутри с такой силой, что перехватило дыхание. В груди всё сжалось от жгучей, невыносимой боли. Ей захотелось зажмуриться так крепко, чтобы перед глазами вспыхнули искры, и исчезнуть, провалиться сквозь землю без остатка. Она ни за что не расскажет Гарри об этом. Никогда не признается, что была влюблена в такого человека. Но самое отвратительное крылось совсем в другом. Она продолжала любить его. Даже теперь, когда правда обжигала изнутри. И от этого становилось ещё больнее.       Снейп словно существовал в двух несовместимых реальностях. В одной ещё оставался тот человек, которого она знала: холодный, непростой, сотканный из противоречий, чьи мотивы она так отчаянно пыталась разгадать. В другой же обитал кто-то совершенно чужой, безжалостный и расчётливый, способный без тени колебания отнять жизнь у Дамблдора.       Беллатриса Лестрейндж говорила правду. Да и он сам во всём признался, прямо и без увёрток. Но когда их взгляды всё-же пересеклись, ей на кратчайший миг почудилось совсем иное. Где-то на самой глубине этих чёрных глаз промелькнула такая скрытая, запрятанная боль, что заметить её было почти невозможно.       Или ей просто померещилось то, что она так отчаянно хотела увидеть?       Быть может, она просто перенесла на его тёмные глаза отблеск собственной боли, и ничего большего там никогда не было. До последнего хотелось верить, что в нём уцелело хоть что-то живое и настоящее. Что она не выстроила из пустоты образ человека, которого с самого начала не существовало.       Гермиона ощущала внутри лишь холодную, зияющую пустоту, что растеклась по всему телу и заполнила собой каждую клетку, будто что-то жизненно важное исчезло, не оставив после себя даже намёка на прежнюю цельность. Она смотрела на Гарри, застывшего над телом директора в позе человека, которого сломали изнутри, и всё не могла отвести взгляд, потому что в этом созерцании чужого горя было единственное, что пока удерживало её саму от полного распада. Он проплакал всю ночь напролёт, ни разу не сменив позы и не сумев отойти, а она просто стояла рядом, чувствуя, как время превратилось в вязкую бесконечность, из которой невозможно выбраться. Иногда по щекам беззвучно текли слёзы, но она почти не замечала их, погружённая в странное оцепенение, где собственная боль стала такой же далёкой и неважной, как звуки внешнего мира.       Рон всё ещё лежал в больничном крыле. Во время битвы Грейбек жестоко изранил его, оставив на руках глубокие рваные следы, и мадам Помфри честно предупредила, что шрамы уже никуда не исчезнут. Только Рона, насколько она могла судить, это почти не заботило. Он рвался встать, рвался быть рядом с Гарри, но лекари не разрешили ему даже подняться и в конце концов просто усыпили сильными зельями.       Зельями, которые совсем недавно варил сам Снейп.       Его присутствие ощущалось повсюду, в каждой мелочи, в каждой детали окружающего пространства. Заклинания, настойки, даже та злосчастная окклюменция, с помощью которой она теперь пыталась хоть немного приглушить собственную боль, всё несло на себе его отпечаток. Снейп словно пропитал собой весь замок, растворился в его стенах, и спрятаться от этого ощущения не получалось. Куда бы Гермиона ни направлялась, её неотступно преследовал знакомый запах. Даже сейчас, стоя возле тела Дамблдора, она не чувствовала ничего, кроме горького аромата розмарина, доносившегося из сада.       Макгонагалл выглядела потрясённой не меньше других. Они со Снейпом проработали бок о бок много лет, делили преподавательские заботы, обсуждали учеников, сидели на бесчисленных совещаниях, и она, вероятно, считала его если не другом, то по меньшей мере надёжным коллегой. Теперь же её лицо было бледным и застывшим, а в глазах читалось горькое предательство. Весь Орден кипел от ярости, но, присмотревшись внимательнее, Гермиона заметила одну странность: никто из них не выглядел по-настоящему удивлённым.       Вскоре она поняла причину. Оказывается, Снейпу не доверяли ещё со времён Первой войны.       — Он всегда оставался Пожирателем смерти, — твёрдо изрекла миссис Уизли. — Дамблдор упорно видел в нём то, чего на самом деле не было. Привычка искать в людях хорошее в конце концов его и погубила.       — А я правда думал, что Снейп смог измениться, — тихо добавил Люпин. Но слова прозвучали как запоздалое признание своей ошибки. Как будто он наконец понял, что такие люди, как Снейп, не меняются.       Гарри медленно обвёл всех тяжёлым взглядом. В глазах кипела ярость, которую он с трудом удерживал внутри. Но когда взгляд остановился на Гермионе, в нём проступило что-то совсем другое, не просто злость, а глубокое, болезненное разочарование, ранившее намного сильнее любых слов.       — Я же знал, Гермиона… всегда знал, что Снейп проклятый ублюдок, и никто мне не верил. Ты мне не верила…       Его взгляд был настолько полон боли и обиды, что у неё перехватило дыхание. Она не находила в себе сил ни возразить, ни оправдаться, ни даже просто отвести взгляд. Всё, что ей теперь оставалось, это принять горькую правду до самого конца, не оставляя себе ни единой лазейки для самообмана. Ведь она по собственной воле, без тени принуждения решила довериться Пожирателю смерти. Целовала Пожирателя смерти. Провела с ним ночь и любила его, самого худшего из всех, кого только можно было полюбить. Теперь ей становилось предельно ясно, почему он никогда не отвечал на её чувства. Он просто воспользовался ею, а она оказалась достаточно наивна, чтобы вообразить, будто их связывало нечто большее.       Но если всё это было ложью, то кем становилась она сама?       Предательницей?       Ответ пришёл слишком быстро.       Да.       Но второго раза она не допустит. Ни за что. Едва только снова окажется рядом со Снейпом, она убьёт его. Если, конечно, Гарри не успеет сделать это первым.       И всё же где-то внутри неё оставалось сомнение, которому она не могла найти объяснения. Зачем он тогда учил её окклюменции? Почему столько раз бросался им на выручку? Сколько она его помнила, он всегда оказывался где-то поблизости и всегда помогал, пусть по-своему, нехотя, сквозь зубы, но помогал. Спас их на третьем курсе от оборотня, спас её саму от проклятия. В этом не было ни логики, ни малейшей выгоды для него, и всё же он пошёл на это. Зачем?       Она снова подняла взгляд на декана и замерла, увидев, как исказилось болью её обычно такое сдержанное, такое строгое лицо. Макгонагалл не пыталась скрыть слёз, и в этих беззвучных слезах читалась мучительная внутренняя борьба. Кого она оплакивала сейчас? Друга Альбуса, который лежал мёртвым в Большом зале, или предателя Снейпа, который только что перечеркнул всё, что она о нём думала? Гермиона вдруг поняла, что профессор, должно быть, разрывается между теми же самыми сомнениями, которые не давали покоя и ей самой. Случившееся выглядело совершенно немыслимым, но при этом до жути правдоподобным, и это сочетание сводило с ума. Слишком много улик говорило против него, слишком много фактов выстраивалось в стройную обвинительную цепочку, и всё же внутри этой цепочки зияли разрывы. Какие-то детали упрямо выбивались из общей картины, не желали укладываться в логичную схему, и она ничего не могла с этим поделать.       Гермиона с силой стиснула челюсти, так что стало больно.       Снейп, когда мы встретимся снова, я тебя убью!       Смерть директора в считанные часы погрузила Хогвартс в состояние полного, безвыходного хаоса. Экзамены и все занятия без исключения отменили, учеников спешно отправили по домам, не дожидаясь официального конца учебного года, и теперь в замке оставались лишь считанные единицы. Она была среди них. Министерство немедленно развернуло расследование, и всех, кто находился в замке в ночь вторжения, допрашивали без конца и без жалости. Гарри, её саму, Рона, а ещё Люпина, Тонкс, Билла и остальных членов Отряда Дамблдора расспрашивали об одном и том же снова и снова, вытягивая каждую подробность, каждую деталь. Гарри объяснил следователям, что Драко Малфой провёл Пожирателей через зачарованный шкаф, который впоследствии был изъят и передан в Отдел тёмных артефактов.       Два дня минуло после смерти директора, а она всё ещё блуждала в густом, плотном тумане смятения, из которого никак не могла найти выхода.       Она не могла и отказывалась принять то, что совершил Снейп. Его предательство вонзилось в самую глубину её сердца острой, мучительной занозой и не давало ни минуты покоя, сколько бы она ни пыталась отвлечься.       Не спрашивая разрешения, она взяла Карту Мародёров и мантию-невидимку. Гарри спал глубоким, крепким сном под действием зелья без сновидений и ни о чём не догадывался. В замке и вправду почти никого не осталось. Почти все ученики уже разъехались по домам, завтра и они сами должны были отправиться следом, но она не могла позволить себе уехать. Во всяком случае, не прежде, чем разберётся во всём до конца.       Гермиона начала спускаться по лестницам, изо всех сил стараясь ступать как можно тише. Шаги выходили медленными и неуверенными, она то и дело спотыкалась о каменные плиты, пересекая затихший, утонувший во тьме замок.       Холодный ночной воздух пронизывал до самых костей, пробирался под мантию, заставляя кожу покрываться мурашками, но ей не было до этого никакого дела. Она шла за ответами, и сейчас ничто другое не имело для неё ни малейшего значения. Чем глубже она спускалась, тем плотнее подземелья обступали её со всех сторон, тёмные, ледяные, выстуженные до каменной стылости, и холод этот странным образом вторил той гнетущей, свинцовой тяжести, что поселилась у неё в груди и не отпускала.       Едва она приблизилась к двери профессорского кабинета, как желудок сжался в тугой, болезненный узел. Перед глазами всё ещё стоял его образ, его тёмные глаза, полные тайн, которые она так и не сумела разглядеть вовремя. Он предал её.       Комок в горле сделался ещё плотнее, ещё мучительнее. В последний раз, когда она стояла здесь, у этой самой двери, он целовал её. Здесь, среди бесконечных стеллажей с ингредиентами и зельями, она отдалась ему без колебаний, без тени сомнения, с полным доверием, на какое только была способна. Теперь одно лишь воспоминание об этом поднимало к горлу тошноту. Как она могла? Как могла быть с Пожирателем смерти? С человеком, который в итоге убил единственного, кто неизменно, все эти годы, его защищал?       А если бы он захотел убить и её? Эта мысль обожгла внезапно и остро, и в голове тут же отозвалось эхо его собственных слов, колкое и насмешливое: «Вы правильно делаете, что боитесь меня, Грейнджер». Страх стиснул грудь ледяными пальцами, сдавил рёбра, мешая дышать. Что, если всё это время он вынашивал план её смерти, а она, слепая и влюблённая, не замечала ничего? Но следом рассудок воспротивился, вцепился в факты: он спас её от проклятия, он столько раз приходил им на помощь, рискуя собой, подставляясь под удары. Две эти реальности отказывались уживаться в сознании и рвали его на части. Она металась между ними, как загнанное животное, и с каждым новым витком мыслей боль в сердце становилась всё невыносимее. Всегда, всю свою жизнь она искала смысл, логику, хоть какое-то разумное объяснение, но здесь смысла не было. Казалось, она медленно сходит с ума.       Факелы по бокам коридора вспыхнули сами собой, едва она приблизилась, и выхватили из плотной темноты очертания потайной двери. Рука дрожала так сильно, что палочка едва не выскользнула из пальцев, когда Гермиона прошептала заклинание и вывела в воздухе букву «L».       Ничего не произошло.       Она нахмурилась, глубоко вдохнула, силясь унять предательскую дрожь в пальцах, и попробовала снова, на этот раз медленнее и намного тщательнее. Но результат остался прежним. Алое свечение, неизменно сопровождавшее снятие чар прежде, так и не возникло. Характерный щелчок замка не нарушил тишину коридора, дверь осталась глухой и совершенно неприступной.       Снейп изменил защиту. Он знал, что она попытается вернуться, и позаботился о том, чтобы она не смогла войти. Осознание этого обратило боль в груди в удушающее, невыносимое давление, которое распирало рёбра изнутри и мешало дышать. Его предательство было слишком тяжёлым, слишком чудовищным, чтобы она могла осмыслить его сразу и целиком. А ей так отчаянно, так мучительно необходимо было верить, что существует какое-то объяснение, что всё происходящее — чудовищная, немыслимая ложь. Случившееся просто не могло быть правдой. Не могло. Она снова вспомнила его глаза в тот самый миг, когда спросила, правда ли это. Он не стал отрицать. Лишь смотрел на неё холодно, почти жестоко, и в этом молчании звучал приговор более суровый, нежели любые слова.       Гермиона пыталась снова и снова, будто каждый новый взмах палочки способен был вызвать к жизни иную реальность, в которой всё окажется иначе.       — Oblitus Secreto! — выкрикивала она, размахивая палочкой, словно мечом, отчаянная, потерянная, не в силах остановиться. — Oblitus Secreto!       В глубине души она понимала: всё, что она делает, бесполезно, однако жажда ответов оказалась столь всепоглощающей, столь сокрушительной, что давила на неё, заглушая всякий проблеск разума. Дверь оставалась закрытой, неприступной, и с каждой неудачной попыткой отчаяние душило её всё сильнее.       По щекам покатились слёзы, горячие и яростные.       Почему, Северус? — думала она, пока боль становилась нестерпимой. — Почему ты это сделал? Почему предал нас?       Тяжесть предательства и непонимания окутала её целиком.       Она рухнула на колени. Палочка выскользнула из пальцев, глухо ударилась об пол и медленно откатилась к двери. Сама Гермиона осела следом, закрыла лицо руками, пытаясь заглушить рыдания, рвавшиеся наружу бесконтрольным потоком. Слёзы лились неиссякаемо, пропитывая ладони, пока холод камня забирался всё глубже, овладевая телом.       Долгие минуты миновали, прежде чем удалось заставить себя подняться. Тело ощущалось чужим, неподъёмным и выпотрошенным до самого дна. Покачиваясь, с трудом удерживая равновесие, она приблизилась к двери нетвёрдой походкой. Наклонилась за волшебной палочкой и, чтобы не рухнуть, прижалась ладонью к дверной поверхности.       Щелчок.       Показалось, будто это лишь игра воображения, но нет, случившееся было самой настоящей правдой. К собственному изумлению, дверь оказалась отпертой. Что же такого было сделано, чтобы она отворилась?       Рука. Прикосновение ладони к дверной поверхности. Снейп…       Внутрь Гермиона вошла неуверенно, ступая с предельной осторожностью. Пространство пребывало в полном хаосе. Всё разрушено. Книги и пергаменты изорваны в клочья, стеклянные флаконы разбиты, их острые останки покрывали пол. Зелья смешались в дымящиеся лужи, источавшие флуоресцентное свечение.       Продвигаться приходилось очень осторожно. Ноги перепрыгивали через обломки, лавировали между ними, стараясь не задеть ничего, что могло поранить.       И стоило ей только пересечь порог, как аромат обрушился на неё, словно бладжер в стремительном полёте. Резкий, пронзительный запах розмарина, мяты и лаванды. Он разлился в воздухе, окутывая чувства плотной, дурманящей пеленой. Такой знакомый, такой мучительно родной запах, что на краткий миг веки сомкнулись сами собой. Воображение позволило представить, будто он здесь, прямо перед ней, будто можно протянуть руки и найти убежище в глубоких складках его чёрных одежд.       Воспоминание о том, как его мантия обволакивала тело, об ощущении безопасности, скрывавшемся за непроницаемым взглядом, заставило пошатнуться.       Шла она медленно, каждый следующий шаг давался невыносимо тяжело. Теперь, в его убежище, биение собственного сердца отдавалось в ушах гулким эхом, и отчаяние заполняло всё существо без остатка.       Что она искала? Где следовало смотреть?       Всё вокруг виделось сплошной загадкой, но нечто, какой-то импульс сильнее разума, упрямо влёк дальше.       Пальцы легко скользили по корешкам книг, и в этом прикосновении чудилась нежность, будто ласкаешь кожу его щёк или шелковистость чёрных волос. Дерево письменного стола холодило ладони, по его поверхности были разбросаны тома и свитки пергамента.       Затем её взгляд остановился на кровати: шёлковые простыни лежали смятыми, будто кто-то спал здесь совсем недавно. Место, которое она когда-то мечтала разделить с ним, теперь казалось бесконечно недосягаемым. Сердце забилось быстрее. Какие тайны могло скрывать это место?       Рука потянулась к одному из пергаментов на столе. Почерк Снейпа, чёткий и точный, заставил сердце болезненно сжаться. Заметки, нацарапанные тёмными чернилами, заполняли поля эссе Невилла.       «Нелепо», гласила надпись. Даже в этих скупых словах ощущался едкий, язвительный тон неизменной критики.       Губы тронула улыбка, всего лишь на миг. Этот почерк, эта строгость были знакомы до боли, до щемящей нежности, в которой невозможно признаться вслух.       Гермиона продолжила поиски и принялась перебирать бумаги, пергаменты и мелкие предметы, наполнявшие ящики стола. Нужно было нечто особенное. Какой-то знак, который объяснил бы то, чего он никогда не говорил. Нечто, что подтвердило бы главное: ей ничего не привиделось, и те мгновения, которые они разделили, действительно что-то значили.       Внезапно среди вороха бумаг она обнаружила кое-что, отчего кровь застыла в жилах. Собственный почерк.       Эссе, написанное ею в начале года, с аккуратно подчёркнутым заглавием, но… это был не оригинал. Безупречная копия. Она почувствовала, как растерянность медленно просачивается внутрь, смешиваясь с тревогой. Зачем Снейпу копия её работы? А следом ещё одна. И ещё. Эссе, которые она сдавала, все до единого скопированные с безукоризненной точностью и отложенные отдельно, словно представляли для него особую ценность.       Дыхание сделалось частым, пока дрожащие пальцы сжимали пожелтевшие листы. Каждый из них был немым свидетельством того, в чём он никогда ей не открывался.       Почему он хранил их?       Неужели действительно перечитывал? Возвращался к этим строкам, когда никто не видел? Следил за её словами так же внимательно, как она когда-то пыталась понять его поступки? Он сохранял каждое её слово, словно оно имело для него значение. Словно за внешней сдержанностью скрывалось нечто, в чём он, возможно, боялся признаться даже самому себе.       Воздух в комнате сделался густым, почти удушливым.       Травяной запах вновь затопил её ощущения, но теперь казался тревожным предвестником тайны, к разгадке которой она подошла непозволительно близко.       Дрожащими пальцами Гермиона вернула бумаги на прежнее место, сдерживая подступившие слёзы. Всё это время… он тоже что-то испытывал.       Возможно, не так, как ей хотелось бы, но пергаменты, лежавшие перед ней, стали его ответом, единственным, который он соизволил оставить.       В горле стоял тяжёлый ком, и каждый вдох давался с усилием. Теперь она понимала, хотя это не меняло ровным счётом ничего и делало происходящее лишь невыносимее. Если Снейп и правда что-то к ней чувствовал, если ему было хоть какое-то дело, тогда зачем? Какого чёрта он поступил именно так? Зачем пошёл этим путём?       Гермиона рухнула на кровать и стиснула подушку, прижав к груди. А может, всё вообще гораздо проще. Обыкновенный эгоизм. Он хотел её, да, испытывал влечение, это вполне укладывалось в голову, но одно другому не мешало. Можно желать кого-то и одновременно оставаться жестоким ублюдком. Пожирателем смерти.       Она бы очень хотела ему верить. Правда хотела бы. Но не могла.       И не станет.       Потому что так было ещё больнее. Намного больнее, когда ты небезразлична человеку, а он всё равно…       Снейп, вероятно, по-своему дорожил Дамблдором. Если не любил, то, во всяком случае, был к нему привязан. И всё же именно он лишил его жизни. Несмотря на то что Дамблдор до самого конца оставался единственным человеком, который неизменно стоял на его стороне, защищал его и продолжал верить в него даже тогда, когда все остальные давно отвернулись.       Выходило, что для Северуса Снейпа не существовало привязанности, способной перевесить долг перед хозяином. Любое чувство, любая личная связь, какой бы глубокой она ни была, становилась лишь тем, чем можно было пожертвовать, если того требовала служба.       Следовательно, верность он допускал исключительно по отношению к самому себе или к Волдеморту. Всё прочее оставалось вторичным. Именно поэтому она не могла ему доверять.

***

      На следующий день Гермиону начала охватывать тревога. Она так и не решила, куда отправится после окончания учебного года. Дамблдор спрятал её родителей, и где они сейчас, не знала даже она сама. У неё не было дома, не было ничего. И друзьям она ничего не сказала. Всё собиралась поговорить с Гарри и Роном, но постоянно что-то отвлекало, а вешать на друга свои заботы очень не хотелось. Гарри и без того тащил на себе слишком много, незачем добавлять ему лишних волнений. Так что, не зная ни одного адреса, куда можно поехать, и не проронив ни слова о том, что случилось с родителями, она просто собрала вещи и сидела в Большом зале вместе с Гарри, Роном и Невиллом, размышляя, как быть дальше. Именно в этот момент к ним подошёл мракоборец Руфус Скримджер, знакомый ей по праздничному приёму.       — Добрый день, Поттер, Уизли, Грейнджер, — произнёс мужчина с непроницаемым выражением лица. — Осталось одно незаконченное дело. Прошу, пройдёмте со мной.       Они вышли в сады, и Гермиона разволновалась не на шутку. Она прекрасно помнила, как передала ему то письмо, и вся эта история выглядела до крайности странно. В памяти тут же всплыл взволнованный голос директора:       Это будет ваше первое задание для Ордена.       Они опустились на скамью, и мужчина окинул их долгим, испытующим взглядом, от которого становилось не по себе.       — Через несколько дней меня назначат министром магии, — заговорил тот сухо и деловито, без всяких предисловий. — Во многом благодаря вашему директору, надо отдать ему должное. Можете не сомневаться, все, кто пострадал в этой войне, получат справедливость. Я лично за этим прослежу.       — Тогда вы наверняка прикажете схватить Снейпа как можно скорее? — вскинулся Гарри, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.       Мужчина уставился на него в ответ с каким-то тяжёлым, изучающим спокойствием. И молчал так долго, что воздух вокруг будто сгустился, а давящая тишина стала почти осязаемой. Казалось, его взгляд пронизывал Гарри насквозь, оценивая и взвешивая каждую деталь.       — Мистер Поттер, — произнёс с холодной, почти менторской интонацией, — вам, кажется, кто-то пообещал, что я стану перед вами отчитываться. Уверяю, этого не будет. Когда-нибудь, возможно, вы сами займёте этот пост, и тогда ваши подчинённые станут посвящать вас в свои планы. Пока же я здесь по другой причине. Дамблдор попросил меня передать вам кое-что буквально за несколько дней до смерти. Довольно необычная просьба, должен заметить.       Все трое невольно обернулись к нему, заинтригованные. Мужчина тем временем достал из мантии какие-то бумаги, а вместе с ними небольшой мешочек.       — Итак, — проговорил он, разворачивая пергамент, — это завещание Альбуса Персиваля Вульфрика Брайана Дамблдора. Слушайте внимательно. Рональду Билиусу Уизли я оставляю Делюминатор, прибор моего собственного изобретения, в надежде, что, когда всё покажется особенно тёмным, он сумеет найти свет.       Мужчина протянул устройство Рону, и тот принял его неловко, с трудом удерживая забинтованными руками.       — Гермионе Джин Грейнджер я оставляю экземпляр «Сказок Барда Бидля» в надежде, что она найдёт их занимательными и поучительными.       Гермиона протянула руку и бережно взяла книгу, задержав на ней долгий взгляд.       — Гарри Джеймсу Поттеру я оставляю его первый снитч как напоминание о наградах, которые приносит упорство.       Гарри принял снитч в ладонь и на мгновение замер, затаив дыхание.       Скримджер выждал паузу и обвёл их внимательным взглядом, явно ожидая вопросов.       — И это всё, сэр? — Гарри нарушил затянувшееся молчание, и в его голосе прорезалась горечь разочарования.       — Нет, мистер Поттер, далеко не всё, — Скримджер хищно прищурился, будто силясь прочесть их мысли. — Директор счёл нужным оставить вам меч Годрика Гриффиндора. Признаюсь, мы перевернули замок вверх дном, но пока без толку. Поиски продолжаются.       — Меч? Мне? — Гарри резко поднял голову. В глазах, ещё секунду назад пустых, затеплилась надежда.       — Всё верно. Но есть нюанс: меч никогда не являлся личной вещью Дамблдора… А значит, даже если мы его найдём, законного способа передать его вам попросту нет. Но… — Скримджер сделал многозначительную паузу. — Впрочем… намекни вы, мистер Поттер, ради чего директор так рвался вручить его именно вам, я бы, вероятно, нашёл способ обойти кое-какие формальности.       — Думаю, на этом всё, — бросил Гарри, резко поднимаясь.       Рон молча последовал его примеру. Гермиона замешкалась на секунду-другую, но тоже поднялась.       — Мисс Грейнджер, — властно окликнул её министр, когда она уже шагнула к двери, — будьте любезны, задержитесь на минуту.       Гарри и Рон к тому времени уже скрылись далеко в коридоре и уже ничего не слышали.       Гермиона медленно обернулась. Министр магии смотрел на неё тяжёлым, проницательным взглядом.       — Дамблдор… являлся вашим законным опекуном. И, насколько мне известно, об этом никто не знал.       Глаза её широко распахнулись, и она застыла, не в силах вымолвить ни слова. Эта должно было остаться тайной.       — Кто ещё в курсе? — выдохнула она почти беззвучно.       — Ни одна живая душа. Только я. Альбус поделился этим со мной незадолго до смерти. И ещё… просил передать вам кое-что.       Скримджер пошарил в складках мантии и бережно извлёк плотный запечатанный конверт. Он протянул его, и лицо его на мгновение утратило привычную чиновничью жёсткость, сменившись выражением печали.       — Понятия не имею, что именно связывало вас с директором, мисс, но, похоже, он очень вас ценил. В конверте сведения о счёте в Гринготтсе, открытом на ваше имя, и ключ. Он упомянул, что оставил там несколько вещей, которые и без того принадлежали вам по праву, а также кое-что, что он пожелал завещать лично. В официальном завещании об этом ни слова, но, учитывая, что все указания были сделаны ещё несколько месяцев назад…       Она не могла оторвать взгляда от конверта. К горлу подкатил горячий ком. Дамблдор… оставил что-то для неё. Там, глубоко в подземельях Гринготтса.       — Спасибо, сэр…       — Нет, мисс Грейнджер, — голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Это вам спасибо. За то, чем пожертвовали ради этой войны. И за то, что ещё только предстоит…       Больше не проронив ни слова, мужчина исчез.       Гермиона снова опустилась на место и принялась внимательно разглядывать конверт. Плотная бумага отливала тёплым золотистым оттенком, напоминавшим свет закатного солнца. Её имя было выведено на лицевой стороне изящным каллиграфическим почерком, а клапан скрепляла чёрная восковая печать с гербом Гринготтса.       Дрожащими пальцами она торопливо вскрыла его, сгорая от желания увидеть, что внутри. Там оказались два аккуратно сложенных письма.

________

Свидетельство о назначении владельца. Хранилище № 722. Банк Гринготтс.

Уважаемая мисс Гермиона Джин Грейнджер,

настоящим документом Гринготтс, банк магического сообщества Великобритании, удостоверяет, что хранилище за номером 722 было передано и отныне зарегистрировано на ваше имя, в силу чего вы назначаетесь его единственной и полноправной владелицей.

Ниже следуют сведения о состоянии хранилища, зафиксированные на 1 февраля 1997 года.

      Имя владельца: Гермиона Джин Грейнджер       Номер хранилища: 722       Тип хранилища: Высокий уровень секретности, усиленная магическая защита. Две независимые ключевые системы доступа.       Текущий баланс: 35 000 галлеонов.       Дата передачи права собственности: 1 февраля 1997 года.       Предыдущий владелец: Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор.

Сим удостоверяется, что с вышеозначенной даты мисс Гермиона Джин Грейнджер несёт единоличную ответственность за распоряжение счётом и обладает полным и безоговорочным доступом ко всем средствам, размещённым в указанном хранилище.

Приносим уверения в том, что новая владелица надлежащим образом внесена в наши реестры в строгом соответствии с правилами и установлениями магического сообщества.

Остаюсь в вашем распоряжении для любых вопросов и разъяснений.

С уважением,

Нелдор Силран,

помощник управляющего гильдии гоблинов-хранителей Гринготтса.

_______

      Тридцать пять тысяч галлеонов?!       Гермиона даже представить не могла, что когда-нибудь будет держать в руках документ с такой цифрой. В их семье таких сумм никогда не водилось, родители и близко ничем подобным не владели. Она перечитала строчку с балансом ещё раз, потом ещё, пытаясь понять, что с этой информацией делать дальше. Зачем Дамблдор оставил ей эти деньги? И хранилище не простое, а спрятанное глубоко под землёй, под самой серьёзной защитой Гринготтса. Скорее всего, дело вовсе не в золоте. Возможно, директор спрятал там нечто такое, что поможет уничтожить крестражи, а деньги послужат той же цели, мелькнула у неё догадка.       Гермиона развернула второе письмо, и ровные строки, выведенные изящным почерком покойного директора, сразу бросились в глаза.

_______

Дорогая мисс Грейнджер,

Если вы держите в руках это письмо, значит, я уже отправился в странствие, из которого не возвращаются. Мне искренне жаль, что я не успел рассказать вам всё при встрече, глядя на огонь в камине и протягивая вам вазочку с лимонными леденцами. Удивительно устроена жизнь: мы откладываем самые важные слова на потом, а когда наконец решаемся их произнести, случается, что слушатель уже не сидит напротив. Хотя, признаться, я не уверен, что эти разговоры вовсе не состоялись. Порой мне кажется, что они всё же произошли, просто остались где-то на краю памяти, как сон, который забываешь, едва проснувшись.

_______

      Она замерла на полуслове. Где-то глубоко в затылке вдруг что-то зазвенело, и по спине медленно пополз неприятный холодок. Стало не по себе. Гермиона крепко зажмурилась, надеясь ухватить то смутное, что уже подступило к самому краю сознания. На мгновение перед глазами вспыхнул образ сияющего существа, но она тут же отогнала его. А когда снова открыла глаза, от наваждения не осталось и следа.

_______

В тот день, когда вы простились со своими родителями, я взял на себя смелость проследить, чтобы скромных сбережений, которыми они располагали, им хватило на тихую и безбедную жизнь под новыми именами. Однако как ваш законный опекун я счёл невозможным оставить вас вовсе без опоры, а потому откладываю для вас некоторую сумму в галлеонах. Пусть она послужит вашему благополучию в те годы, что лежат впереди.

Дом, который вы знали как родной, увы, пришлось уничтожить. Это было необходимо, чтобы укрепить версию о гибели ваших родителей в пожаре и чтобы Пожиратели смерти прекратили поиски. Мне горько писать об этом, но я знаю, что вы поймёте.

В хранилище вы также обнаружите документы на небольшой дом в Сомерсете, на юго-западе Англии. Он невелик, но, надеюсь, сослужит добрую службу вам и вашим друзьям в ближайшие годы. Я прошу вас распорядиться им с осторожностью и по возможности сохранить его существование в тайне. Причины, я полагаю, вам понятны.

Понимаю, мисс Грейнджер, сколь многое в этой войне способно сбить с толку. Жизнь, как я не раз убеждался, соткана из тайн, и некоторые из них открываются лишь тогда, когда для этого наступает должный срок.

Доверие порой и есть величайшее проявление силы, особенно когда ответы не лежат на поверхности. Доверяйте себе самой, но не столько тому, что видят ваши глаза, сколько тому, что ваше сердце знает как истину. Вы всегда отлично умели разгадывать загадки, не позволяйте же внешнему ввести вас в заблуждение. Вы были голосом разума, когда друзья ваши поддавались чувствам, и сейчас не время терять себя. Помните: мужественные поступки часто понимают превратно, и о них судят задолго до того, как смысл их откроется до конца.

Судьбе было угодно, чтобы вы стали важны для того, кого мы оба любим, и, к моему глубокому сожалению, я вынужден возложить на ваши плечи особую ответственность. Сейчас вы, вероятно, ещё не видите этого ясно. Но между жизнью и смертью всегда существует хрупкое равновесие, постичь которое дано лишь избранным.

Связанные тем, кто был дорог нам обоим.

Альбус Дамблдор.      

______