Глава 22. Предатель

      В покоях вновь царил хаос. Осколки стекла густо усыпали каменный пол, книги были разбросаны среди опрокинутой мебели, а воздух стоял тяжёлый, пропитанный едким запахом пролитых зелий и огневиски. Северус медленно обвёл комнату холодным, оценивающим взглядом и не почувствовал ровным счётом ничего. Ни раздражения, ни сожаления, ни привычной злости. Весь этот разгром утратил для него всякое значение. То, что происходило внутри него, было неизмеримо страшнее, и внешняя разруха казалась лишь ничтожным отражением подлинной катастрофы.       Северус прислонился спиной к холодной каменной стене, не замечая сырости, просачивавшейся сквозь ткань одежды, и, закрыв глаза, осознал свою ошибку. Память мгновенно вернула её образ, слишком отчётливый и точный, чтобы его можно было игнорировать.       Каждая деталь проступала с беспощадной ясностью: изгибы её тела, запах, который он до сих пор ощущал слишком остро, и вкус, осевший на языке горьким напоминанием о том, что некоторые вещи невозможно вытравить даже усилием воли.       Минувшая ночь не отпускала его, въедаясь под кожу, засев глубоко внутри и теперь методично разрушая всё, что Северус годами удерживал железной волей.       Он всё ещё слышал её сбивчивое неровное дыхание, тихие стоны, которые она тщетно пыталась сдерживать, едва уловимый шёпот…       Гермиона…       Его Гермиона.       Северус нашарил бутылку и сделал несколько глотков. Огневиски обжёг горло привычным теплом, но не принёс ни забвения, ни облегчения. Напротив, алкоголь лишь распалял мысли, делая их ещё более неотвязными.       Почему он промолчал?       Почему, впервые за долгие годы, позволил страху пересилить собственные желания? Почему не сказал правду? Не признался, что хочет её так, как ни одну другую женщину?       Он мог остаться рядом. Мог позволить себе ещё один поцелуй, ещё несколько часов без войны, без воспоминаний, без призраков прошлого. Но вместо этого снова выбрал бегство.       Он должен был сказать ей.       Сказать, что хочет другого мира. Не того, где каждый день пахнет смертью, где кровь становится привычной частью реальности, а утраты выжигают внутри лишь глухую пустоту. Мира, где нет ничего, кроме тишины, звёзд над головой и возможности просто быть рядом с ней.       Прошлая ночь… стала лучшим, что случалось с ним за всю его жизнь.       Говорили ли ему когда-либо, что он нужен сам по себе? Не как оружие, не как полезный инструмент, не как человек, способный выполнить грязную работу. Просто нужен. Без условий. Без скрытых требований. Без расчёта.       Нет.       Даже мать не сумела дать ему этого чувства. Дамблдор и подавно. Лили… всё вышло иначе.       До Гермионы каждая женщина, оказывавшаяся в его постели, чего-то ждала взамен. Кто-то искал выгоду, кто-то развлечение, кто-то пытался превратить близость в очередной способ получить власть над ним. До тошноты банально предсказуемо и потому не вызывало ничего, кроме усталого раздражения.       Но Гермиона…       Чего хотела она?       От одной мысли об этом в груди болезненно сжалось. Челюсти свело напряжением, дыхание сорвалось в хриплый выдох. Он резко прикрыл глаза, однако это не помогло. Горячая влага всё же скользнула по щеке, и Северус с бессильной яростью стиснул пальцы на бутылке.       Жизнь обладала отвратительным чувством справедливости.       Тридцать семь лет он существовал в одиночестве, не имея ни права на слабость, ни права на чужое тепло. И теперь, когда судьба впервые позволила ему получить нечто настоящее, когда рядом появилась женщина, ставшая важнее собственного спасения, он должен был отказаться от неё.       Сам.       Потому что у него был долг.       Потому что роль, отведённая ему в этой войне, должна быть сыграна до конца.       Потому что только так он ещё мог надеяться искупить то, что сделал.       Иногда ему хотелось поступить так, как он умел лучше всего. Отбросить сомнения, заглушить остатки совести и вернуться к той жестокости, которая когда-то была единственным способом выжить. Выкрасть Грейнджер, скрыть от всего мира, выжечь из памяти каждую зарубку прошлого… Волдеморта, Лили, её сына, Дамблдора и сам ритуал вымарать начисто.       Забыть о её возрасте, о долге и о бесчисленных причинах, делавших их связь невозможной. Просто позволить себе жить. Впервые не ради войны, не ради искупления и не ради чужих ожиданий. Он ведь и за жизнь цеплялся лишь ради редких мгновений рядом с ней, ради ещё одного прикосновения, ещё одного поцелуя, ради возможности почувствовать хоть что-то настоящее после многих лет, проведённых среди ошибок и последствий собственных решений.       Но нет. Это было невозможно с самого начала. Всё оказалось предрешено задолго до этой ночи. Ещё в те годы, когда рассудок гнил от глупой мальчишеской спеси и вместо живых людей он ценил только голый морок силы да призрак чужого уважения. Друзьями становились лишь те, кто обещал приятие, власть и сладкий яд признания, и этот тесный круг напрочь отрезал любую возможность пойти иным путём.       Он хотел любви, но не понимал самой её природы. И потому разрушал всё, к чему прикасался.       Лили стала первым доказательством.       Он желал её слишком сильно, чтобы удовлетвориться одной лишь дружбой. Жадность оказалась сильнее привязанности.       Теперь у этой жадности появилось новое имя. Грейнджер. И самое страшное заключалось в том, что она отвечала ему взаимностью. Вот только всё, на что он ещё оставался способен, это оттолкнуть её. Заставить возненавидеть, если потребуется. Любой иной выбор стал бы для неё смертным приговором. Северус слишком хорошо понимал, что представляет собой на самом деле. Человек, десятилетиями идущий рядом с тьмой, рано или поздно начинает носить её в себе. Она проступала в каждом его решении, в каждом поступке, въедалась в саму суть его существования.       Нужен кто-то другой. Тот, кто возьмёт клинок и завершит ритуал. Кто угодно, только не она. Он должен удержать её как можно дальше от всего этого.       Но уже в следующую секунду пришло тяжёлое, удушающее осознание полной безысходности. Без неё ничего не выйдет. Она была необходима. Для этой войны. Для последнего призрачного шанса изменить исход всего происходящего.       Внезапно Метка на предплечье вспыхнула острой болью. Северус резко втянул воздух сквозь зубы. Жжение быстро распространилось по руке, отдаваясь глубоко под кожей знакомой пульсацией.       План Волдеморта… Но какого чёрта именно сейчас? Почему этой ночью?       Он резко поднялся, почти опрокинув бутылку, и вышел в коридор. Замок встретил его тревожной тишиной. А затем где-то вдали раздался смех. Надрывный, визгливый, безумный, который ни с чем невозможно спутать.       Беллатриса.       Северус замер лишь на мгновение, и этого хватило, чтобы всё встало на свои места.       Драко впустил их.       Вот в чём заключалось задание, которое поручили Малфою. Вот к чему вели последние месяцы. Мальчишка либо не выдержал давления, либо его загнали в угол настолько, что выбора уже не осталось.       На короткий миг Северуса сковал липкий животный страх. Беллатриса пришла не одна.       Память мгновенно подбросила недавний разговор с Долоховым и его мерзкие намёки о Метке Гермионы.       Найти её. Сейчас же. Спрятать. Увести как можно дальше, пока ещё не поздно…       Нет.       Северус заставил себя отбросить лишние мысли. Паника сейчас была роскошью, которую он не мог себе позволить. Прежде всего Дамблдор. Если Пожиратели уже проникли в замок, Драко попытается завершить начатое. Мальчишка не станет ждать.       Ритуал должен состояться сегодня.       Эта мысль холодно и чётко оформилась в сознании, вытеснив всё остальное.       Северус быстрым шагом вернулся в свои покои. На столе всё ещё лежал пожелтевший лист с описанием ритуала. Рядом покоился кинжал, который Дамблдор передал ему утром. Северус без колебаний забрал оба предмета, и в памяти почти против воли всплыл их недавний разговор.       — Я ненадолго покину школу вместе с Гарри, Северус. Необходимо кое-что забрать, а заодно объяснить мальчику некоторые вещи.       Тогда в голосе Дамблдора уже слышалась усталость. Не физическая. Гораздо хуже. Та, что появляется у человека, окончательно примирившегося с неизбежным.       — Кинжал? — коротко спросил Северус, полагая, что речь идёт именно о нём.       — О, нет-нет. Кинжал уже у меня, — Дамблдор кивнул в сторону стола.       Там стояла небольшая шкатулка, обтянутая чёрным бархатом. Северус приблизился и открыл её почти машинально, однако уже в следующее мгновение замер.       Клинок оказался поразительно… прекрасен. Гоблинское серебро отливало мягким холодным светом. Рукоять представляла собой тонко выкованное древо, переплетённое золотом и серебром. Жизнь и смерть. Начало и конец. В ветвях мерцал рубин цвета густой крови, у основания корней чернел алмаз, поглощавший свет с почти тревожной жадностью.       Северус сжал кинжал в ладони, мысленно отметив, что тот почти ничего не весит.       — И аврор добровольно передал тебе такую вещь? — тихо произнёс Северус, не отрывая взгляда от лезвия.       Дамблдор едва заметно улыбнулся.       — Он и не думал им пользоваться. Более того, бедняга оказался совершенно не готов к той правде, что скрывается за легендой. Когда же он осознал истинную природу кинжала, его ужас был вполне искренним. Кажется, он даже упомянул, что не пожелал бы такой судьбы даже злейшему врагу.       Северус медленно поднял взгляд.       — И всё же ты ему доверяешь.       — Доверяю настолько, насколько это вообще возможно в нынешние времена. И когда меня не станет, он сможет стать для тебя ценным союзником, мой мальчик.       Эти слова тогда вызвали лишь раздражение. Теперь же они отдавались внутри неприятной тяжестью.       — Что ты задумал? — спросил Северус. — Зачем берёшь мальчишку с собой?       Дамблдор устало опустился в кресло.       — Я часто позволяю себе чрезмерную откровенность, Северус, но существуют вещи, которые тебе пока лучше не знать.       Разумеется.       Очередная тайна.       Очередной кусок чужого плана, в котором ему вновь отводилась роль исполнителя.       — Забери кинжал, — произнёс Дамблдор уже значительно тише. — И держи его при себе. Боюсь, очень скоро он нам понадобится.       Скорее, чем мы думали.       Эта мысль тяжело осела в сознании, пока Северус стремительным шагом пересекал безлюдные коридоры. Замок был непривычно тих. Казалось, сами стены уже чувствовали приближение катастрофы.       Впереди мелькнула светлая макушка. Драко Малфой торопливо направлялся к Астрономической башне.       Северус мгновенно укрылся дезиллюминационными чарами и бесшумно двинулся следом.       Некоторое время он просто наблюдал за мальчишкой, испытывая глухое разачарование. Малфой выглядел так, словно держался на одном только страхе. Плечи были напряжены до предела, шаги сбивались, а взгляд нервно метался по сторонам.       Мальчишка всё-таки добрался до двери башни и резко распахнул её, после чего поспешно скрылся под чарами невидимости, прижавшись к стене. Северус сразу понял, в чём дело, когда по лестнице вниз стремительно промчался Поттер. Мальчишка двигался хаотично и, очевидно, кого-то искал.       Или… спасался.       Дамблдор. Что с ним произошло, чёрт подери?       Северус дождался, пока шаги Поттера окончательно стихнут, и только тогда двинулся дальше. Драко шёл впереди, даже не подозревая, насколько близко за ним следуют.       А затем воздух прорезал дрожащий крик:       — Экспеллиармус!       Палочка Дамблдора отлетела в сторону.       Северус невольно нахмурился.       Как Альбус вообще позволил мальчишке обезоружить себя?       — Добрый вечер, Драко, — тихо произнёс Дамблдор.       Голос звучал выпотрошенно, пусто, но без единой нотки паники.       Малфой шагнул из полумрака.       Теперь Северус видел его совершенно ясно. Драко дрожал. Не от холода. От животного, удушающего ужаса. Палочка ходила ходуном в его руке.       — Что привело тебя сюда в столь поздний час, Драко? — спокойно спросил директор, пытаясь подавить кашель. — Ты один?       — Нет… не один. — выдавил Малфой, тяжело сглотнув. — На случай, если вы ещё не з-заметили… в замке Пожиратели смерти.       — Какая поразительная наблюдательность, — на лице старика не дрогнул ни единый мускул.       Северус стиснул зубы, испытывая глухое раздражение.       О чём он вообще думает?       — Они прямо у вас под носом, а вы даже ничего не заметили! — нервно выкрикнул мальчишка.       — Весьма изобретательно, — всё тем же ровным голосом произнёс Дамблдор. — Однако, признаться, я пока никого не вижу.       Северус тем временем подошёл совсем близко.       — Они сражаются внизу! Скоро будут здесь! — выпалил Малфой. — Я пришёл первым. У меня есть задание. Я должен…       — Вот как? — негромко перебил Дамблдор, сурово глядя на юношу.       Малфой судорожно вдохнул, собираясь ответить, но Северус уже поднял палочку.       — Ступефай.       Малфой резко покачнулся и тяжело рухнул на холодный камень, потеряв сознание.       — Северус… ты вовремя. У нас мало времени. Нужно поторопиться.       Дамблдор был слишком спокоен, и это чертовски раздражало. Словно речь шла не о смерти, а об одной из бесчисленных партий в шахматы, которые они когда-то вели долгими вечерами.       — Поставь барьер у входа. Мы должны закончить прежде, чем сюда доберутся остальные.       Северус молча подчинился. Одним плавным движением поднял палочку, и защитные чары с тихим гулом сомкнулись у двери, возведя вокруг плотный невидимый купол. Окклюменция достигла своего пика, выжигая все ненужное. Разум отгородился от всего, включая его самого.       Дамблдор медленно подошёл к краю башни. Ветер трепал его длинные седые волосы и бороду.       — Думаю, здесь вполне подходящее место, — негромко произнёс тот, с видимым трудом опускаясь на каменную кладку. — Ну же, Северус. Доставай кинжал.       Именно в этот миг его выдержка наконец дала трещину.       Северус замер, не в силах сделать ни шагу. Слёзы уже неудержимо катились по его щекам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Никакая окклюменция, никакая железная воля больше не могли их остановить.       — Альбус… — выдохнул он едва слышно, медленно опускаясь рядом.       Пальцы дрожали так сильно, что почти не слушались, когда он вытащил кинжал из складок мантии. Серебряное лезвие застыло напротив груди Дамблдора, отражая отблески факелов мягким алым сиянием рубина в рукояти.       Дамблдор взглянул на него и вдруг улыбнулся. В этой улыбке не было ни страха, ни сожаления, будто перед ними стояла не смерть, а всего лишь очередная трудная беседа, каких между ними за долгие годы было слишком много.       — Мой мальчик… я прожил достаточно долгую жизнь. И с готовностью отдам её, если это позволит другим получить шанс жить дальше.       Северус стиснул челюсти так сильно, что острая боль пульсирующей волной ударила в виски.       — Помни, я всё равно умираю, — продолжил Дамблдор с тем же пугающим спокойствием. — Ты лишь избавишь меня от ненужных страданий.       Лицо его вдруг посерьёзнело, а взгляд налился тяжестью.       — Через несколько дней найди способ вернуть память мисс Грейнджер. Пока же пусть она, и все прочие, пребывают в уверенности, что ты их предал. Так будет правильно. Так будет безопаснее для всех. А потом она вспомнит. Непременно вспомнит, мой мальчик. И вы сможете продолжить вместе.       Северус не доверял своему голосу настолько, что даже не попытался ответить — лишь коротко кивнул, чувствуя, как внутри него что-то беззвучно ломается.       Кинжал блестел холодным серебром в его руке, отбрасывая на влажный камень дрожащие алые блики. Мужчины застыли друг напротив друга, разделённые этим последним, необратимым мгновением, которое уже нельзя было ни повернуть вспять, ни переписать.       — Вместе, — почти беззвучно повторил Дамблдор.       Они оба понимали, что это конец и обратной дороги нет. Мгновение растянулось, стало почти осязаемым, а потом схлынуло, оставив только холодную, ясную готовность действовать.       Альбус первым поднял клинок и без малейшего колебания рассёк ладонь точным, выверенным движением. Тёмная кровь тотчас выступила на старческой коже и тяжёлыми каплями заскользила вниз. Северус повторил за ним почти машинально, хотя всё внутри мучительно противилось происходящему.       Их ладони сомкнулись крепко, смешивая кровь воедино.       — Domine mortis, limen; dat loan de vitali vi et vita…       Владыка смерти, хранитель порога, даруй взаймы силу и саму жизнь…       Их голоса слились в унисон, и собственный показался Северусу совершенно чужим — низким, тяжёлым, будто принадлежавшим кому-то другому.       Тьма внезапно вспыхнула ослепительной белизной. Пламя взметнулось со всех сторон и сомкнулось идеальным кольцом, запирая их внутри живого, пульсирующего света. Из самого сердца этого сияния медленно начала проступать фигура — зыбкая, полупрозрачная, настолько лишённая устойчивых очертаний, что человеческой казалась лишь отдалённо.       Северус невольно отвёл взгляд уже через несколько секунд.       Сознание попросту не выдерживало. Будто сама природа человеческого разума инстинктивно отталкивала нечто слишком древнее, слишком чуждое, чтобы на него можно было смотреть безнаказанно. И сквозь опущенные ресницы ему почудилось, будто существо поёт, хотя вокруг царила такая совершенная тишина, что она казалась первоосновой мира, существовавшей ещё прежде света, жизни и времени.       Это была смерть.       — Fatum meum est, desiderium meum est; offer spiritum meum ad tempus tuum. Mortem amplector, oblatio pro vita aeterna.       — Се судьба моя и воля моя. Дыхание своё приношу я в назначенный час. Смерть принимаю как дар в обмен на жизнь вечную, — произнёс Альбус мощным, звенящим голосом, подняв окровавленную ладонь и являя её существу.       А затем обернулся к Северусу.       И впервые за всё это время в его глазах не осталось ни привычного спокойствия, ни той невыносимой мудрости, за которой он так умело скрывал собственные чувства. Лишь живая, отчаянная человеческая мольба, от которой внутри всё болезненно сжалось.       — Северус… прошу тебя.       Мир в одно мгновение сузился до одной-единственной точки, до этого голоса, до чужого взгляда, до необходимости сделать то, чего он не сможет простить себе никогда. На краткий миг Северус прикрыл глаза, собирая в кулак жалкие остатки собственной воли, потому что понимал: если позволит себе промедлить ещё хотя бы секунду, рука уже не поднимется.       Клинок вошёл в грудь Дамблдора неожиданно легко. Сталь медленно погружалась всё глубже, рассекая плоть, проходя сквозь рёбра, пока не достигла сердца, и тогда из горла старика вырвался тяжёлый, влажный звук, от которого по позвоночнику пробежал ледяной холод.       Внутри будто что-то окончательно надломилось.       Прямо сейчас у него на глазах умирал человек, который долгие годы был для него одновременно и наставником, и палачом, судьёй и единственным, кто видел его настоящего насквозь, без прикрас и самообмана. Человек, которого невозможно было обмануть ни холодной отстранённостью, ни тщательно выстроенными масками, ни той изматывающей ненавистью, за которой Северус столько лет прятал всё ещё живое и человеческое в собственной душе. Именно Дамблдор видел его насквозь, со всеми страхами, слабостями и уродливыми трещинами, которые он сам предпочёл бы выжечь из себя до основания.       Дамблдор посмотрел на Северуса в последний раз. В этом взгляде не осталось ни страха, ни упрёка, ни даже тени сожаления — лишь спокойное принятие неизбежного, от которого тугим комом сдавило горло. Директор едва шевельнул губами, но не издал ни звука, и в следующий миг тело обмякло, оставленное жизнью.       — Альбус… прости меня, прости…       Руки дрожали так сильно, что удерживать мёртвое тело становилось всё труднее. И дело было вовсе не в физической тяжести. Вместе с этим человеком исчезало нечто куда более значительное, чем просто человеческая жизнь. Рвалась последняя нить, связывавшая Северуса с прошлым, в котором его существование ещё обладало смыслом, пусть этот смысл никогда не принадлежал ему самому.       И тогда рядом с призрачным существом возникла ещё одна фигура.       Дамблдор.       Теперь их было двое.       Один оставался у него на руках, неподвижный, с померкшим взглядом и тонкой струёй крови, медленно расползавшейся по промёрзшему камню. Другой стоял напротив, преображённый до неузнаваемости. Молодой. Светлый. Почти нечеловеческий в своей ясности. Голубые глаза сияли живым умом, не тронутым ни старостью, ни усталостью прожитых лет. Серебристое сияние мягко струилось вокруг фигуры, сплетаясь с дрожащим светом ритуального круга, и очертания тела расплывались в зыбком мареве.       Он возвышался перед ним почти нереальный, величественный в своей недосягаемости, будто созданный не из плоти и крови, а из самого света.       Дамблдор едва шевельнул губами, и вокруг разлился звук невероятной красоты, только слов было не разобрать. Казалось, он пытался направить его, подсказать, что делать дальше.       Но теперь уже ничего нельзя было изменить.       Оставалось только смотреть, как свет становится ярче. Сперва мягкий, почти тёплый, он быстро начал резать глаза своей неестественной белизной.       Нужно было закончить начатое.       Северус резко выдернул кинжал из чужой плоти и медленно направил остриё к собственной груди. Ледяной воздух обжёг лёгкие. Глубокий вдох. Медленный выдох.       — Anima mea in hoc pugione non mutatur; donec impleam ultionem. Si quiescit in hoc pugione anima mea, Pectus meum semel vel millies erumpit.       С каждым словом голос его звучал всё твёрже.       Душа моя в кинжале сем пребудет неизменна, доколе месть моя не свершится. И коль душа моя в клинке сем упокоится, пусть грудь мою единожды иль тысячу раз пронзит он.       Последние слова он произнёс почти криком.       А затем вонзил кинжал в себя с такой силой, на какую только был способен.       От резкой боли сознание на миг заволокло пеленой. Дышать стало нечем, воздух будто выжгло из груди. Внутри поселилась только жгучая, невыносимая тяжесть, давящая на каждую клетку тела.       И тогда… перед внутренним взором появились глаза.       Чёрные, как его собственные, но наполненные холодной ненавистью. Отец.       Зелёные, ясные и безжалостно разочарованные. Лили.       Голубые глаза Альбуса и Чарити. Взгляд людей, продолжавших верить в него даже тогда, когда он сам давно утратил эту способность.       Карие, мягкие и тихо печальные, как у матери.       И наконец тёплый, глубокий оттенок карего, в котором едва заметно мерцал алый отблеск.       Дом. Покой. Гермиона.       Силы стремительно покидали его. В груди разгорался мучительный, испепеляющий жар, и казалось, что сердце, этот надоедливый комок плоти, решило разорваться в последнем акте неповиновения, выплеснув вместе с кровью всё пережитое. Боль перестала быть просто болью. Она утончилась, превратилась в изощрённую пытку, а пытка медленно перерастала в бесконечное, лишённое времени страдание.       Северус очнулся в покое столь совершенном, что тот казался почти противоестественным, призрачной иллюзией, не способной существовать в реальности. Тишина обволакивала его, проникала под кожу, просачивалась в самую глубину существа, убаюкивая с почти мучительной нежностью. В ней ощущалось нечто бесконечно чуждое ему и вместе с тем болезненно желанное. Покой, которого он не знал никогда прежде.       Я существую.       Мысль возникла в сознании едва различимым шёпотом, будто прозвучавшим откуда-то издалека низким, незнакомым голосом. И всё же Снейп сразу понял, что слышит самого себя. Само осознание собственного бытия оказалось странно упоительным. Тяжёлым, густым, насыщенным, но впервые лишённым боли.       Лишь спустя несколько мгновений он осознал, что способен видеть.       Опустив взгляд, Северус разглядел собственное тело. Вернее, то, что теперь ему предшествовало. Плоть казалась сотканной из приглушённого, живого свечения, будто светилась изнутри, не имея чётких границ.       Затем его внимание привлекло нечто иное.       Чужое присутствие. Иная сущность, исполненная того же света и той же непостижимой умиротворённости. Он не понимал, откуда исходит это ощущение. Было ли перед ним другое существо, или же отражение его самого? Впрочем, потребности найти ответ он не испытывал.       И лишь затем огляделся вокруг.       Покой, окружавший его, вступал в мучительное противоречие с открывшейся картиной. Грубая, вульгарная в своей материальности башня. Искажённые, бессмысленные очертания предметов. Под ногами растекалась алая жидкость, густая и тёмная, будто не имевшая конца. Два тела, распростёртых на полу. Одно неподвижное. Мёртвое.       Северус попытался вглядеться внимательнее. Второе тело двигалось. Человек с чёрными волосами, с искажённым лицом, что-то беззвучно кричал. Однако звук не достигал его. Мир словно был погребён под толщей непроницаемой тишины.       Лицо этого человека показалось ему пугающе знакомым. Где-то глубоко внутри шевельнулось узнавание. Кто он? Почему так страдает?       Снейп сделал шаг вперёд, ведомый смутным порывом вмешаться. Такая мука была неуместна здесь. Не там, где не осталось ничего, кроме покоя.       — Не плачь…       Слова исчезли прежде, чем успели достигнуть цели, будто между ними пролегала бездонная пропасть.       Он не мог оторвать взгляд, пытаясь понять, что вызывает это глубокое отчаяние. Какая сила способна породить такую боль?       А затем внутри что-то дрогнуло. Разрозненные части начали складываться воедино, медленно, неотвратимо, словно части чудовищной головоломки. Фигура, скорчившаяся на полу. Руки, судорожно прижатые к груди, откуда алым потоком хлестала кровь. Агония, сочившаяся даже сквозь немоту.       Он знал его.       Это был не просто незнакомец.       Это был он сам.       Тело, содрогающееся на полу, когда-то принадлежало ему.       Как это возможно? Как можно находиться в двух местах одновременно?       — Северус, — услышал он голос светящегося существа рядом с собой. Это был самый мягкий и чистый голос, который он когда-либо слышал.       — Альбус, — отозвался он, с удивлением отмечая, что и его голос теперь звучит ясно и чисто.       Старец смотрел на него с любовью.       Их взгляды встретились, застыв в бесконечно долгом мгновении.       — Спасибо тебе за всё, Северус. Я всегда любил тебя как сына. Ты ведь знал это?       Перед ним стоял Альбус. Одновременно старый и молодой. В его облике удивительным образом соединялись дряхлость прожитых лет и ясность юности.       — А я любил тебя как отца, — тихо произнёс Северус. — Ты и был моим отцом, Альбус. Единственным настоящим. Благодарю тебя.       Дух Альбуса заключил его в объятия, и на кратчайший миг Северус ощутил, как их души соприкасаются, медленно растворяясь друг в друге. Они стали чем-то единым, одной волей, одной магией, одной сущностью, застывшей у самого Порога.       Северус ощутил такое глубокое умиротворение, что никакие слова не смогли бы выразить его до конца. Ему хотелось уйти к свету, исчезнуть вместе с Альбусом, наконец обрести покой от боли, воспоминаний и груза прожитых лет.       — Ещё не время, мой мальчик… — тихо произнёс Альбус. И прежде чем раствориться в ослепительном сиянии, едва слышно добавил: — Неужели не осталось ничего, ради чего тебе стоит жить?       И тогда Северус понял.       Понял, что должен вернуться. Что осталось нечто незавершённое, нечто, что он обязан исполнить. Миссия… и кто-то ещё. Кто-то с тёплыми карими глазами.       Столкновение с собственной человечностью стало безжалостным ударом. Нахлынувшие эмоции оказались настолько острыми и невыносимыми, что на кратчайший миг Северус пожалел о собственном решении вернуться.       Он с силой разомкнул веки, судорожно хватая ртом воздух, когда сознание снова втиснулось в непослушное израненное тело. Вокруг стоял тяжёлый, спёртый дух, пропитанный едким смрадом запёкшейся крови и тления, намертво въевшимся в каждую щель.       Северус с трудом сомкнул дрожащие пальцы на рукояти кинжала, всё ещё глубоко засевшего в груди, и медленно, невыносимо медленно потянул клинок на себя, ощущая каждый миллиметр стали, покидающей его плоть. Вокруг него всё ярче разрасталось белое сияние, поглощая силуэт ослепительным светом. Сам клинок вспыхнул раскалённым блеском, таким ярким, что на мгновение стал похож на пылающую звезду.       Края раны начинали медленно срастаться, возвращая повреждённой ткани утрачённую целостность. Процесс ощущался странно и противоестественно. Глубокая, жгучая боль не исчезала, но постепенно ослабевала, смешиваясь с нарастающим облегчением по мере того, как мышцы и сосуды возвращались в прежнее положение. И всё же оставалось иное ощущение. Словно изнутри что-то вытягивалось наружу, не плоть, а нечто более глубокое, уходящее вместе с последними остатками открытой раны.       И когда острие кинжала наконец выскользнуло из груди, от раны не осталось и следа. Будто её никогда не существовало.       Белый ореол света истаял без следа. В ладонях остался только кинжал, но он не погас: сияние теперь струилось прямо из рукояти, пульсируя живым теплом.       Снейп на мгновение замер, не отводя взгляда от лезвия. Выгравированные символы на стали едва заметно светились, как будто под кожей металла бился медленный, ровный пульс.       Значит… там заключалась его душа?       Это не было догадкой. Он просто чувствовал это.       Его душа оказалась расщеплена и заточена внутри крошечного предмета. Тревога пробирала до костей, словно само его существо раздробили на осколки, разбросанные по чужим карманам. Чёрный алмаз, совсем недавно мутный и безжизненный, наполнился чистым белым свечением, словно впитал в себя частицу живого существа. Рубин на навершии кинжала утратил глубину, он походил на надкушенный плод, утративший свою первозданную целостность. От него исходило тепло, странное, подобное теплу живого существа.       Пальцы медленно скользнули по рукояти, лаская холодную сталь. Волна энергии мгновенно прокатилась по позвоночнику и толкнулась прямо в сердце. Сомнений не оставалось, он чувствовал это каждой клеткой. Его душа была запечатана внутри кинжала.       Значит…       Взгляд медленно обвёл пространство. Время утратило всякую меру. Казалось, он блуждал целую вечность в обители покоя, которая теперь отступала куда-то на край сознания, как полустёртое воспоминание из раннего детства. Однако реальность утверждала обратное: после ритуала пронеслись лишь короткие секунды.       Малфой всё ещё лежал без сознания, распластанный по каменному полу. Под ним медленно растекалась густая кровь, насквозь пропитывая одежду. Кожу Альбуса уже тронула мертвенная пепельная бледность, превращая его в подобие мраморной статуи. Поразительно, насколько пустым и чужим теперь казалось тело директора, лишённое той силы и внутреннего света, что прежде незримо наполняли его. Стоило душе покинуть эту оболочку, как стало очевидно: это уже был не Альбус.       Кинжал исчез в складках чёрного одеяния одним коротким движением. Грубая ткань насквозь напиталась кровью, и теперь неприятно липла к груди.       Нужно было действовать. Время для сантиментов истекло. Пожиратели Смерти, это жалкое, алчущее крови стадо, должны увидеть, как он его убивает. Таков приказ. Такова его роль в этом фарсе.       Но как убить того, кто уже мёртв? Значит… придётся разыграть спектакль. Продумать каждую деталь, предусмотреть каждую мелочь. Ошибки недопустимы. Достаточно малейшей фальши, чтобы Пожиратели почувствовали подвох. А вслед за ними и Тёмный Лорд. Всё должно выглядеть достаточно убедительно, так, чтобы сомнений не возникло ни у кого.       Северус медленно поднялся на ноги, ощущая, как дрожат колени, с трудом выдерживая тяжесть открывшегося перед ним зрелища. Тело наполнилось двойственным странным чувством, где личное могущество было неотделимо от изнуряющей, опустошающей слабости. От этой слабости темнело в глазах, а в кончиках пальцев разливался холод.       Шум в глубине замка неумолимо нарастал, становясь всё ближе с каждой секундой. Кто-то поднимался, и счёт шёл на минуты. Беллатриса с её истеричной преданностью вполне могла явиться лично, чтобы убедиться, что Малфой не оплошал, а он сам не дал волю неуместной сентиментальности. Впрочем, это мог быть и Поттер, вечно обладавший дурной привычкой возникать там, где не следовало. Или же бойцы Ордена.       Впрочем, это не имело значения.       Важно было лишь одно: кто бы ни переступил порог башни, он должен увидеть перед собой не Северуса Снейпа, а Пожирателя Смерти.       Снейп задержал взгляд на Альбусе, сохраняя черты лица бесстрастными, хотя изнутри его распирала та глухая, вязкая и почти невыносимая боль, которую он не имел права выдать. Палочка сама собой поднялась в воздух, после чего одно заклинание сменялось другим, и каждое из них послушно и с методичной тщательностью стирало все следы крови, так что багровые разводы медленно исчезали с шершавого камня, растворялись на тёмной мантии директора и сходили с собственных рукавов, будто их никогда и не было.       Наложенные чары левитации удержали тело в вертикальном положении, бережно поднесли к самому краю парапета и развернули спиной к двери. Теперь казалось, будто Альбус просто стоит над пропастью, погружённый в созерцание ночного неба, и никто уже не разглядит, что глаза его закрыты.       В следующее мгновение Северус оказался возле распростёртого на полу Малфоя. Палочка взметнулась вверх. Заклинание изменения памяти сорвалось с его губ едва слышным шёпотом. Он собирался оставить почти все события нетронутыми, дополнив картину лишь одним фальшивым фрагментом. Согласно этой лжи, сам директор обездвижил Драко заклятием Петрификус Тоталус. И вплетёт туда тот самый умоляющий взгляд, которым старик заклинал его убить, однако в поддельной памяти станет казаться, будто он молит о пощаде.       Северус коснулся палочкой виска и извлёк серебристую нить, в которой дрожали ослабевшие голубые глаза и последние слова, сказанные ему, после чего перевёл взгляд на Малфоя, лежащего у его ног.       Северус, прошу тебя.       Палочка описала короткую дугу, отрывая тело от каменных плит, и оно на мгновение безвольно зависло в воздухе. Секунду спустя Малфой уже был прижат спиной к колонне, а чужая палочка послушно устроилась в его побелевшей ладони.       Теперь Драко смотрел туда, где стоял Альбус.       Оставалось немного. Невербальное заклятие, которое пробудит сознание Малфоя, чтобы тот мог всё увидеть и запомнить на случай, если на пороге окажется кто угодно, кроме Пожирателей смерти.       Прикрыв глаза, Снейп проиграл в уме всю цепочку. Пробуждение Драко, мгновенный бросок заклятия в Альбуса, падение его тела с башни. После этого станет совершенно неважно, кто войдёт в дверь и что произойдёт в дальнейшем. Для любого свидетеля картина будет однозначной, ведь роковое заклятие выпустил именно он, а не Малфой.       Глубоко вдохнув, Снейп занял заранее выбранную позицию, расположившись рядом с Драко почти вплотную, так, чтобы не утратить над ним контроль и одновременно оставить собственную фигуру в таком положении, где любой вошедший неизбежно увидел бы именно его первым.       Северус позволил себе лишь долю секунды, чтобы в последний раз взглянуть на Альбуса. Лицо старого волшебника оставалось совершенно спокойным, веки были плотно сомкнуты, а в уголках губ застыло слабое, едва различимое подобие улыбки. Дамблдор словно безмолвно подтверждал его решение, и Снейп испытал тень облегчения от мысли, что тот уже в ином мире и никогда не узнает, во что превратится его тело после удара о землю.       Губы беззвучно выдохнули заклинание, барьеры с двери опали, и в ту же секунду за ней послышались быстрые шаги.       Дверь разнесло грохотом, в проём брызнули острые щепки, и внутрь хлынула волна ярких вспышек.       Присутствие незваных гостей Северус ощутил мгновенно, и его импровизированный план тут же пришёл в действие.       Заклинание сорвалось с палочки в сторону Малфоя быстрее, чем кто-либо успел уловить взмах. Драко выкрикнул что-то о долге, о приказе убить, но голос надломился, а взгляд упёрся в каменный пол. Палочка всё ещё указывала на Дамблдора, однако сам он застыл, парализованный ужасом.       Беллатриса буравила племянника воспалённым безумным взглядом, и гримаса отвращения перекосом легла на её рот.       — Сделай это, Драко! Ну же! — взвизгнула ведьма, надвигаясь с каждым шагом всё ближе.       Снейп ощутил, как внутри нарастает напряжение, как холодом сводит мышцы от мысли, что она сейчас рассмотрит лицо старика. Малфой смотрел на него, безмолвно умоляя о спасении. Тогда Снейп вскинул древко и выкрикнул:       — Авада Кедавра!       Непростительное вырвалось с такой силой, что воздух содрогнулся и глухим раскатом ударил по стенам. Снейп вложил в него всю ненависть, копившуюся годами, всю несправедливость, что душила их со всех сторон, и мысленно поставил на место человека, которого считал отцом, мёртвого Волдеморта. Любой наблюдатель увидел бы сейчас лишь искажённое яростью лицо самого безжалостного Пожирателя Смерти.       Тело Альбуса отшвырнуло назад, перебросило через парапет, и оно кануло в пустоту, растворившись в ночной темноте за зубцами башни.       Беллатриса замерла лишь на долю секунды, осознавая произошедшее, а затем рванулась вперёд. Перегнулась через ограждение и проводила взглядом падающее тело. Оно уходило всё глубже во тьму, уменьшаясь с каждым мгновением, пока не ударилось о землю.       Остальные Пожиратели подтянулись следом. Яксли, Грейбек, Гиббон и Кроу выстроились у парапета, вглядываясь вниз с тем особым, гнусным любопытством, какое бывает лишь у тех, кто смакует чужую смерть.       Драко стоял неподвижно, и по его застывшему лицу беззвучно катились слезы.       Ведьма торжествующе взвыла, и вопль этот перетёк в безумный, захлебывающийся хохот. В небо ударила зелёная вспышка проклятия. Снейп ощутил, как чужие пальцы впиваются ему в плечи, сжимаясь, точно крючья. Лицо её оказалось совсем рядом, горячее дыхание обожгло щёку едким теплом. Кончик языка медленно, с отвратительным смаком прошёлся по ряду гнилых зубов, оставив на эмали влажный след.       — Повелитель будет в восторге, Снейп, а ведь я сомневалась… — прошептала она, и чёрные точки зрачков поползли вширь, заполняя радужку. — Посмотрим, не выйдет ли у нас ещё чуточку… повеселиться… до возвращения к господину.       Хватка на плече исчезла и тут же переместилась на шиворот блондина. Грубая ткань мантии натянулась под её крепкой хваткой.       — Драко… Будем надеяться, что сегодня наш Лорд окажется к тебе милосердным, — бросила она с ледяной усмешкой и потащила юношу вниз по лестнице.       Вся процессия устремилась следом, и на ступенях, в тягучем полумраке, они нос к носу столкнулись с Поттером, Люпином и Тонкс. Воздух в тот же миг будто наэлектризовался, загустел до вязкости, а затем взорвался ливнем заклятий. Беллатриса, захлёбываясь безумным смехом и сверкая выпученными в экстазе глазами, с дикой яростью кинулась на кузину Тонкс, и их палочки сплелись в смертоносном танце света и тьмы. Люпин со свирепой решимостью ринулся на Грейбека, того самого оборотня, который проклял его много лет назад. А Малфой, белый как мел, уже срывался на бег по коридору. Северус рванул было следом, но…       — Где Дамблдор?! — взревел Поттер.       От мальчишки веяло могильным холодом ненависти. Палочка в его руке была нацелена с беспощадной решимостью, не оставляющей сомнений в намерении убить. Лицо исказила гримаса чистой, готовой взорваться ярости.       Северус замер.       Он видел, как бледная фигура Малфоя растворяется в дымном месиве отступающих Пожирателей Смерти, но не двинулся с места. Какофония вспышек проклятий, крики — всё это отодвинулось куда-то на периферию сознания, сделалось несущественным гулом. Для него перестало существовать что-либо, кроме трёх фигур среди хаоса: он сам, обезумевшая Беллатриса за спиной… и Поттер.       И его глаза.       Зелёные. Такие же, как у Лили.       Сколько ещё ему суждено мучиться, глядя на них?       — Мёртв, Поттер, — холодно процедил он, и собственный голос показался ему чужим, лишённым всего человеческого.       Мальчишка дёрнулся, словно от пощёчины. Потрясение длилось лишь краткий миг, уступив место взрыву ярости.       — Я знал! — завопил тот. — Чёртов предатель! Ты убил его! Ты!       Северус едва сумел парировать одно заклинание, когда Поттер неожиданно бросился в атаку и низверг на него шквал невербальных атак. Мальчишка больше не медлил и не просчитывал, просто безостановочно выбрасывал магию импульсами чистой ярости. Движения его обрели неестественную, выверенную плавность, будто гнев отточил каждый жест и наполнил его скоростью, граничащей с одержимостью. Северусу всё же удалось перехватить инициативу, улучив едва заметный сбой в этом бесконечном натиске. Одно короткое и точное разоружающее заклятие вырвало палочку из пальцев противника, отбросило её далеко в сторону, а самого Поттера швырнуло спиной на каменные плиты.       Беллатриса вскинула палочку, точно скорпион, выставляющий жало перед смертельным ударом. Однако Снейп остановил её одним коротким жестом, даже не удостоив взглядом.       — Нет, Белла, — произнёс он ровным, почти бесцветным голосом, в котором слышалась лишь усталость. — Мальчишка принадлежит Тёмному Лорду.       Из горла Беллатрисы вырвался рык, полный животной злобы. Ведьма подчинилась, резко развернулась к остальным и обрушила на них заклятия, пропитанные судорожной истерикой.       Вокруг вновь воцарился хаос. Люпин, Тонкс и Уизли бились на пределе, их движения уже мало напоминали обдуманную дуэль и превратились в работу одних лишь инстинктов. Яксли с каждым выпадом становился всё более безжалостным. Рука Уизли превратилась в сплошное кровавое месиво, но он продолжал держаться. И в это мгновение, когда воздух сгустился от переизбытка чар, Северус заметил её.       Гермиона.       Встрёпанные пряди волос метались у её лица бурыми всполохами, через щёку тянулась алая ссадина. Её взгляд пронзил насквозь, не оставляя места сомнениям. Неужели он вернулся к жизни лишь для того, чтобы потерять её здесь и сейчас?       Северус увидел, как поначалу Гермиона смотрела на него с безоговорочным доверием. В её глазах не было даже тени подозрения — сама мысль о его возможном предательстве казалась ей совершенно немыслимой. Но когда понимание случившегося наконец настигло её, взгляд девушки изменился. В нём вспыхнула острая боль, горечь обманутого доверия и что-то гораздо более глубокое — то, чего Северус боялся сильнее любого заклинания. Мир между ними на мгновение замер, словно само время остановилось, пока их взгляды удерживали друг друга в молчаливом противостоянии.       — Как ты мог, Снейп? — с пола донёсся сорванный, полный боли голос Поттера. — Он доверял тебе… а ты его предал!       Гермиона, теперь полностью осознавшая происходящее, широко распахнула глаза. В них ещё теплился отчаянный отказ верить. Северус знал, что произойдёт дальше, и внутренне собрался, готовясь выдержать самый уничтожающий взгляд в своей жизни.       — Это… правда? — тихо спросила она, неуверенно направляя палочку в его сторону. Её тело словно окаменело, а голос прозвучал хрипло и надломленно, выдавая человека, стоявшего на грани полного отчаяния.       Беллатриса резко развернулась на каблуках и захлебнулась торжествующим хохотом. Её безумный выкрик о том, что старик пал от руки Снейпа, исполнявшего волю их Повелителя, разнёсся под сводами. Крик был настолько пронзительным, что оконные стёкла задребезжали и в следующее мгновение осыпались на пол тысячами острых осколков.       Гермиона замерла в тяжёлом, давящем молчании, не в силах произнести ни слова, пока по её щекам медленно скользили слёзы. Девушка подняла палочку, нацелив её прямо на Северуса. Пальцы заметно дрожали, а сжатые губы и взгляд, полный боли, выдавали ярость и жгучую ненависть, которые полностью захлестнули её в этот момент.       — Как ты мог, Снейп… Мы доверяли тебе… Я… я доверяла тебе… — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. Голос её болезненно надломился.       Северус не ответил. Тишина сдавила ему горло. Убийство Дамблдора уже грызло его душу, но стоять сейчас напротив Гермионы и видеть в её глазах боль и презрение оказалось неизмеримо тяжелее. Любовь, в которой она призналась ему прошлой ночью, исчезла в одно мгновение, сменившись чистой ненавистью. Даже если когда-нибудь он вернёт ей память, это уже ничего не изменит. Он перешёл черту. Убил директора. Предал её доверие. Она никогда не сможет его простить.       В следующее мгновение всё вновь обернулось хаосом. Поттер выхватил палочку, и они с Гермионой бросились вперёд почти одновременно, словно две разъярённые стихии. Невербальные заклятья посыпались одно за другим, рассекая воздух с глухим свистом. Мальчишка атаковал с безумной решимостью человека, потерявшего всё. Гермиона же превратилась в сплошной сгусток гнева. Их крики, полные бессилия и жгучей злобы, эхом разносились по залу.       Два взгляда — зелёный и карий — горели одинаковой ненавистью. И оба хотели его смерти.       Северус отражал удар за ударом, но понимал, что долго не продержится. Беллатриса, как всегда расчётливая, уже отступала, уходя от преследования Люпина и Тонкс. Уизли, тяжело раненный, всё ещё держал оборону против Яксли, хотя кровь густо стекала по его рукам и капала на пол.       Последнее заклинание Снейп отбил почти вслепую. Не раздумывая больше ни секунды, он метнулся к ближайшему окну и прыгнул в пустоту. Чары, некогда освоенные им у Тёмного Лорда, мягко подхватили его тело в воздухе и стремительно понесли прочь от замка.       Он растворился во тьме, летя навстречу своей неизбежной судьбе, навстречу господину и той бездне, что годами разъедала его душу изнутри. Он спасался бегством не от Ордена Феникса. Он бежал от боли, что терзала его непрестанно. От муки любить, зная, что тебя отвергли. От изумруда одних глаз и предательской медовой теплоты других.       От двух женщин, которых он потерял навсегда.