7.7

      Разложив книги на кухонном столе, Джули уже полчаса гипнотизировала пустой лист писчей бумаги и перебирала в голове варианты, как можно начать запрос в архив. "Выдайте мне адрес потомков этого человека, я не маньячка, честное человеческое"? Или: "Я ученая, и не приехала изучить ваши материалы лично только потому, что у меня нет ног, поэтому вышлите мне полный адрес с индексом ни в чем не повинных людей!". А может лучше: "Я пишу школьный доклад о героях войны и буду благодарна за любую информацию...". Нет, вот это "буду благодарна" звучит ужасно, бэ-бэ, надо иначе. Благодарю за любую информацию? Ну они пошлют тебе рецепт супа с картошкой, и ты поблагодаришь? Тоже же информация!       Была уже вторая половина новой недели, а она так и не продвинулась в своем запросе дальше слов "Доброго времени суток", которые в итоге оторвала, смяла и выбросила. Что это за бред вообще? Время суток? Они же работники архива, они только днем работают!..       В дверях кухни появилась Адриана. Ее распущенные волосы волнами спускались уже почти до колена, лицо осунулось и посерело, глаза припухли от долгого сна, и, шагая, она слегка покачивалась, да порой хваталась за голову, но в остальном выглядела живее, чем можно было предположить после затяжной болезни.       Спрятав лист с ошметками "времени суток" под книжку, Джули улыбнулась сестре и как можно непринужденнее воскликнула:       — Смотри, кто пришел!       Адриана смерила ее убийственным взглядом и взяла в руки табуретку.              — Я есть хочу, — объявила она, приставляя табуретку к буфету, чтобы залезть на него сверху.       — Что, умирать передумала? — не сдержалась Джули.       — Ну уж нет! Но я умираю от тоски, а не от голода. Хм.       Распахнув кружевные дверцы буфета, Адриана несколько долгих минут изучала полки, пока не убедилась, что ничего примечательного там нет, и смахнула в сердцах крошки ладонью на пол.       — Мне это есть, что ли?!       — Есть не обязательно, но подмести придется, — отозвалась Джули из-за книжной крепости. — Мама еще домой не приходила.       — Она совсем с ума сошла?! — возмутилась Адриана, бодро спрыгивая с табуретки. — Оставила двоих детей голодными и умотала куда-то!       Джули вздохнула; в глубине души она разделяла негодование сестры, потому что тоже осталась после школы без обеда, но в то же время ей казалось делом принципа поспорить. Для чего еще нужны старшие сестры? Не для жизни в мире и согласии же, в самом деле?       — Может у нее дела какие, а? Контракты, поставщики...       — Ага, конечно, — ядовито отозвалась Адриана, наполняя водой из крана пузатый старый чайник. — Хоть чаю выпью, пока мать шляется...       Джули пожала плечами и спряталась за свои книги, снова вытянув пустой писчий лист. "Добрый день, уважаемая редакция"... Нет. "Уважаемая архивация"? Человека, который работает в архиве, называют "архивариус". Но обращаться к нему как-то поспешно, вдруг письмо сперва прочтет секретарь или ассистент? А если почтальон? Ну, начинать со слов: "Привет, почтальон!" точно не стоит, еще обидится.       Чашка чая стукнула о столешницу, и Джули с удивлением отметила про себя, что сестра, похоже, собирается пить чай на кухне, а не у себя в постели.       — Что ты делаешь? — нетерпеливо спросила Адриана. Джули максимально ненавязчиво спрятала лист под книгу, и, само собой, привлекла все внимание сестры этим жестом. — Любовное письмо?       — Типа того, — призналась Джули. — Кстати, я спросила у Авалона по поводу твоего принца с зелеными глазами. Он таких людей не знает.       Кажется, не надо было заходить на эту территорию: Адриана сразу сникла, повесила голову, и даже ресницы ее печально задрожали.       — Может он и не принц, — задумчиво произнесла она. — Но выглядел точно по-королевски.       — Мы просмотрели всю периодику за последние...       — Джули, не надо мне этого говорить, — перебила ее Адриана. — Я и не надеюсь, что ты что-то о нем узнаешь. Этот юноша — мечта, а некоторым мечтам суждено остаться несбыточными.       — Но ты так убиваешься, не ходишь в школу...       — Даже если ты разыщешь его, это вряд ли поможет, — Адриана развела руками. — Пойми меня, Джули. Тот бал, та ночь, это был эпогей...       — Апогей.       — Апогей моей жизни, самое прекрасное мгновение, минута, в которую я была самой красивой, самой желанной и самой лучшей. Второй такой минуты уже не будет. Дальше все начнет скатываться ниже, ниже, ниже...       Джули отложила ручку и оперлась локтями на стол, разглядывая бледное лицо сестры.       — Адриана, тебе всего четырнадцать. Это не последний твой бал.       — Но последний прекрасный! В следующем году мне будет уже пятнадцать. Я буду слишком старой, чтобы быть самой-самой.       Эти слова Джули задели, но она решила приберечь обиду для момента, когда появится возможность отомстить сестре как-нибудь изящно.       — И откуда в тебе взялся такой эйджизм, Адриана?       — А ты никогда вот не задумывалась, что все истории всегда повествуют именно о детях, таких, как я? Тебе вот шестнадцать. Это, считай, последний шанс. Все увлекательные, вдохновляющие книги всегда сосредоточены вокруг героини, которой меньше семнадцати, а лучше — четырнадцать. И видела ли ты хоть одну книгу, где героине, скажем, — Адриана сделала страшные глаза и перешла на жуткий шепот, — двадцать пять лет?!       — Я видела очень много таких книг, — призналась Джули; Адриана явно обиделась, но тоже запрятала обиду в закрома до более удачного момента. Кто бы что ни говорил, а они похожи.       — Что за жизнь у взрослых? — фыркнула Адри. — Утром встал, на работу пошел, поработал, домой пришел, детей накормил, потрахался и спать. А назавтра снова.       — О Абети, — от смущения неприятно запылали щеки, — что за слово ты сейчас сказала?       — А ты как будто не слышала? Я сказала: по...       — Адриана!       — ...работал, — заключила та и весело рассмеялась, наблюдая за приливами и отливами краски к лицу старшей сестры. — Ты такая ханжа, Джулиана.       — Ну, знаешь, — Джули сделала несколько глубоких и шумных вздохов, пытаясь успокоиться. — А я считаю, быть взрослым очень круто. Ты можешь ходить, куда хочешь, и возвращаться домой, когда тебе заблагорассудится.       — Как наша мама, оставляя своих детей без ужина!       — Ты вертишься, крутишься, что-то выдумываешь, ищешь, как заработать, — продолжала Джули уже куда увереннее. — Вот мама. У нее совсем ничего не было...       — Да у нее и теперь ничего нет!       — ...но она старается, трудится, как пчелка. Вот прямо сейчас наверняка сидит у какой-то ткачихи на чае и уговаривает ее сделать большую скидку на материю, чтобы на сэкономленные деньги купить нам с тобой конфет!       Джули очень ярко представила себе эту картинку и тут же прониклась к матери такой стойкой любовью, что в носу закололо. Бедная Эжени! Как она старается! Как она любит своих девочек, несмотря ни на что!       — Джули, на улице восьмой час вечера, — холодно заметила Адриана. — Какой чай, какие материи? О чем ты говоришь?       — Ну а где она, по-твоему? — нахмурилась Джули.       — Джулиана дель Драгон, — Адриана плавно и грозно поднялась из-за стола, — не знаю, как ты еще этого не заметила, но, видимо, не зря у тебя в школе одни двойки. Наша мама не на встречах с поставщиками время проводит. У нашей мамы появился мужчина.       У Джули отвисла челюсть.       — Ты с ума сошла!       — Это ты с ума сошла, или ослепла, или головой в детстве часто билась! — злилась Адриана. — Сама посуди! У нее за последний месяц появилось три новых платья! Три! А до этого за добрых пятнадцать лет жизни в Слепом Драконе только одно-единственное, да и то ей кто-то из швей отдал невыкупленное, с кривыми швами, пошитое подмастерьем. Разве я не права?!       — Допустим, — сдалась Джули. — Но...       — Она начала смеяться, слушать музыку, прически эти свои делать, — Адриана с силой подергала себя за волосы, будто пыталась сама себе снять скальп. — И все время проводить вне дома. А еще я его слышала! Слышала, черт возьми, как он ее до дома провожал. Они думали, я сплю. Но я не спала! Я все знаю...       Джули обхватила голову руками и никак не могла осознать все это. Мужчина? Мужчина у Эжени? У ее мамы? Отчим?..       Да такого быть не может, это просто ненормально, просто противоестественно!..       — Вот увидишь, через годик она от него родит, а нас отправят в школу-интернат, — фыркнула Адриана. — Ой, я забыла, что ты заканчиваешь в этом году... ну значит, меня в интернат, а тебя просто пинком под попу во взрослую жизнь. Тебе же так она нравится, жизнь эта!.. А я лучше умру.       — Адриана, — Джули растерянно моргала, все еще не в силах в полной мере осознать услышанное, — ты точно уверена, что то был не извозчик или что-то в этом роде?       — А ты часто с извозчиками целуешься? — сощурилась та.       — Я вообще ни с кем!.. Я... я просто не могу поверить, — пожаловалась Джули. — И если это правда, почему мама нам ничего не сказала? Почему не представила его, не привела на ужин?       — Какой мужчина захочет знаться с детьми от предыдущего брака? — Адриана развела руками. — Они все хотят своих родных детей. А на старых им наплевать. Вот и не удивляйся. А может мама вообще уйдет от нас, бросив этот старый разваливающийся дом... Я тогда просто повешусь! Прямо из окна, на шелковом шарфе!       — А обязательно именно шелковом? — оторопело спросила Джули. — Атласный, например, не подойдет?       Судя по взгляду, Адриана смертельно оскорбилась из-за такой реакции; схватила свою чашку, расплескав остатки чая по столу, буркнула сестре, что та "дура" и вышла из кухни, пылая праведным гневом.       Джули осталась сидеть в окружении книжек и переваривать только что услышанное.       Мужчина? У Эжени мужчина?..       Это как-то противоестественно, черт возьми!       Естественно, о работе над письмом теперь не могло быть и речи. Все мысли Джули были заняты только этими отношениями, этим загадочным "отчимом"; в отличие от Адрианы, она не боялась пренебрежения со стороны мамы, считала себя в принципе уже довольно взрослой и готовой к переходу в самостоятельную жизнь, и если бы завтра Эжени с неким господином выставили бы ее за порог, пошла бы жить и работать в Лисицу, как Агнесса — чем она хуже Агнессы, в конце концов? Но сам факт как-то не укладывался в голове, не получалось охватить его своим сознанием: у Эжени появился мужчина! У Эжени, у мамы, самой старой девы из всех старых дев, самой закостенелой ханжи из всех... ну в общем, невозможно! Эжени другая. Всегда была другой, и Джули на самом деле этим немного восхищалась, видя, как чьи-то мамочки порой стелются перед папочками...       С кухни были особо хорошо слышны хлопки двери на первом этаже; поэтому о возвращении Эжени домой Джули узнала сразу же. Как теперь смотреть ей в глаза, как воспринимать-то ее вообще? Пришла в дом своих детей из чьих-то вонючих объятий...       — Привет, — с подола сиреневого платья Эжени стекала вода, прическа почти рассыпалась от влажности, а на щеках горел бодрый здоровый румянец. — Чего на кухне сидишь?       — Уроки учу, — солгала Джули.       — Это ты молодец, — нежно похвалила мама. — Голодная? Я тут замоталась немного и совсем забыла вам еду приготовить. Поэтому зашла и купила домой целый Эмиградский пирог, представляешь?       Она поставила на разделочный стол коробку и приподняла крышку; по кухне тут же потянуло сильным ароматом овощей и соуса. Привстав, Джули смогла разглядеть и сам пирог: он был открытый, так что можно было увидеть все пять видов начинки, отображавших пять стихий древней магии: белый сыр для воздуха, красные помидоры для огня, сыр с синей плесенью для воды, цветной перец для молнии и, наконец, клубни картофеля для земли. Все в соусе и на тонком вкусном тесте...       — Хочу земной кусок, — сказала Джули, но сразу же устыдилась: — Нет, лучше ветряный. Мне больше подходит ветряный.       — Дочь, это просто еда, — заметила Эжени. — Я иду мыть руки, а ты позови сестру к столу.       — Госпожа Эжени, она не пойдет. Мы поругались, — Джули опустила глаза на лужицы чая на столешнице. — Опять? А на этот раз из-за чего?       "Из-за тебя, — мысленно ответила Джули. — Тебя и того мужика, которого ты скрываешь; из-за твоей лжи и нашего страха, из-за неуверенности в завтрашнем дне..."       Но вслух сказала только:       — Да так, подростковые глупости.       И проводила мать задумчивым взглядом, пока та покидала кухню, шурша новым красивым платьем по старому пыльному полу.

***

      В трамвае было многолюдно: с утра зарядил слабый, но мерзкий дождик, и серое небо давило горожанам на виски, оттого даже любители пройтись пешком до работы в это утро предпочли забиться в бездонное брюхо железного червя. Игнорируя недовольные взгляды и бормотания, Джули положила на соседнее сидение свой портфель и крепко его там держала, пока в толпе пассажиров не мелькнули красные волосы Соусаканы, прижатые к голове оранжевой шапкой.       Дождик рисовал сложные узоры на оконном стекле.       — Это для меня? — уточнила Соусакана, наклонившись, и ее мягкие локоны нежно пощекотали руку, сжимавшую ручку портфеля. Джули поспешно освободила сидение.       — Я надеялась встретиться с тобой.       — Прости, что не появилась вчера, — виновато улыбнулась Соусакана, усаживаясь рядом. — Проспала.       — Серьезно? Я думала, взрослые не просыпают.       — О-о, сердце мое, ты сильно ошибалась!       Звякнув, трамвай остановился, и сипой от простуды голос кондуктора огласил название станции.       — Ты хотела что-то обсудить, раз держала место, Джули?       В узорах капель на окне, кажется, можно было разглядеть Кимберли — впрочем, Джули ее где угодно бы разглядела, даже в облаках.       — У моей мамы появился мужчина.       — Это новость? — удивилась Соусакана. — То есть, что это я... конечно же... а твой папа?       — Он умер давным-предавным давно.       — Ага.       — И мама все эти годы справлялась сама, — Джули прижалась лбом к толстому стеклу и устало прикрыла глаза. — Соусакана, зачем ей это нужно?       — Что? Любовь?       Не поворачиваясь к ней, Джули кивнула, и ее лоб скользнул по окну, отчего по коже растеклось противное ощущение холода и стянутости. Но если подключить фантазию, можно было представить себе, что это Кимберли ее туда целует — ее холодные, твердые губы, ее морозное дыхание...       — Джули, любовь всем нужна, — отражение Соусаканы в окне пожало плечами. — Сколько тебе лет? Шестнадцать? Это ж так долго твоя мама жила в одиночестве!..       — Почему в одиночестве, у нее были я и Адриана.       — Дети — это другое. Дети — это совсем-совсем другое, — она прислонила ладонь к низу своего живота, отведя взгляд в сторону. — Ну, то есть... ладно, давай так. Попробуй описать свои чувства? У тебя нет папы, значит, она никого не обманывает. Тогда что тебя огорчает?       — А как же я? Опять меня со счетов списали! Она меня обманула. И Адриану.       — Выходит, она вам не рассказала, а вы, маленькие негодницы, сами все разнюхали.       — Это Адриана разнюхала, — Джули не хотела быть негодницей, тем более маленькой. — И мне рассказала. А мама и виду не подала!       — Видимо, она знает, как вы к этому отнесетесь, и поэтому выбрала молчать.       — Но!..       — Нехорошо, что мама скрыла такое важное событие от своих дочерей, — признала Соусакана мягко. — Но тому может быть множество причин. Возможно, она просто не уверена в том господине достаточно, чтобы вас представить. А может, хотела вас сперва подготовить, ведь появление мужчины в доме сильно меняет привычный уклад жизни. Не надо воспринимать все в штыки. Мама о вас заботится, даже если ее мотивация не всегда прозрачна.       Джули сглотнула, оторвалась от окна и повернулась к Соусакане; хохотнув, та провела рукой по ее лбу, на котором остался конденсат.       — Соусакана, что такое любовь?       — О Абети!       — Ты говорила, что разбираешься в этом!       — Допустим. Но вопрос не совсем уместен, — опустив руку, она приобняла Джули за локти, и та доверительно прижалась к этой не особо знакомой, но располагающей к себе женщине, в который раз ощутив под щекой колкость шерстяной куртки. — Взрослые встречаются и общаются не только из-за любви. Порой бывает, что кто-то живет в браке десять, двадцать лет, и за все это время у него так и не выходит понять, что же это такое, это волшебное слово на букву "л". И вообще, любовь у каждого своя. Я выросла в такой культуре, где превыше всего духовного ставилась физическая сторона любви.       — Погоди, разве ты не из Архиграда, самого набожного города планеты?       Соусакана хохотнула и поиграла бровями:       — Абсолютно верно!       А вот Джули веселее не стало, напротив, благодаря образу Архиграда в романах и газетах она слишком глубоко уверила в его благочестие, и слышать от уроженки этой святой земли слова о "физической стороне" оказалось на редкость неприятно.       — Ух, — выдохнула она, сощурившись. — Интересно, госпожа Эжени с ее мужчиной это тоже делают?       — Детка, это же твоя мама, о чем ты думаешь?       — Ну, мне просто интересно! А если она забеременеет и выгонит нас из дома?       — Кто тебе наговорил таких глупостей?       — Адриана, — покраснела Джули. — Ну, Соусакана, я серьезно! Чего не бывает? А вообще, я всегда думала, что по женщине легко понять, когда у нее был... ну... был... разве нет?       Рука Соусаканы, лежавшая на локте Джули, задрожала, но вовсе не от ярости, как той сперва показалось — а от хохота.       — Милый ребенок! — смеялась Соусакана. — Понять это можно только в том случае, если женщина начнет ходить по улицам и всем это сообщать. У меня был секс! У меня — был — секс! У меня, — она заглянула в глаза господину, обернувшемуся на эти восклицания, — был секс! Вот, теперь все знают. А иначе не узнали бы.       Джули умирала от стыда и прятала пылающее красное лицо на шершавой куртке. Среди пассажиров кто-то засмеялся, иные покраснели и потупили взоры; но по большей части на крики сумасшедшей женщины в оранжевой шапке никто внимания не обратил.       — В книгах пишут, что женщина от этого как-то меняется, — оправдывалась Джули. — Что у нее взгляд другой становится. Походка...       — Походка?! Только если это был очень-очень плохой секс.       — А взгляд, а взгляд?!       — Что ж, — Соусакана немного успокоилась и заговорила серьезнее, хотя на ее губах все равно то и дело возникала улыбка, — я думаю, что влюбленная женщина и правда смотрит на мир иначе. В ее глазах появляется блеск, ей хочется улыбаться, и частенько она задумывается о "нем", я имею в виду, о своем мужчине. Появляется такая загадочность, знаешь, задумчивость. Да и то, наверное, не у всех. Я вот за собой такого не замечала, когда была влюблена. А ты?       Джули подумала о Кимберли; перед внутренним взором предстал ее образ, ее прелестный силуэт, голубые волосы, белая спина; воображаемая Кимберли улыбнулась ей, раскрыла объятия и нашептала пару приятных слов, и по всей длине позвоночника Джули от этого побежали приятные щекочущие мурашки.       — Смотрю, вопрос был более личным, чем я думала, — прокомментировала Соусакана с нежной улыбкой.       — Извини. Я сама еще пытаюсь все это понять, осознать...       — Первая любовь. Как давно это было, — она вздохнула и с легкой меланхолией уставилась в окно; видела ли и она в дорожках дождя на стекле лицо того, о ком вздыхала?       — А еще мама все эти годы любила папу, — добавила Джули после короткой паузы, пытаясь отогнать от себя слишком сладкий призрак Кимберли. — А тут вдруг передумала.       — Любовь, если ее не подпитывать, высыхает, как озеро без притока.       — А дети?       — Дети? Они к этому озеру не имеют ни малейшего отношения, — заметила Соусакана. — К сожалению.       — И что мне делать?       Она убрала руки с локтя Джули, и та выпрямилась, смущенно поправляя шапку, поскольку некоторые пассажиры продолжали разглядывать их примечательную парочку. Соусакана закинула ногу на ногу, и стало заметно, что к оранжевой шапке и красной куртке эта чудная женщина надела ярко-зеленые сапоги.       — Просто смириться, — посоветовала та. — Мама взрослая женщина и сама разберется со своими амурными делами. А вы, дети, не должны в это лезть и всякие там грязные мыслишки в голове гонять.       — Я не о том, — призналась Джули. — Я о... любви. О своей любви.       — А там-то какие трудности?       Джули уже пожалела, что начала вновь эту тему, хотя уже смогла довольно изящно от нее отойти; но ей так необходимы были ответы!..       — Что делать, если особа, которую я люблю, наверняка не разделяет мои чувства?       — Особа, — повторила Соусакана вдумчиво. — Наверняка. Значит, ты с ним еще не разговаривала на эту тему?       Хотелось поправить, что это никакой не он, а Кимберли; но, покраснев, Джули лишь тупо кивнула. Прошлая искренность высосала из нее все силы, и дальше рубить правду-матку она уже не могла.       — Тогда ты не можешь знать, что там у вас с чувствами. Пока не спросишь, не поймешь.       — Но я же вижу...       — Некоторые мальчики удивительно хорошо маскируются. Вот, казалось бы, он тебя ненавидит, прямо на дух не переносит, твой главный школьный враг! А на самом деле он от тебя без ума с первого класса. И такое бывает.       — Что-то как-то странно он любит тогда, — проворчала Джули. — Что это за любовь, из-за которой твоему любимому плохо?       — Мальчики, сердце мое, их умом не поймешь, — усмехнулась она. — Так что лучше и не пытаться. Лучше просто спросить.       — А если откажет, да еще и на смех поднимет? Что тогда?       — Это будет означать, что он — дерьма кусок, и тебе такой не нужен.       — Ну, замечательно! А с любовью-то что в таком случае делать?       Трамвай звякнул, и кондуктор объявил остановку у Академии Слепого Дракона. Каким образом разговоры с этой дамой сжирали все время пути, обычно так мучительно долгое? Загадка.       — Я же сказала. Любовь без подпитки усыхает, — Соусакана поднялась, чтобы направиться к выходу, и схватила Джули за руку, но не столько ради помощи, сколько просто из желания к ней прикоснуться. — Какое-то время будет больно и тяжело. Но зато, уже прекрасно понимая, что твои чувства не взаимны, ты сможешь от них избавиться. Рано или поздно. Это лучше, чем ходить и вздыхать по какому-то мальчику, строя в голове воздушные замки о совместной жизни и всем таком. Верно?       Джули выскочила из трамвая, и на нее обрушился холодный утренний воздух, смешанный с каплями дождя и легким ароматом бури, кружившей в темных облаках. Черный массив школы горел несколькими дырами ярких желтых окон, у раскрытой ее пасти ошивались полусонные, как мертвецы, школьники, а в стороне, на стоянке, теснились кареты, но той самой, с голубыми розами, не было видно. Может, она приедет позже, а может, вообще заболела и решила остаться дома; и лишь от одной мысли о подобной перспективе на сердце залегла тоска.       Соусакана проследила за направлением ее взгляда и покачала головой.       — Девочки всегда влюбляются в принцев.       — Может быть, — отозвалась Джули.       — Нет в этом ничего плохого. Главное, соблюдай осторожность, — в темноте утра оранжевая шапка Соусаканы походила на Нами, властителя дневного неба. — Ты замечательная девушка, и все у тебя будет хорошо.       Джули поблагодарила ее кивком и поспешила ко входу в школу.       

***

      Входить в класс в начале учебного дня — это такое странное ощущение!       Джули любила замереть в дверях, втянуть носом воздух и несколько мгновений провести с закрытыми глазами, пока по венам растекалось предвкушение следующего урока. Увлекательного, скучного, невыносимого — не важно; она наслаждалась именно чувством, запахом школьного коридора, знакомого с самых ранних лет, сумеречной полутьмой, пожиравшей тени парт, вкусом краски, лежавшей толсто на стенах; и неужто настанет в жизни день, когда ей придется в самый последний раз в своей жизни насладиться этим воздухом?       Когда в классе появилась Орин Ром, набившиеся в него ученики уже успели развеять эту сумрачную атмосферу школы, так что Джули с чистой совестью погрузилась в книгу, и только затем оторвала от нее глаза, чтобы улыбнуться лучшей подруге. Орин плюхнулась на стол рядом и привалилась к боку Джули:       — Дорогая, я влюбилась!       Что ж, лицо у нее и правда стало какое-то бестолковое — у Орин Ром это был первый признак влюбленности.       — В кого на этот раз? — спросила Джули, хотя и знала ответ.       — "На этот раз"? Ты злая! — Орин шутливо оттолкнула ее и отвернулась, делая вид, что не собирается ничего рассказывать; выдержки хватило секунд на пять. — Мы вчера были на свидании, и он подарил мне браслет!       Она продемонстрировала свое запястье, на котором болталось украшение из каменных круглых бусин, синих и черных; Орин опустила руку, и браслет соскользнул до середины ладони.       — Он же большой тебе, — заметила Джули, медленно осознавая, что, по всей видимости, Даниэль вещицу снял со своей руки и просто отдал. — Потеряешь ведь.       — Вот еще! Буду хранить, как зеницу ока, — она разглядывала украшение с благоговейным восторгом, а Джули приметила, что некоторые бусины потерлись от долгой носки.       — Нельзя же так легко... ну то есть... ты уверена, что он тот самый?       Орин перестала любоваться браслетом и тревожно глянула на подругу.       — Что ты имеешь в виду?..       — А что, есть варианты? — Джули дернула плечами. — Это же Даниэль! Он злодей и бестолочь. Он тебя счастливой не сделает.       — Богатый и красивый парень, что тебе не нравится?       — А характер?!       — Можно сгладить.       — Ты ведь сама богатая и красивая, — вздохнув, Джули захлопнула свою книжку и завозилась, пряча ее в портфель. — Могла бы выбрать и кого-то благополучного.       — Не нравятся мне благополучные, и всё. С ними так уныло. А с Даниэлем хоть какая-то движуха, — Орин сняла браслет и начала перебирать холодные каменные бусины пальцами. — Вчера мы были на крыше. Снова, как и в первый раз. Он отослал всех своих товарищей, и мы остались вдвоем, и разговорились, и... между прочим, он очень глубокий человек, этот Даниэль! Умный и нежный...       Джули легко смогла бы поверить, что речь идет о каком-то другом парне с тем же именем.       — И когда он вручил мне браслет, я поняла, что пропала! Как раз был закат, и несмотря на дурацкую эту погоду, ненадолго на небе показался Нами, чтобы залить его, словно кровью, ну, ты понимаешь. И мы взглянули друг на друга, он на меня, а я — на него, и в его глазах отразилось небесное сияние, а на левой щеке появилась эта ямочка, которая всегда там, когда он искренне улыбается; и я почувствовала, как на мою ладонь лег холодный камень, но не могла оторвать взгляд от его прекрасных глаз. Закат нас гладил по рукам и лицам, ласкал, согревал, и хотя вокруг выл невыносимый ветер, нам обоим стало тепло; и я закрыла глаза, а он чуть помялся, ну прямо как школьник, хи-хи, а потом подался вперед, и мы, и его губы... и он, а я... ах, Джули, это было так прекрасно!..       Что ж, к стыду своему Джули пришлось признать, что нарисованная подругой картина ее и правда увлекла. И в самом деле, прекрасно; сидеть наедине, вдвоем, над городом, глядя на него сверху вниз; и небо отражается в ее глазах, закат окрашивает в синий ее волосы, ее холодные пальцы касаются ладони...       Кимберли стояла прямо над ней; от испуга Джули чуть не вскочила из-за парты, своротив стул.       — Ой, — Кимберли сама испугалась и отшатнулась, — ты чего?       — Извини, — лицо пылало пламенем Сейбона, — не заметила, как ты вошла.       — Это правда, я не самая заметная девушка, — честно и спокойно кивнула Кимберли, заправляя за ушко длинную прядь голубых волос.       — А ты сегодня поздно, — невпопад добавила Джули.       Закат, только вдвоем, сияние Нами, поцелуй...       — Ось сломалась у экипажа, пока чинили... — Кимберли развела руками. — У трамваев есть свои преимущества, верно?       — Даже не знаю...       — Ну ладно, — видимо, она заметила растерянность Джули и решила оставить ее в покое, — просто хотела поздороваться с вами, девочки.       Она уже шагнула к своей парте; фантазия с закатом и поцелуями начала трескаться, словно неудачно поставленная на стол хрупкая ваза.       — Постой, Кимберли!       Соусакана сказала, что пока не попробуешь, не узнаешь, как к тебе относятся; но как же волнительно, как же страшно!..       — Постоять? Да я буквально за тобой сижу. Нас меньше трех метров разделяет.       — Тогда садись и слушай, — пошутила Джули, и Кимберли покорно уселась, глядя с интересом, с любопытством, отчего кровь в жилах начинала кипеть со страшной силой, — я хотела у тебя спросить... может, прогуляемся? А? Вместе?       Вот оно, вот оно! Смогла, сказала! И назад уже никак не отменишь. Молодец, Джули! Ты справилась! Решилась!       — Да, конечно, мы же хотели как-то раз, — кивнула Кимберли абсолютно беззаботно. — Я все ждала, когда ты пригласишь.       Закружилась голова, и пришлось вцепиться в спинку стула, чтобы устоять.       — Я...       — Знаю, я могла сама позвать, — рассуждала Кимберли, — но Авалон упоминал, что ты очень занятая. Танцуешь, маме помогаешь... Не хотелось навязываться. А потом ты еще и заболела, и я не знала, есть ли у тебя достаточно сил...       Орин Ром взяла Джули за руку и вопросительно взглянула на нее снизу вверх: мол, что с тобой, чего за обморочный вид? Пришлось выдавить ободряющую улыбку, чтобы хоть как-то скрыть свое волнение.       — Кимберли... в субботу? Можно в субботу?       — Конечно, договорились, — кивнула та. — Только, если ты не против, не очень поздно, хорошо? У меня урок игры на фортепиано.       Она еще и на фортепиано играет! О нет, эта женщина просто не может быть настоящей, слишком прекрасна, слишком идеальна! Мечта, фантазия!..       — Ты играешь, Ким? — удивилась Орин, ладонь которой по-прежнему покоилась поверх руки Джули.       — Недавно начала брать уроки, это помогает справляться со стрессом, — отозвалась та. — Мне так один знакомый подсказал. Все кипящее в груди можно выплеснуть в музыке: в игре, в танце... А я-то раньше все замораживала, что под руку попадется. Но это деструктивно. Он так сказал.       Джули медленно опустилась на стул, совсем ошалев от свалившегося ей на голову счастья.       — Тогда... с утра? Часов в десять? — предложила она. — Погуляем и пообедаем вместе.       Повторить сцену на закате, конечно, не выйдет; но может, целоваться приятно и при дневном свете?       — Договорились, Джули, — Кимберли улыбнулась, и в классе словно стало немножечко светлей. — Встретимся у тебя или у меня?       — У вашего квартала давай, — улыбалась та. — У ворот. Я покажу тебе пару классных мест, тебе там очень понравится...              Вошел учитель, и разговор пришлось свернуть; но ту бурю радости, что расцвела в душе, Джули не сумела укротить до самого вечера, так что даже мама поинтересовалась, что за повод для радости.       И Джули никому ничего не сказала, хотя в душе была преисполнена воодушевления и нетерпения.       Ведь суббота, это уже завтра!