Глава 17 «Бал»

      Дайте человеку цель, ради которой стоит жить и он сможет выжить в любой ситуации.

И.В. Гете

      Живая музыка лилась из особняка сплошным потоком, мягко накрывая всю территорию колпаком. По длинной подъездной дорожке один за другим подкатывали автомобили, и их отполированные корпуса отражали теплое сияние фонарей. Гости в безупречно сидящих смокингах и пышных вечерних платьях поднимались по ступеням, где их уже встречали официанты с подносами шампанского и провожали внутрь. Среди них появилась одна женская фигура, привлекшая к себе внимание еще до того, как успела сделать хотя бы несколько шагов. Белоснежные перчатки безупречно облегали руки, а платье словно было создано именно для этого вечера. Или все же для нее самой? Насыщенный синий оттенок, глубокий, как океан на рассвете. Кэролайн быстро заметила Клауса, на лице которого не дрогнул ни единый мускул, однако во взгляде на кратчайшее мгновение промелькнуло нечто похожее на вспышку интереса — настолько мимолетную, что кто угодно другой попросту не обратил бы на нее внимания. Кто угодно, но не Кэролайн. Она знала, что выглядела шикарно, неотразимо и сегодня по праву могла считать себя бриллиантом этого вечера. Расстояние между ними постепенно сокращалось, и на мгновение показалось, что даже сама обстановка решила подыграть происходящему. Музыка отступила на второй план, голоса растворились в общем гуле, а фигуры гостей расступались по сторонам. Он взял ее за руку и позволил подушечке большого пальца скользнуть по гладкой ткани перчатки, прежде чем его губы коснулись места чуть выше запястья. В ту же секунду по залу разлились первые ноты старинного вальса, возвещая о начале танца, которого все так ждали.       — Я рад, что ты пришла, — промурлыкал Клаус, уверенно ведя ее в первых движениях вальса. Судя по всему, за тысячу лет он успел довести до совершенства не только искусство убийства, но и искусство производить впечатление, поскольку сейчас в ход шло все, начиная от бархатистого тембра голоса и заканчивая тем самым взглядом, от которого большинство девушек обычно забывали собственные имена.       — Мне просто нужно было отвлечься, — отозвалась она, старательно избегая его взгляда.       — Что ж, в таком случае мне остается лишь порадоваться тому, как удачно все сложилось. Ты поссорилась с парнем, а я оказался тем счастливчиком, чье приглашение приняла столь очаровательная девушка, невзирая на весьма сомнительную репутацию его отправителя. Кстати, платье выглядит на тебе прекрасно.       — Серьезно? — ахнула она, бросив на него быстрый взгляд. — Давай не будем об этом.       — Как скажешь, Кэролайн, — улыбнулся он. — Ты двигаешься хорошо.       — Ну… Я тренировалась, — гордо заявила она, выгибая спину чуть ровнее. — Я же мисс Мистик Фоллс.       — Я знаю. Они кружились по залу вместе с остальными парами, словно снежинки, подхваченные единым ритмом музыки, которая постепенно становилась тише, неспешно подводя танец к завершению. Последний шаг, плавный поворот — и он не сразу разжал пальцы, намеренно задержав ее ладонь чуть дольше, чем того требовали правила приличия и светский этикет. Он задержал на ней взгляд, едва заметно улыбнулся и только тогда отпустил ее руку. Впрочем, никаких прощаний не последовало, ведь вечер только начинался. Вскоре Кэролайн растворилась среди гостей, а Клаус проводил ее взглядом, явно рассчитывая, что их пути еще пересекутся, после чего развернулся и направился туда, где его уже ждали братья и сестра.       — Дай угадаю, братец, — ухмылялся Кол, крутя бокал в руке, разглядывая силуэт блондинки в синем платье. — Это та самая Лилит? — спросил он. Клаус медленно перевел на него взгляд, в котором мелькнуло недоумение. — Ну, я слышал кое-что… О Бостоне… О клятвах… О, не смотри так, ведь я действительно поражен! Честно, я думал, максимум, на что ты способен — это втыкать кинжалы в спину, запирать родственников в гробах и читать пафосные монологи о предательстве. А тут, оказывается, все куда интереснее. Ник, да ты становишься сентиментальным! Клаус резко перевел взгляд на Ребекку. И, конечно, его дорогая сестрица тут же нашла нечто безумно увлекательное в интерьере зала. То ли колонны, то ли резьба на дверях вдруг стали предметом ее изучения. Ага. Все стало предельно ясно. Ладно, вполне ожидаемо, что сестра не сумела удержать язык за зубами, но расплетать все Колу? ЕМУ?! Да этот младший брат, который, пожалуй, был единственным из всех, кто умудрялся открыто издеваться над ним и провоцировать его, не особо заботясь о последствиях. Может, у него действительно были стальные яйца, и он ничего не боялся, а может, просто катастрофическая нехватка мозгов.       — Все же это не Лилит, — вдруг подал голос Элайджа, оглядев Кэролайн. — Лилит не вампир, и она… Скажем так… Некое подобие ведьмы. На мгновение повисла тишина. Финн и Кол синхронно перевели взгляды на Клауса. И если у Финна выражение лица было скорее презрительным, как и всегда, то в глазах Кола вспыхнуло веселье, и уже в следующую секунду он не смог удержаться.       — Ох-ох, погодите-ка! — подался вперед он, поставив бокал на барную стойку. — Это что, значит, наш великий гибрид… Пошел по ведьмам?       — Серьезно? — нахмурился он. — Вы настолько скучаете, что начали обсуждать ведьму, которая не стоит даже пары минут моего времени?       — Ну, если бы это было так, ты бы не вспыхнул при одном ее упоминании, — выдал Финн. Клаус фыркнул, выхватил бокал шампанского с подноса проходившего мимо официанта и залпом осушил его, после чего обвел взглядом собравшихся родственничков и остановился на самой заядлой крысе.       — Тебя заткнуть?       — Меня? — сделал невинное лицо Кол.— Ах, ну конечно. Давай, Ник, не останавливайся. Проведи свое любимое представление: сначала испепелишь взглядом, потом начнешь бросаться угрозами, а там, глядишь, и до рук дойдет. Как спичка, напряжение мгновенно вспыхнуло. Клаус сделал шаг вперед, и у большинства на этом месте сработал бы элементарный инстинкт самосохранения, заставив либо отступить, либо хотя бы спрятать бесстыжие глазки. Но Кол, разумеется, к большинству не относился. Он не шелохнулся, не моргнул, даже не изменил позы, лишь ухмылка на его лице стала еще шире, отчего особенно сильно хотелось хорошенько шлепнуть его по губам.       — Хватит, — произнес Элайджа, кладя руку на плечо Клауса. — Вы оба невыносимы, — пробормотал он. — Думаю, вам обоим не мешает вспомнить, что наша мать наблюдает. И действительно. На вершине лестницы, возвышаясь над залом стояла Эстер.

***

      Сознание медленно выныривало из темноты, но реальность по-прежнему оставалась размытой, словно кто-то забыл сфокусировать объектив. Когда Лилит наконец смогла разлепить веки, свет тут же полоснул по зрачкам, вызвав болезненный отклик где-то в глубине черепа. Мир плыл, гудел, дробился на куски, которые не просто отказывались складываться воедино, но, казалось, окончательно утратили всякую способность соединиться в цельную картину. Прозвучавший голос раз за разом пытался пробиться сквозь плотный гул, стоявший в ушах, словно доносился с другого конца длинного туннеля. Пришлось приложить усилия, чтобы разобрать отдельные звуки и восстановить из них смысл, но в конце концов он дошел: спрашивали, как она себя чувствует. Медленно подняв голову, она попыталась сфокусировать взгляд на размытом силуэте, тщетно выискивая в нем хоть какие-то узнаваемые очертания, но лица различить так и не удалось, зато одежду она распознала практически сразу. Это была униформа. Холод вскарабкался по позвоночнику, цепляясь за каждый позвонок, пока не добрался до шеи и не затянулся вокруг нее тугой петлей. Дыхание судорожно сбилось, а сердце будто придавило ногой, вминая и размазывая его по грудине, когда память наконец восстановила произошедшее. Лилит резко подскочила, но ее тут же перехватили, заставляя сесть обратно и заверяя, что все хорошо и она в полной безопасности. Что ж, раз так говорят, значит, так оно и есть? Сев обратно на бордюр, она подтянула колени к груди, обхватила их руками и почувствовала, как на плечи накинули термоодеяло. Зрение постепенно адаптировалось к резкому свету фар, позволяя различать прежде расплывавшиеся детали: деревья, людей, автомобили. В какой-то момент взгляд зацепился за носилки, на которых лежало тело, целиком накрытое белой простыней. Из-под ткани свисала рука, испачканная запекшейся кровью вперемешку с грязью, а на запястье выделялся знакомый браслет. Точно такой же, как у нее.       — Нет… Нет, только не ты. Пожалуйста. Кто угодно, только не ты… Пальцы намертво вцепились в волосы у самых корней, и над дорогой взметнулся рваный, почти звериный рев. Лишь спустя несколько секунд она поняла, что этот звук вырвался из ее собственной глотки. Руки сжались в кулаки и один за другим обрушились на голову, словно физической болью можно было выбить из сознания понимание того, что на носилках лежала ее подруга. Агония скрутила внутренности, очередной удар рассыпал перед глазами белые пятна. Медики тут же бросились к ней. Кто-то схватил за плечи, кто-то перехватил руки, не позволяя снова ударить себя, а кто-то пытался до нее достучаться, раз за разом выкрикивая ее имя, на что она в ответ тоже закричала, что они же говорили, что все хорошо. Каждый вдох причинял такую боль, будто вместе с кислородом внутрь проникало что-то острое, разрезало тело пополам и пыталось вытащить оттуда душу. Резкий рывок, и ее уже силой потащили к машине скорой помощи, не позволяя вырваться. Двери захлопнулись, и за окном снова замелькал ночной город, только теперь дорога, по которой совсем недавно они ехали на чертов бал, уводила их обратно. Больница Whitmore Medical Center приняла их в свете дежурных ламп. Когда двери кареты скорой открылись, две носилки выкатили на улицу. Одну направили в отделение неотложной помощи, а другую — в морг. Лилит не почувствовала, как с нее снимали пропитанную кровью одежду, как смоченные антисептиком марлевые салфетки проходили по коже, очищая раны от глубоких порезов на руках и ногах до мелких ссадин, оставленных битым стеклом. За шторкой раздавались приглушенные голоса медперсонала, перемешанные с тихими «ох» и «ах».       — Дорожно-транспортное происшествие. Боковое столкновение с грузовым автомобилем, легковую машину отбросило с последующим многократным переворотом. У одной пассажирки проникающее ранение осколком, предположительный разрыв печени, массивное внутреннее кровотечение. На момент прибытия бригады жизненные показатели отсутствовали. Вторая… Лилит моргнула сквозь пелену, застилавшую глаза, как тут проступила вся ирония ситуации. Ну вот, Майя, слышишь? Вот тебе и доказательство. Та самая вечная тупая шуточка: «Если нас когда-нибудь собьет грузовик, ты точно помрешь, а я как-нибудь выкручусь». И что теперь? ЧТО ТЕПЕРЬ?! Несколько часов среди белых стен отделения, где за тонкими шторками не умолкали чужие голоса, звенел металл инструментов и размеренно подавала признаки жизни медицинская аппаратура, слились для нее в сплошной гул, пока его не разорвал душераздирающий крик матери, которой сообщили о смерти дочери. Лилит прикрыла глаза, мысленно спрашивая то ли у Вселенной, то ли еще у кого-то, ответственного за все случившееся, почему умерла не она? Почему Майя? Час сменялся часом, пока врачи наконец не отпустили ее домой, не найдя причин для дальнейшего пребывания в больнице. Ну да, чего ее держать, если особых повреждений нет? Глубокая ссадина на лбу, два сломанных ребра, но, в целом, жива-здорова, можно сказать, отделалась «легким» испугом… Только двери успели распахнуться перед ней, как телефон завибрировал. Экран мигнул, высвечивая новое письмо с лаконичным и требовательным заголовком: «Срочно». Казалось бы, дно уже пробито, но, похоже, жизнь решила выдать ей лопату и заставить копать дальше. Успокоительное выветрилось моментально. Тело вновь скрутило от боли, а каждый шаг отзывался протестом в сломанных ребрах. Она пересекла дорогу, миновала несколько кварталов, свернула за угол. Последний рывок, и сжатые кулаки врезались в дверь. Ударить повторно не пришлось. Дверь открылась так быстро, будто ее уже ждали.       — Что с тобой? — взгляд Нейтана быстро прошелся по ее лицу, цепляясь за разбитую губу, пластырь на лбу и мелкие порезы. — Лилит, что случилось? Его рука потянулась к ней, но она тут же ее отстранила и, переступив порог, достала телефон, нажала несколько кнопок и сунула ему в руки. Экран с тусклой зеленой подсветкой мигнул, загружая видео, и в ту же секунду его лицо окаменело. Челюсть сжалась, желваки проступили резкими линиями, а пальцы крепче сомкнулись вокруг устройства.       — Это ведь неправда, так? Не молчи, — взмолилась она, но на его лице появилась едва уловимая горькая ухмылка.

***

От лица Нейтана:       Мамин шелковый халат глубокого бордового цвета мягко касался моей кожи. Ее волосы пахли жасмином и густой ванилью, приторно-сладкой смесью, которой всегда было слишком много. Аромат заполнял комнату, оседал на постельном белье, одежде, въедался в кожу и постепенно начинал душить, словно на голову натянули пакет. Она обнимала меня, часами перебирала пальцами волосы, и со стороны все это выглядело в духе: «Ох, какая нежнятина, какая милота». Ну да. Только со стороны. Всем детям перед сном обычно читают сказки про рыцарей, динозавров, космос или что-то подобное. Меня же годами баюкали историей любви моих родителей. Одной и той же, с небольшими вариациями, но неизменной фабулой и заранее известным финалом. Мамины родители относились к тому типу людей, которые пытались воплотить в ребенке все, чего сами не смогли добиться. От нее требовали максимальных результатов, а когда она их действительно показывала, никакого восторга не следовало. Победа воспринималась как должное, мол, ну наконец-то, так и должно быть. Впрочем, подобное воспитание вкупе с родительской холодностью постепенно приучило ее особо не демонстрировать эмоции, а собственные желания держать при себе. С детства она занималась балетом, еще одним чудесным мирком, где боль полагалось переносить молча, спину держать прямо, улыбаться даже тогда, когда мышцы горели от усталости, а все возражения можно было аккуратно свернуть и засунуть себе глубоко в задницу. Так постепенно формировалась вполне определенная модель взаимодействия с окружающими. Терпеть, соответствовать заданному образу и ни в коем случае не жаловаться. Наверное, поэтому, когда в ее жизни появился он, ей даже не пришло в голову спросить, существует ли какой-нибудь другой вариант. Можно ли не выбирать первого мужчину, проявившего к тебе интерес, а для начала хотя бы посмотреть по сторонам, познакомиться с кем-нибудь еще и понять, что вообще означает слово «любовь» и как она, собственно, должна проявляться. Но тут за ней начал ухаживать мужчина при деньгах, с недвижимостью, машинами и всеми прочими материальными аргументами успеха, на которые ее родители посмотрели и моментально вынесли вердикт. Отличная партия, надо брать. И она взяла. Свадьба, совместная жизнь, красивый дом, подарки, внимание. Поначалу все действительно выглядело хорошо. Однако теперь, после стольких пересказов этой истории, я понимаю, что отец просто выстраивал перед ней декорации, которым рано или поздно предстояло рухнуть. Что, собственно, и случилось. За красивым фасадом обнаружились побои, крики, унижения и принуждение. Да, именно то самое принуждение. Вот тогда у нее впервые и прорезался голос. Видимо, инстинкт самосохранения все-таки сумел пробиться сквозь многолетнюю привычку терпеть и напомнил, что свои чувства вообще-то можно выражать: мне больно, мне не нравится, я этого не хочу. Она сопротивлялась, думала об уходе, но куда? Родители явно не примут, а весь ее профессиональный арсенал состоял из плие, фуэте, пируэтов и прочих балетных премудростей, которыми счета, к сожалению, не оплачиваются. Да и страх со временем каким-то извращенным образом переродился в привязанность. Возможно, в один из раундов отец все-таки приложил ее по голове под особенно неудачным углом, потому что иначе объяснить последующую метаморфозу я не могу. В какой-то момент она убедила себя, что происходящее ей нравится, а затем и вовсе начала намеренно провоцировать его, добиваясь одного и того же сценария, в котором близость неизменно должна была происходить через силу. Время шло, и, когда мне исполнилось семь, отец умер, из-за чего нам пришлось переехать в другой город, где она и встретила нового мужчину. Он был полной противоположностью моего отца: мягким, внимательным, заботливым. Слушал в оба уха, запоминал сказанное, интересовался ее желаниями и вообще обладал таким набором человеческих качеств, что хоть ставь на пьедестал, вешай на шею медаль и официально провозглашай лучшим мужчиной на свете. Казалось бы, бинго. Но в маминой системе координат подобное обращение почему-то не проходило идентификацию как любовь. Слишком спокойно. Слишком бережно. Слишком не похоже на то, к чему она привыкла. Любовь ведь должна захватывать, разрывать, уничтожать и оставлять после себя шрамы, верно? Вот тогда все и покатилось по одному месту. И, к слову, зачем искать нового хахаля или заводить роман на стороне, верно? Необходимый материал уже находился под рукой. Оставалось лишь немного его подкорректировать. С того момента ее голос постепенно изменился, в нем все отчетливее проступали кокетливые нотки, а прикосновений становилось больше. Сначала все еще можно было списать на обычную родительскую нежность: взять за руку, обнять, задержать в объятиях чуть дольше. Потом это «чуть дольше» начало растягиваться до той степени, когда даже в семь лет у меня возникло вполне отчетливое ощущение, что здесь что-то фундаментально не так. Я говорил, что мне это не нравится. Говорил, что не хочу. Что это странно, неправильно и вообще фу. Кто-нибудь слушал? Нет, конечно. В этом отношении все пошло по той же колее: как когда-то ее родители не считали нужным интересоваться ее желаниями, так теперь она не считала нужным интересоваться моими. Меня просто заставляли делать то, что, по ее мнению, было надо.       — Ш-ш, все в порядке, тебе пора практиковаться, — сказала мать, запустив руку в мои штаны. — Тебе пора стать таким, каким был твой отец. На протяжении нескольких лет она испробовала на мне все, на что были способны ее руки и, в особенности, ее рот. Отчим не знал об этом, а мне было попросту стыдно и страшно кому-то рассказать. Со временем сопротивление сменилось другой стратегией, куда более доступной ребенку, который не может ни уйти, ни изменить происходящее. Я просто свыкся. Подолгу мылся до красноты, до жжения, до онемения кожи, скреб ногтями руки, плечи, грудь, надеясь стереть с себя и ее, и все, что она со мной делала. После старался не думать об этом, притворялся, что ничего не происходит, мысленно вычеркивал из памяти каждый отвратительный эпизод сразу после того, как он заканчивался, и жил дальше, будто ничего не было. Так и проходила моя жизнь: день за днем, неделя за неделей, год за годом, пока однажды все не изменилось.       — Я не хочу. Остановись, — хрипло вырвалось у меня, голос дрогнул где-то на грани рычания в тот самый момент, когда наши взгляды встретились в зеркале. Она выглядела моложе, чем должна была. Люди часто ошибались, принимая ее за мою сестру, бросали мне ухмылки, говорили, что у меня чертовски горячая мать, а я просто притворно улыбался, потому что… А что еще мне оставалось делать?       — Я никому не расскажу, а ты живи с этим дерьмом сама. Я могу притвориться, что ничего не было, а ты можешь катиться к черту, можешь продолжать жить, как жила, но только оставь меня в покое. Она улыбалась, как будто я только что сказал что-то нелепое, а после неожиданно пришла пощечина. Голова дернулась в сторону, а в висках запульсировала злость.       — Ну все, все. Тебе лучше, любимый? — спросила она тоном, будто только что вернула меня в реальность, в правильное русло, будто моя фраза просто очередная глупость, которую нужно выбить и поставить меня обратно на нужное место. — Мне звонила мама Лизы Бретхем. Сказала, что застукала тебя с ее дочерью… Полуголыми, — сообщила она, оставляя поцелуи на моей шее, тягучие, словно горячий воск, который, застывая, впивался в кожу, оставляя после себя ощущение, которое невозможно было смыть. — Но, ты же еще не успел получить то, что хотел от нее, правда? А я же всегда знаю, что нужно мальчикам. Воздух застревал в легких, тело замерло, а мозг будто отключился. Она стянула с меня штаны и обхватила руками член.        — Покажи мне, как ты хотел эту глупую девчонку. Давай, возьми свое, — настаивала она. К моим глазам подкатывались слезы и я втянул воздух, схватил ее за шею сзади и наклонил над раковиной. — Молодец, мой мальчик, а теперь сделай это. Ну же, давай. Сделай. Пальцы сцепились на ее шее, сжимая сильнее, впиваясь в кожу, перекрывая воздух. Она дернулась, но после усмехнулась и простонала, словно это было всего лишь частью игры, частью ее власти надо мной, однако что-то в этом мгновении щелкнуло, оборвалось, разлетелось на куски и я позволил диким эмоциям захлестнуть меня полностью. Злость. Стыд. Страх. Грязь. Жестокость. Боль. Беспомощность. Они кружились внутри, перемешивались, сталкивались, накатывали волнами, пока от них не осталось ничего, кроме агрессии и гнева. Я сжал пальцы на ее шее сильнее, чувствуя, как она дергается подо мной, как ее тело еще борется, а взгляд остается все таким же — насмешливым, уверенным и полным презрения. Она все еще думала, что держит контроль, что я сломаюсь, что в последний момент я остановлюсь, но я просто хотел, чтобы она сдохла к чертям. Рывком я швырнул ее вперед, и она ударилась лицом о край раковины. Раздался глухой хруст — то ли кость не выдержала, то ли эмаль раковины треснула под натиском удара. Она рухнула на пол, но я не дал ей ни секунды, навалился сверху, ощущая, как сдерживаемая годами ярость наконец вырывается наружу. Удары сыпались безжалостно, точно, жестоко. Ее кровь расплескалась по полу, и чем больше ее становилось, тем сильнее я бил. За украденные дни, за исковерканное детство, за каждую секунду, когда хотелось кричать, но нельзя было. За каждую ночь, когда я мылся до красноты, стирая с себя то, что невозможно было стереть. А потом я остановился. Но даже тогда этого было мало. Слишком легко. Слишком быстро для той, что разрушила меня. Я смотрел на нее, на раскинувшееся в беспорядке тело, на лужу крови, в которой отражался потолок. Как я уже говорил, мой отчим был лучшим мужчиной на свете. Нет, серьезно, ставьте ему памятник, переименовывайте улицы в его честь и заносите его биографию в школьную программу. Зная, что именно я убил мою мать, любовь всей его жизни, и понимая, что все это время растил под боком убийцу, он все равно меня не бросил. Конечно, после случившегося нам пришлось срочно уезжать. Так мы и оказались в Мистик Фоллс. Новый город, новые люди, новая жизнь. Здесь никто не знал, кто я такой, и в этом маленьком городке мне предстояло снова притворяться нормальным. Тогда я начал пить, потому что алкоголь неплохо приглушал мысли. Дрался, потому что злость не уходила сама по себе. Трахался без разбора, потому что это давало ощущение контроля. Я больше не был жертвой. Теперь я сам решал, с кем быть, кого подпускать к себе и на каких условиях. Делал все, чтобы доказать прежде всего самому себе, что больше никто и никогда не получит надо мной власти, и эта система работала вполне исправно, пока я не встретил ее. Лилит Делон. Недавно переехала в город вместе с отцом-архитектором. Волосы цвета темного шоколада, мягкие волны, голубые глаза, тонкие запястья и россыпь мелких веснушек на носу. До боли знакомая совокупность черт. Мне даже не потребовалось всматриваться или перебирать архив памяти в поисках ответа на вопрос, где же я ее видел. Я видел это лицо слишком часто: в детстве, в кошмарах, в зеркале. Это было лицо моей матери. Что особенно занятно, внешностью сходство не ограничивалось. Обе предпочитали держать эмоции при себе, обе занимались танцами, хотя здесь природа все-таки позволила себе небольшую вариацию. Моя мать посвятила детство балету, Лилит занималась бальными танцами и особенно любила танго. Впоследствии обе это бросили. Одна после замужества, другая после личной трагедии. Очередное совпадение, не так ли? Я знал, что она пьет чай без сахара, но обязательно с лимоном. Знал, что любит перечитывать одни и те же книги до тех пор, пока любимые строки не отпечатаются в памяти слово в слово. Знал ее привычки, распорядок, предпочтения. Для меня она довольно быстро перестала быть загадкой, особенно когда к ней прилагалась подробнейшая инструкция по эксплуатации в лице Тайлера. Он сам передал мне все необходимое и даже не понял, что именно делает. Глупый, наивный Тайлер. Влюбленный настолько, что попросту не сумел держать язык за зубами. Хах. Он искренне верил, что у него есть шанс. Увы, эта рыбка была моей с того самого момента, как я ее увидел. Впервые за долгое время весь сумбур моей жизни отступил в сторону. Я наконец смог выдохнуть, сосредоточиться и с головой погрузиться во что-то, не имеющее отношения к алкоголю, дракам или очередной попытке заглушить собственную голову. Мне нужна была месть. Тогда-то я и приступил к своему плану. И знаете что? Заставить человека доверять тебе — это целая наука. Нужно вовремя подобрать правильные слова, совершить нужный жест, протянуть руку именно тогда, когда человек особенно в ней нуждается. Все это щедро приправляется красивыми словами, ощущением собственной исключительности и, желательно, аккуратно вплетенной перспективой совместного будущего. Ничего грандиозного. Достаточно нескольких брошенных «мы» и пары намеков на то, что это самое «потом» у вас вообще существует. Повторять регулярно, соблюдать дозировку, и постепенно человек впитывает предложенную реальность, как губка воду. Да, Лилит держалась стеной, но достаточно было проявить наблюдательность и хотя бы изредка запускать извилины, чтобы понять, куда именно следует бить, если хочешь эту стену прошибить. Она нуждалась в эмоциональной близости. В ощущении, что рядом существует человек, который переживает с ней одни и те же эмоции, понимает без лишних слов и находится с ней на одной волне. Именно на этом я и сыграл. А заодно неплохо закрепил результат эффектом первого опыта: первый поцелуй, первая любовь, первые серьезные отношения. Слишком много эмоционально значимых событий оказалось намертво привязано к одному имени. Моему. Доверие росло, а вместе с ним наружу постепенно выбиралось все то, что она предпочитала держать глубоко внутри: страхи, переживания, подробности прошлого, даже история с биологическим отцом, который однажды попытался похоронить ее заживо. И да, прежде чем кто-нибудь решит поискать во мне внезапно проснувшуюся человечность: нет. Не зацепило. Сочувствия тоже не вызвало. Когда с одним человеком тебя связывает настолько многое и ты открываешь ему все то, что обычно прячешь от остальных, особенно больно и неожиданно обнаружить, что именно он начинает пачкать тебя собой, пропитывать собственной грязью, давить, как жалкое насекомое, и разбивать на части до тех пор, пока от прежней версии тебя не останется ничего, что можно было бы собрать обратно. Еще больнее, когда к этому присоединяется человек, которому ты доверял не меньше, например давняя подруга, которая, как выяснилось, уже давно положила на меня глаз и тем самым превратилась в весьма удобный инструмент, который оставалось только применить по назначению. Так и получилось двойное предательство, тот самый удар, после которого, по моим расчетам, уже не поднимаются. К тому же обстоятельства неожиданно решили тоже сыграть за мою команду. Погиб ее любимый папочка. А горе вообще занятная штука, оно выбивает почву из-под ног, нарушает способность мыслить взвешенно и методично лишает человека привычных психологических опор. Я рассчитывал, что всей этой совокупности потерь окажется достаточно, чтобы Лилит окончательно сломалась и в какой-то момент, скажем так, решила прекратить собственную жизнь, но расчеты дали погрешность. Она оказалась бойцом и цеплялась за жизнь зубами и когтями даже тогда, когда, по моим представлениям, цепляться уже было не за что и незачем. Впрочем, на этом моя месть должна была закончиться. Получил ли я наконец то облегчение, ради которого все затевалось? М-м, не совсем. Зато удовлетворение получил точно. Да и какая разница? Работа выполнена, цель достигнута, можно закрывать лавочку. Но можете представить мое удивление, когда после всего, что я с ней сделал, она взяла и сама прибежала ко мне. Возможно, отчаяние достигло той стадии, когда даже человек, который тебя уничтожил, начинает казаться менее страшным, чем перспектива остаться одной. Как бы там ни было, я решил, что судьба любезно предоставила мне второй раунд. Я снова впустил ее в свою жизнь, дал надежду, что между нами еще не все кончено, заставил поверить, чтобы затем наносить новые и новые удары, пока она наконец не сдастся, но что-то пошло не так… В какой-то момент я поймал себя на мысли, что Лилит не так уж и похожа на мою мать, как мне казалось вначале. Да, внешне отрицать сходство было бессмысленно: тот же цвет волос, мягкие волны, похожая форма лица, линия скул и носа, пухлые губы, голубые глаза, одинаковое расположение родинок и россыпь мелких веснушек на переносице. Но на этом все. Черты лица Лилит были гораздо мягче, взгляд теплее, а внутри она оказалась полной противоположностью. Со стороны могла казаться гордой, холодной, дерзкой, временами совершенно безучастной ко всему происходящему вокруг, но за этой оболочкой скрывался человек теплый и слишком ранимый для окружающего мира. Я не заметил, в какой момент начал тянуться к этому теплу и поглощать его с такой жадностью. Мозг, конечно, до последнего пытался рационализировать происходящее: привычка, последствия слишком долгого и тесного контакта, какое-нибудь нарушение биохимии, да хоть сбой в работе головного мозга. Подходила любая теория, лишь бы не называть происходящее своим именем. Но глаза постепенно раскрывались. Я видел, когда ей самой было плохо и откровенно не до меня, однако стоило сказать, что я в ней нуждаюсь, как она тут же оказывалась рядом. Верила, что я еще способен стать тем парнем, который ей нужен, верила в мою музыку, давала мне надежду, силы и ощущение, что в этом мире всегда есть человек, который меня ждет. Постепенно отрицать очевидное стало уже бессмысленно. Я влюбился. Вот так, глупо и абсолютно некстати. Но сдаваться без боя я не собирался, поэтому пытался от этого откреститься, отдалиться, разорвать эту связь и убедить себя, что пора заканчивать, пока я окончательно не влип по уши. Только ничего не получилось. Мне отчаянно хотелось быть рядом, держать ее за руку, смотреть, как она смеется, слушать бесконечные рассказы о вещах, которые прежде прошли бы мимо меня, но теперь приобретали значение просто потому, что загорались ее глаза. Хотелось просыпаться с ней и впервые не только брать то, что мне давали, но и самому отдавать не меньше. Хотелось подарить ей ту любовь, которую она вопреки всему продолжала дарить мне.

***

Любая игра кажется честной, если всех игроков надули в самом начале.

Стивен Кинг

      — Все было ложью с самого начала, — голос Лилит охрип, будто глотку изнутри набили мелким стеклом, которое предстояло проглотить до последнего осколка и дождаться, пока оставленные им раны затянутся, прежде чем она снова сможет нормально говорить. В его взгляде мелькнуло нечто похожее на сожаление, но сейчас она видела в нем лишь жалкое подобие наигранного раскаяния. Тем временем видео на экране телефона дошло до конца и автоматически запустилось заново, раз за разом наполняя комнату тем же смехом:       — Да ладно, ты серьезно? Просто заставишь ее влюбиться в себя, а потом сломаешь?       — Ну а что? Главное — создать иллюзию, что она особенная, а дальше она сама принесет себя на заклание.       — Чувак, ты дьявол.       — Я знаю. Смех снова заполнил всю комнату — все тот же бездушный хохот, повторяющийся раз за разом. Экран мигнул, запись снова запустилась с самого начала.       — Все это не…       — Да как ты мог?! — выкрикнула Лилит. — Я ведь тебе доверяла! Я думала, что ты…  Слова обвились вокруг языка, заставляя его замереть. Какой смысл было продолжать? Устраивать сцену? Ради чего? Ради него? Еще сильнее потешить человека, который с таким упоением рассказывал друзьям о своем маленьком эксперименте? Может, где-нибудь здесь уже стояла камера, фиксируя финальную часть представления, чтобы потом они могли снова собраться, пересмотреть момент великого крушения и как следует посмеяться еще раз.       — Я могу все объяснить, — произнес Нейтан, но она уже развернулась, распахнула дверь и выбежала прочь. — Лилит! Улицы Мистик Фоллс казались слишком пустыми, слишком спокойными, словно город даже не замечал, что очередная его обитательница рухнула в бездну, а ведь он должен был стать для нее началом. Началом чего-то нового. Нового после смерти мамы, нового после всех тех событий, которые так старательно пытались сломать ее, но вместо этого все снова оказалось чередой разочарований, предательств, потерь и боли. Лилит медленно шла по улице, чувствуя, как после аварии ноет каждая кость, и, добравшись до дома, опустила дверную ручку, после чего вошла внутрь. И, о благо, внутри был человек. Точнее, последний человек, который у нее остался.       — Деймон… — позвала она. — Майя, она… — продолжить так и не получилось, сознание все еще отказывалось верить, что это действительно произошло, поэтому она ухватилась за единственное, что уже стало неоспоримым фактом. — Нейтан все это время меня обманывал, а… А-а… Ма…Йя…       — А чего ты ожидала? —  отозвался он. — Я ведь не раз говорил тебе, что он играет с тобой. Но ты же всегда такая, да? Сколько раз тебя предупреждали? Сколько раз ты обжигалась? И вот опять. Так чего ты хочешь сейчас от меня? Сочувствия? Он был зол, даже чересчур. Совершенно не тот Деймон, к которому она привыкла. Будто кто-то до ее прихода уже довел его до критической точки кипения, а теперь он решил, что получил полное право выплеснуть на нее и злость, и накопившееся говно, и заодно все содержимое внутренней канализации.       — Эстер устроила бал, — начал Деймон, неторопливо двигаясь вверх по лестнице. — Все красиво, чинно и по-семейному, только вот вся эта показушная идиллия была просто прикрытием. Она провернула что-то с Еленой, связанное с ее кровью. Какой-то ритуал, чтобы уничтожить всех вампиров разом, — произнес он. — И знаешь, кто был там, на балу? Все. Кроме тебя. Потому что ты, как всегда, была занята более «важными» вещами. Впрочем, чего еще ожидать. Он продолжал подниматься, пока наконец не исчез наверху, оставив ее стоять внизу… Одну. Может быть, если бы он хотя бы раз обернулся и посмотрел на нее, то остановился бы. А возможно, нет. Теперь уже никак не узнать.       — Но Майя… Слезы готовы были сорваться с ресниц. Лилит сделала несколько шагов назад, развернулась и вышла, закрыв за собой дверь. Теперь, наверное… Наверное, у нее больше не было дома. Даже формально. Даже номинально. Теперь ей некуда было идти. Некуда возвращаться. В этом городе не осталось ни одного места, которое можно было бы назвать своим. Как и людей, которых можно было бы назвать родными. Она перевела взгляд на припаркованный неподалеку мотоцикл, единственное, что, кажется, все еще принадлежало ей в этом городе. Единственное, что не могло ни предать, ни обмануть. Глупая, жалкая мысль. Будто был хоть какой-то смысл цепляться за транспорт, у которого нет ни души, ни разума. Просто кусок металла.  Вцепившись пальцами в и без того разорванный подол платья, она рванула ткань дальше, перекинула ногу через сиденье, завела двигатель и уехала прочь. Скорость, с которой байк несся по трассе, заставила бы папу и подругу разом поседеть нахрен. Только вот обоих больше не было рядом. Двигатель ревел раненым зверем, заглушая все вокруг. Висок пульсировал, затылок ныл от напряжения, а легкие будто сдавливало изнутри, выжимая последние остатки воздуха. Пригнувшись к рулю, Лилит неслась вперед, пока дорога перед глазами не превратилась в бесконечную полосу асфальта, а цифры на спидометре не перевалили за двести километров в час и продолжили ползти вверх. Именно тогда посреди трассы появился олень. Животное невозмутимо застыло на дороге, медленно пережевывая пучок травы, и лишь повернуло голову в сторону приближающегося мотоцикла. Заголовок завтрашней утренней газеты уже предстал перед глазами: «Девушка погибла на месте, столкнувшись с оленем на Уиллоу-Роуд». Самое то. Вполне достойный финал никчемного существования. Лилит сильнее выкрутила ручку газа, стиснула зубы, зажмурилась и позволила этому случиться, но вместо ожидаемого столкновения двигатель вдруг затарахтел, а скорость начала стремительно падать.       — Нет… Мотоцикл продолжал замедляться и замедляться с каждым метром.       — Нет, нет, нет, нет, нет. Колеса совершили последний оборот и окончательно замерли всего в метре от оленя. Тупое животное наконец-то решило моргнуть и неторопливо ушло с дороги, мягко цокая копытами по асфальту, после чего наступила тишина, нарушаемая только стрекотом цикад, тяжелым дыханием и бешеным пульсом, отдававшимся где-то под ребрами.       — Нееееет! Кулак обрушился на корпус один раз, второй, третий, пока кожа на костяшках не лопнула и по пальцам не потянулись тонкие полосы крови. Прекрасно. Свои слова она официально забрала обратно. Тупое железное корыто тоже умудрилось ее предать. Лилит вновь замахнулась, но в этот момент раздался звонок телефона. Жизнерадостная мелодия прозвучала откровенно издевательски. Звонок оборвался и начался снова. Потом еще раз. Лилит резко достала телефон и посмотрела на экран. Небесное провидение? Нежданный спаситель? Какая-нибудь живая душа, которой внезапно стало не наплевать? Спам. Пальцы с силой сомкнулись вокруг телефона. Она слезла с мотоцикла, оставила бесполезное корыто посреди дороги и просто пошла вперед, искренне надеясь наткнуться на волка или маньяка, который завершит начатое.

***

      Город, открывшийся перед ней и протянувший руку, был совершенно незнаком и выглядел весьма сомнительно. Муниципальное благоустройство здесь, судя по всему, давно существовало исключительно в теории. Что ни фонарь, то разбит. Дороги явно не латали уже не первый год, а вдоль обочин громоздились горы мусора. Редкие прохожие, которые попадались ей по пути, совершенно не интересовало, почему какая-то девчонка среди ночи бредет по улице в разорванном платье и с разбитым лицом. Каждый шел своей дорогой. Взгляд зацепился за неоновую вывеску, которая мигала так отчаянно, словно вот-вот собиралась окончательно сдаться и потухнуть. «Паб». Впрочем, идти все равно было некуда, поэтому, упершись ладонью в дверь, она толкнула ее и с порога получила в лицо концентрированный химический состав из табачного дыма, дешевого пива, виски и еще нескольких ароматических соединений, идентифицировать которые совершенно не хотелось. Облупленные стены, затертые кожаные диваны, липкие столики и подозрительные пятна на полу довершали картину.       — Текилу, — коротко бросила она, опускаясь на барный стул. Бармен молча поставил перед ней рюмку и наполнил ее. Первая исчезла очень быстро, за ней отправилась вторая, потом третья, а где-то на седьмой она уже сбилась со счета.       — Может, уже хватит? — подал голос бармен, убирая пустые рюмки.       — Помещение все еще не крутится, — отозвалась она, пододвигая к себе очередную порцию. — Значит, цель еще не достигнута.       — Гляньте-ка, у нас тут свеженькое мясо подкатило… Лилит повернула голову в сторону голоса. Перед ней материализовался субъект лет тридцати пяти, массивный, с ухмылкой, после которой хотелось протереть спиртом не только собственное лицо, но и ближайший метр пространства, а чуть позади маячили еще двое.       — Детка, сложный день? — поинтересовался один из них, приваливаясь к стойке. — Идем-ка лучше за наш столик. Выпьем, поговорим о «жизни»… Мужская ладонь легла ей на плечо, и где-то на задворках затуманенного алкоголем сознания услужливо прошептал голосок, что вот оно, то самое, чего она хотела. Можно сдохнуть от передозировки или оказаться в какой-нибудь канаве благодаря этой славной компании. Выбор невелик и, прямо скажем, паршивый, но результат примерно один. Однако следом перед глазами вспыхнул красный сигнал, выпуская из цепи зверя, после чего голосок уже не шептал, а кричал, что нет, просто уходи отсюда, тебе это не надо, пути назад уже не будет. Однако разве ей было что терять?

***

      Провалы в памяти — тот самый бонус, который обнаруживается на дне каждой бутылки крепкого алкоголя. Подняв тушу в вертикальное положение, она скривилась от звона в голове, как будто кто-то со всей силы тряхнул копилку, проверяя, остались ли там хоть какие-то моменты. Проморгавшись и силясь сфокусироваться на представшем перед ней пейзаже, Лилит придала лицу максимально непринужденное и, чего уж там, безразличное выражение. Не хотелось драматизировать, однако с баром определенно случилось что-то нехорошее. Вокруг царил кошмар, щедро залитый хоть и дорогим, судя по ценнику, но явно разбавленным алкоголем. По всему периметру зала валялись разорванные в клочья тела, среди перевернутой мебели и битого стекла, а на самой барной стойке лежал труп с палкой, торчащей прямо из задницы. Подробности минувшего вечера мозг предусмотрительно отправил в архив с ограниченным доступом, однако компанию похотливых придурков она помнила достаточно хорошо. В таком случае палка в заднице, возможно, несла в себе какой-то глубоко философский посыл. Коротко усмехнувшись, она сделала несколько шагов вперед, как вдруг в одном из крупных осколков стекла мелькнуло ее отражение. Лилит прищурилась. Формально лицо принадлежало ей, все анатомические признаки совпадали, однако смотрел оттуда кто-то чужой, незнакомый и с таким выражением глаз, что даже сквозь колоссальное похмелье по спине прошел неприятный холодок. Она провела ладонью по лицу, не позволяя мыслям задержаться ни на собственном состоянии, ни тем более на анализе того, что именно она здесь натворила, и принялась шарить в карманах. Ничего из того, чего ей сейчас до чертиков хотелось. Зато карманы ближайшего трупа оказались куда щедрее, подарив ей пачку сигарет.       — О, спасибо, дружище, — пробормотала она, похлопывая покойника по холодной щеке. Зажигалка обнаружилась там же, и вскоре в воздухе уже клубился горький дым. Глаза прикрылись сами собой, пока она пыталась сосредоточиться исключительно на собственном дыхании, но пальцы по старой привычке зачем-то потянулись к телефону. Экран мигнул. Пусто. Ни одного уведомления. «А ты чего ждала? Что тебе кто-нибудь напишет? Интересно кто? Друг? Кавалер? Или бывший, у которого внезапно прорезалась совесть?» Голос Люцифера прозвучал в голове с таким откровенным злорадством и издевательством, что тут же запустились все механизмы мозга, которые она до этого старательно держала на паузе. Память принялась методично добивать ее, возвращая вчерашний день фрагмент за фрагментом, словно с каждым новым воспоминанием в голову вколачивали очередной гвоздь: родное лицо, еще недавно светившееся предвкушением скорого торжества, каждую мелочь, каждую деталь, от которых в глазах постепенно скопилась влага. Лилит снова оглядела окружающий хаос, пока взгляд не остановился на бутылках за стойкой, которые наперебой шептали, предлагая сделку. Достаточно сомкнуть пальцы на горлышке, влить в себя необходимое количество этанола, приглушив активность мозга и истерев память до состояния, когда не можешь вспомнить даже собственное имя. Никакой вины, никакого внутреннего суда, никаких лишних вопросов. Просто протяни руку. Она так и сделала. Следующие несколько часов алкоголь методично обжигал глотку, проходил по пищеводу и тяжелым якорем оседал внутри. Постепенно все возвращалось в то же русло, сводясь к одному простому выводу: хватит. Весь этот бесконечный лабиринт, по которому она столько времени носилась в поисках выхода… Упс. Оказалось, что никакого выхода там никогда и не существовало. Никакой счастливой жизни, никакого светлого будущего, терпеливо ожидающего за очередным поворотом. Сколько бы она ни цеплялась за людей, сколько бы ни строила планы, ни надеялась, ни поднималась после каждого удара, пытаясь удержаться на ногах даже тогда, когда жизнь ебашила встречным ветром, все было обречено еще с самого начала. Можно, конечно, продолжать грести против течения, убеждая себя, что еще немного, еще один рывок, и впереди наконец покажется берег. Только какой теперь в этом смысл, если на берегу тебя больше никто не ждет? Поднявшись со стула, она уже не помнила, сколько времени шла. Несколько улиц слились в один смазанный маршрут, прежде чем ноги вывели ее к мосту, где пальцы сомкнулись на холодных перилах, а далеко внизу поблескивала вода, обещая тишину, покой и долгожданный конец. Перебравшись через ограждение, она замерла на самом краю, и перед глазами калейдоскопом замелькали воспоминания. Не кошмары, не предательства, не потери, а лучшие моменты ее жизни: любовь, смех, объятия… Теперь все это лишь подталкивало со спокойной душой сделать последний шаг. Пальцы медленно разжались на перилах, нога приподнялась, а ветер обвился вокруг тела, словно предлагая поддержку: давай вместе, закончим все это. Но в следующий миг ее резко дернули назад.       — Да вы издеваетесь… — выдохнула Лилит, дернувшись всем телом, однако удерживавшая ее хватка не ослабла. — Мне не нужна никакая помощь. Просто отпусти меня! Повернув голову, она увидела перед собой молодого парня. А точнее, очередного идиота, который, как до этого тупой олень и ее мотоцикл, взял и встал у нее на пути.