Человек человеку

      Эйрих рассматривает Хейзел. Он не привык так смотреть на людей. На механизмы — да. Изучать, интересоваться, исследовать. Но люди никогда не были чем-то значимым. Если бы он заглянул глубже в себя, он мог бы признаться, что был в них разочарован.       Свет был тусклым, шторы задернуты. Из приоткрытой форточки в комнату врывался прохладный воздух, принося с собой гул машин и прочие звуки улицы. У подножья кровати были разбросаны скомканные банки из-под энергетиков, пачка сигарет, не долетевшая до мусорки. Да, это был свинарник и что? Эта клоповья нора, называвшаяся его съемной квартирой, все равно не была надолго. Он надеялся. Он жил здесь уже полгода и пока никак не приблизился к тому, чтобы снять апартаменты получше.       Хейзел тусовалась здесь с ним вообще незнамо зачем. Он знал, что у нее не очень хорошие отношения с семьёй, в этом он ее понимал. Она сидела, скрестив ноги, ковыряясь в планшете, размещённом на коленях. Два часа назад он открыл ей дверь, принял в руки принесенную пиццу и наблюдал за тем, как Хейзел без объяснений стряхивает капли воды со своей кожанки.       "Что?"       "Чего пришла?"       "Скучно".       С тех пор они бездельничали.       Он думает обо всем том, чем они были. Возможно, среди всех этих энергетиков завалялась пара банок пива. Он расположился на кровати, полулежа. Их ссоры и склоки все эти десять лет. То, как нелегко, но они нашли шаткий баланс. Они никогда особо не были друзьями, Сит был их другом, буфером, чем угодно. Проводить время без него казалось странным, но... не неправильным. Он не знал, что делать с этим напряжением между ними. Казалось, со временем оно не только не исчезло, но и укрепилось.       — Что, если я тебя поцелую? — неожиданно спрашивает он.       Неожиданно, потому что обычно он не спрашивает.       Хейзел замирает, а он придвигается, матрас прогибается под его рукой.       В ней на самом деле нет ничего особенного. Он знал, что она красива или вроде того, но никогда не считал ее привлекательной лично для себя. Острый нос, скулы, невыразимые кошачьи глаза, меняющие цвет в зависимости от освещения.       Она шлепает его по руке, когда он касается волос, отводя их от ее лица.       Его с силой толкают в грудь, поваливая на спину.       — Не хочешь?       — Мне девушки нравятся, дурень. Забыл?       Он морщится. Какое это имеет значение? Честно говоря, он не верил во все эти ориентации, поэтому никогда не держал такую информацию в голове.       — И что?       — Боже, что значит, "и что"? Для тебя это не причина?       — Ладно, — он прикрывает глаза, — Забей.       Он все неправильно понял? Кто бы сомневался. Он лежит, наслаждаясь жалостью к себе, ее приливами и отливами.       Хейзел ковыряет дыру в джинсах:       — Эй, это не обязательно должно во что-то превращаться.       — Я не понимаю.       Хейзел вздыхает.       — Твои чувства... Ты не влюблен в меня.       Это правда, что он не чувствует, что ему разбили сердце. С другой стороны, он никогда не испытывал ничего подобного, откуда он может знать? Может он умирает прямо сейчас, просто не имеет понятия.       Ему просто хочется сказать, что Хейзел не права.       — Я настолько сильно тебе не нравлюсь?       Хейзел бросает в него подушкой. Он ловит, прижимает к груди вместо плюшевого мишки.       — Нет. Ни шанса. Only woman, бро. Ты нравишься мне как друг.       "Как друг"? Это не имеет никакого смысла. Он спал с десятками женщин и старался только тогда, когда хотел с кем-то из них чего-то интимного.       — Тогда зачем ты общаешься со мной? Проводишь время?       Хейзел смотрит на него, как на особо тупого щенка.       — А у тебя все, чтобы переспать? Я уже ответила.       Эйрих молчит. Может, она подумает, что он уснул.       — Думаешь, Сит общается с тобой по этой же причине? — насмешливо спрашивает она.       — Эй, Сит парень.       Хейзел говорит, что он гомофоб. Может. А у нее дева в асценденте.       Он переворачивается на бок и прислонятся лбом к ее колену. Он надеется, что она его не пнет. Он не собирается ничего выкидывать. Его сердце согревается, когда она кладет ладонь на его макушку и легонько треплет.       Почему-то это кажется важнее и больше любой сексуальной близости. Сексом и алкоголем он обычно бежал от всякого, а тут он... просто здесь.       И так — идеально.