Четырехлистник

      Ситу всегда легко — так Эйрих считал. На него посмотришь — всегда улыбается. Своей безмятежной улыбкой, не касающейся глаз.       Эйрих, честно, его уважал. Боялся, конечно, хотя любой спросил бы его, хохотнув: за что? А Эйрих бы не ответил. Он не знал. Но иногда ему казалось, что Сит был чуть дальше. Что никакая вытянутая к нему рука, никакое прикосновение не сделают их ближе. И все равно он упрямо поджимал губы и шел вперёд — дружить.       Вы держитесь вместе, если вы странные. Эйрих странным не был — снаружи. Он золотой, его хищные глаза и длинные ресницы, его умение держать себя на публике и говорить уверенно, но внутри — пёс. В стенах его комнаты он, сгорбившийся, наконец свободный нацепить на нос очки, возился с изобретением. Никому не говорите — в Алькорне это запрещено. Алькорн не любит ересь. Ваше право — мечи и магия. Технологии, изменения — это против правил.       Когда Сит заходит без стука, Эйрих замирает под его взглядом, как дикий зверь. Сейчас он посмеётся своим холодным смехом и скажет, какой он жалкий. Что он всегда знал, что Эйрих жалкий, что никакой он не золотой. Но Сит только скользит взглядом — и прочь.       Ему разрешают быть.       Это не значит, что Эйрих больше не прячется. О, у этого засранца упрямства на десять лет вперёд. Но если Сит спросит с намеком на Это Знание, Эйрих только заворчит, может, кинет острый взгляд, но ответит. Так это повисает между ними, будто связь.       Когда они говорят о Сите что-нибудь обидное, Эйрих не держит себя в руках — ощетинивается, чуть ли не закатывает рукава.       — Щенки!! — кричит он первогодкам, тут же вытягивающимся по стойке, — Это так говорят про старшего офицера?!       Они тут же бормочут, они тут же пытаются деть куда-то глаза и он посылает их мотать 100 кругов вокруг тренировочного поля.       А до этого — год назад, он лезет в драку, потому что ещё не старший. Потому что ребята больше его — и шире — и Эйрих получает выговор, а губа кровит ещё неделю.       Он и не рассчитывает ни на что — на тот момент они только соседи по комнате, не друзья. Но Сит все равно подходит вплотную, будто стоять над душой — это их норма и спрашивает:       — Ты зачем это сделал?       Эйрих сплевывает:       — А тебе что?       В самом деле, за чувака заступились, а он ещё предъявляет.       — Ничего. Просто никто не лезет в драку просто так.       На этом и заканчивают. Эйрих не хочет признавать — и не признает — но упрямство, похожее на обещание, он носит на груди, как орден. Людей нельзя обижать. Людей, которых он почему-то решил своими.       — Вы мне не нравитесь, — говорит он Ситу и Хейзел, когда они вместе сидят на траве под деревом. Ветер лениво играет со страницами книги, которую он не может читать, потому что эти двое хихикают.       Сит с ним не хихикает. Смеётся — да, хохочет. Хихиканье для девчонок.       — Ты нам тоже, — говорит Хейзел. С этим странным блеском в глазах, с улыбкой, теплой по краям. Почти как если его пригласили разделить шутку.       Эйрих, как кот, кутается в ветер, сидит, ощетинив шерсть.       Это почти страшно, как легко он решает, что умереть за Сита — в целом на так-то плохо. И Хейзел, эта странная девчонка, тащится за ним в неизвестность. Но он не рявкает. Он любую поддержку вытерпит, если это будет значить, что они вытащат Сита из той жопы, в которую он сам себя засунул.       — Невыносимый кретин, — говорит Эйрих. В костре блики, будто предсказание, а Хейзел прохлаждается с другой его стороны, полулёжа на боку, чтобы свеженаложенная повязка не пачкалась об землю. Кривая, кособокая, но вы и не с таким смиритесь, если хотите жить. Она задумчиво смотрит в небо, и небо на ее лице — ясное.       — Я не думала, что ты такой.       — Какой? — резко спрашивает Эйрих.       — Что ты пойдешь за ним.       Эйрих не знает, что сказать. Небо синее. Трава зелёная.       — А ты зачем здесь? Хорошо живётся?       Хейзел хихикает, и Эйрих не сразу понимает, что это не ветер.       — Очень. Скучала по самоубийственной роскоши.       Он против воли ловит улыбку на своих губах, и тут же погружает палку глубже в костер, так, что кроличья тушка полностью исчезает в его недрах, а вокруг сыпятся искры.