Приют

Смерть в нижнем ярусе Орфа не имела драмы. У неё не было когтей, клыков или благородного проклятия Бездны. У неё был запах — сладковатый, гнилостный, въедливый. Запах немытых тел, стоячей воды и отчаяния, которое проедало камень. Сетту было пять, и он уже знал этот запах лучше, чем запах хлеба. Он жил — если это можно было назвать жизнью — в дыре. Буквально. Расщелина в стене старого кирпичного склада на самом краю города, откуда всегда дул пронизывающий ветер с Бездны. Это был его дом. Место, куда можно было вернуться, если повезёт не стать добычей крыс, болезней или таких же, как он, голодных теней. Еда не давалась. Она добывалась. Каждый день — новая битва. Можно было выпрашивать, прикидываясь жалким щенком у лотков торговцев. Можно было рыться в помойках позади харчевен, отбиваясь от брезгливых поваров и оскаленных морд крыс. А можно было отнимать. У тех, кто слабее. Кто медленнее. У кого в глазах уже не осталось огня для сопротивления. Сетт чаще отнимал. Его тело, худощавое от постоянного недоедания, уже в пять лет было сплетено из жил и упрямства. Сбитые костяшки на маленьких кулаках — его первый трофей, его знаки отличия. Он дрался не со злости. Он дрался по расчету. Молча, цепко, без лишнего шума. Потому что шум привлекал взрослых, а взрослые в трущобах были хуже голода — они были равнодушной, всесокрушающей силой. Он видел, как гасли другие. Дети, с которыми он иногда делил угол у дымящейся трубы зимой. Сначала гас блеск в глазах. Потом — силы. Потом они просто переставали вставать. Утром ты пинал ногой тело, ещё тёплое, но уже пустое, чтобы занять его место поближе к теплу. К полудню это тело уносили. К вечеру на его месте уже сидел кто-то новый, с такими же пустыми, испуганными глазами. Именно тогда, глядя на безликую, уносимую куда-то в грязь ношу, Сетт впервые ощутил настоящий ужас. Не перед болью. Не перед голодом. Перед тем, чтобы не оставить следа. Быть выброшенным, как мусор, и забытым раньше, чем истлеет твоя одежда. Стать ещё одним безымянным «гаснущим». Он не хотел гаснуть. Он хотел полыхнуть. Так, чтобы его запомнили. Его спасение пришло не с небес. Оно пришло из дыры. Из той самой гигантской пропасти, что зияла в центре Орфа. Он слышал разговоры. На рынке, в очередях за пайком. Разговоры о Белых Свистках — полубогах в белоснежных мантиях, которые смеются над проклятием и приносят из глубин чудеса. О Черных и Синих свистках — уважаемых мастерах. Даже о Красных — юнцах, которые уже носят знак и имеют право спускаться на первый слой. Искатели. Они не гаснули в трущобах. Их имена высекали на камнях. Их помнили. Даже если они погибали, они погибали за что-то. Их смерть имела смысл, вес, легенду. В его детском, отточенном борьбой за жизнь уме, сложилась простая, неопровержимая логика выживания: Чтобы тебя не стерли, нужно стать великим. Великим в Орфе становятся только в Бездне. Значит, путь только один — спуститься и стать величайшим. Это не была мечта о сокровищах. Это был план спасения. Бездна из зловещей дыры превратилась в единственную лестницу, по которой можно было выкарабкаться из небытия. И он узнал про Приют. «Гнездо Провалившихся». Туда свозили сирот искателей. И там… там учили. Готовили Красных свистков. Это был шлюз. Входной билет. Когда старая, пьяная соседка, присматривавшая за ним после того, как перестали приходить деньги от родителей, махнула на него рукой, Сетт не заплакал. Он действовал. Засунул в рюкзак всё, что имело ценность: засохшую краюху, тряпку, похожую на шарф, и гладкий, тёмный камень с красивыми прожилками, который нашёл на свалке. Его первый «артефакт». Его доказательство самому себе, что он может находить что-то ценное даже в грязи. И он пошёл. Не потому что знал дорогу. Потому что знал цель. Он стоял, вцепившись в ремень своего потрёпанного рюкзака, у чёрных, обшарпанных ворот. Ноги горели после долгой дороги. Он шёл сам. После того как старая соседка, присматривавшая за ним смутную неделю после похорон, махнула рукой и сказала «Иди, в приюте тебя накормят», у него не осталось выбора. Он запомнил дорогу со времён, когда отец водил его сюда, чтобы получить пособие. Он шёл, сворачивая за взрослыми, прячась от подозрительных взглядов, сжимая в кармане последний сухарь. Он шёл, потому что идти было некуда. ************************ Над воротами висела выцветшая от солнца и дождей вывеска: «Приют Милосердия Гильдии Искателей». Никто в Орфе не называл его так. Для всех он был «Гнездом Провалившихся». Место, куда сваливают отбросы великой охоты за сокровищами Бездны — их детей. Сетт сделал последний шаг вперёд и ударил кулаком в грубое дерево. Не стучал. Ударил. Как бил в дверь пустой квартиры, надеясь, что кто-то отзовётся. Ворота со скрипом приоткрылись. На пороге возникла не женщина, а существо, вырезанное из усталости и дубовой коры. Лицо в морщинах, волосы, стянутые в жёсткий пучок, глаза цвета мутного свинца. Она окинула его взглядом — маленького, пыльного, с рюкзаком почти его роста. В её взгляде не было удивления. Было лишь привычное, тяжёлое бремя. —Сам приполз? — проскрипела она. Голос звучал так, будто она годами говорила только с камнями. — Ладно. Проходи. Дальний угол в общей. Ужин через полчаса. Опоздал — не получил. Это была Лисандра. Она не представилась. Она была здесь воплощённым правилом, и правила не имеют имён. Она толкнула его внутрь, и мир Сетта взорвался. Звуками: визг, смех, вопли, стук дерева по дереву, приглушённые всхлипы. Запахами:кислый запах немытого тела, вонь дешёвой похлёбки, сладковато-гнилостный аромат гниющего дерева и… что-то ещё. Острое, металлическое, щекочущее ноздри. Запах чужого, того, что принесли снизу. Цветом:всё было в оттенках грязи, дерева, выцветшей ткани и внезапных, ослепительных вспышек — где-то сверкнул отполированный кусок странного металла, там блеснул на солнце стеклянный шарик с застывшим внутри мерцанием. Двор был полон детей. Одни, постарше, сбились в кучки и что-то чинили или торговались. Другие, поменьше, бесцельно носились или сидели, прижавшись к стенам. И сквозь этот хаос, как лезвие сквозь масло, прошёл он. Рыжий, коренастый, с лицом, уже утратившим детскую мягкость. Райдеру было лет десять, и он нёс под мышкой связку каких-то палок, смотря на всех с видом хозяина, которому все должны уступить дорогу. Его глаза скользнули по Сетту — новому, маленькому, замершему — и проявили ровно столько интереса, сколько волк проявляет к мышонку на своём пути. Нисколько. — Эй, Рыжий! — вдруг крикнул кто-то. — Отдай мою долю сала! Райдер даже не обернулся.Он просто отмахнулся, как от мухи, и скрылся в дверях мастерской. Сетт стоял, вжавшись в стену. Его сердце билось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. Но это был не страх. Это было напряжение. Как перед ударом. Как перед тем, как нужно было защищать свою порцию хлеба на старых, вонючих улицах. Он пришёл сюда сам. Значит, он должен здесь устоять. — Тебе нужно к Лисандре на регистрацию, — раздался спокойный голос рядом. Сетт дёрнулся. Рядом стоял мальчик в очках с заклеенной дужкой. Его одежда была бедной, но чистой, а взгляд за стёклами был не детским — изучающим, расчётливым. — Я Джиро, — сказал мальчик. — Ты новенький. Пойдём, я покажу. Иначе останешься без койки. И без ужина. Джиро говорил ровно, без эмоций, как зачитывал инструкцию. Сетт молча кивнул и пошёл за ним, чувствуя, как десятки глаз провожают его — нового, слабое звено, которое, однако, пришло само. Лисандра сидела в крошечной конторке, заваленной бумагами. Она что-то записала, не глядя на него. —Имя? —С-Сетт. —Родители? Мальчик замолчал.Пустота под рёбрами сжалась в ледяной ком. —Погибли. Искатели, — выдавил он. Лисандра кивнула,не выражая ни капли сочувствия. Это было обыденно, как погода. —Красный свисток. Статус — кандидат. Работа — уборка мастерской после смены. Нарушаешь правила — лишаешься еды. Поднимаешь руку на старших — карцер. Всё ясно? Сетт снова кивнул. Всё было ясно. Здесь были свои законы. Жёстче, чем на улице. Джиро повёл его в спальню — длинный, полутемный зал, набитый двухъярусными кроватями. Воздух был спёртым и пах пылью и потом. —Вот твоё, — Джиро показал на нижнюю койку в самом углу. Матрас был жилистым, одеяло — тонким и колючим. И тут Сетт увидел Её. Девочка сидела на соседней кровати, поджав ноги. Она была хрупкой, с двумя аккуратными светлыми хвостиками. В руках она перебирала какие-то цветные камешки, а её глаза, большие и серые, смотрели куда-то сквозь стену. В них была тихая, взрослая печаль, которая заставила Сетта на мгновение забыть о собственном страхе. — Это Ева, — сказал Джиро. — Она не говорит много. Но если что-то случится… она поможет. Ева подняла на Сетта взгляд. Не испуганный, не любопытный. Просто констатирующий. Как будто она видела таких, как он, много. И знала, чем всё для них кончится. — Привет, — хрипло сказал Сетт. Ева молча кивнула и снова уставилась в камешки. Вечером в столовой случилось то, что должно было случиться. Сетт, оголодавший за день, получил свою миску похлёбки и кусок чёрствого хлеба. Он увлечённо ел, не замечая, как к его столу подошла тень. — Эй, щенок, — раздался грубый голос. Это был здоровяк, один из прихвостней Райдера. — Новенькие делятся хлебом. Это традиция. Сетт поднял глаза. У него в руках был его хлеб. Его единственная еда до утра. Пустота под рёбрами вспыхнула белым, ясным огнём. Не страха. Гнева. — Нет, — сказал он тихо, но чётко. Его голос, обычно звонкий, внезапно приобрёл странную, низкую густоту. —Что? — здоровяк наклонился, не веря своим ушам. —Я сказал — нет, — повторил Сетт, отодвигая миску. Его взгляд упёрся в глаза задиры. Ярко-голубые против тусклых. — Это мой хлеб. Моя традиция — его не отдавать. В столовой на секунду воцарилась тишина. Даже старшие дети отвлеклись от еды. Новенький, только что прибывший, уже бросал вызов? Здоровяк покраснел от злости и унижения. —Я тебя сейчас… —Что ты сделаешь? — перебил его Сетт. Он не закричал. Он спросил. И в этом вопросе звучала такая ледяная уверенность, что здоровяк замешкался. — Отнимешь? А потом что? Лисандра лишит тебя ужина. Или подерешься со мной? — Сетт окинул его взглядом с ног до головы. — Ты больше. Но я быстрее. И злее. И мне нечего терять. Хочешь проверить? Он произнёс это без истерики. Спокойно. Как констатацию факта. Его худощавое, рельефное тело напряглось, как пружина. Сбитые костяшки пальцев сжались в кулаки. В этот момент со своего места встал Райдер. Он не подошёл. Он просто посмотрел через весь зал. Его взгляд скользнул по здоровяку, потом на Сетта. В его глазах не было гнева. Было любопытство. Как к новой, незнакомой породе сторожевой собаки. — Отстань, Брук, — бросил Райдер, возвращаясь к еде. — Слишком шумно. Здоровяк, Брук, постоял ещё мгновение, побагровев, но Райдер был законом. Он плюнул и отошёл. Сетт медленно разжал кулаки. Сердце колотилось, но внутри было странное, гордое спокойствие. Он выстоял. Не силой — словом. И взглядом. За соседним столом Джиро, поправляя очки, тихо сказал Еве: —Интересно. Коэффициент агрессии зашкаливает, но реакция не импульсивная. Расчётливая. Он спровоцировал конфликт, но оставил противнику лазейку для отступления без потери лица. Необычно. Ева ничего не ответила. Она просто смотрела на Сетта. В её печальных глазах на миг мелькнуло что-то похожее на… интерес. Перед сном Сетт выбрался в узкий, заваленный хламом дворик. Он хотел воздуха. Настоящего, не спёртого. И тут он увидел. Между крышами сараев открывался вид. Не на улицы Орфа. На Край. Тот самый, откуда шёл гул. Гигантская, непостижимая дыра, в которую уходил мир. Её края терялись в вечерней дымке, а внутри клубилась тьма, густая и живая. Оттуда тянуло странным ветром — холодным, пахнущим озоном и чем-то древним. Сетт замер. Весь день — страх, злость, напряжение — ушло куда-то. Осталось только это. ОНА. Бездна. Она была страшной, бесконечной, пожирающей. И она была прекрасной. Самой прекрасной вещью, которую он когда-либо видел. Он не знал, что там, на дне. Но он знал, чувствовал каждой клеткой: ему нужно туда. Это было не желание. Это было признание. Как железо признаёт магнит. За его спиной послышался шорох. Он обернулся. На пороге стояла Ева. — Ты тоже смотришь? — хрипло спросил Сетт. Она кивнула,подошла и села рядом на ящик. —Мама там, — тихо сказала она. Первые слова, которые он от неё услышал. —Мои тоже, — ответил он. Они сидели молча,глядя в разрыв мира. Гул Бездны был теперь не просто шумом. Он был музыкой. Траурной, величественной, зовущей. — Я туда спущусь, — вдруг сказал Сетт. Голос его снова изменился. В нём не было хвастовства. Была жара. Убеждённость, раскалённая докрасна. — Я не буду просто смотреть. Я спущусь. Дальше всех. Я стану… — он искал слово, — …легендой. Ева посмотрела на него. Не с насмешкой. С той же бесконечной печалью. —Легенды тоже там остаются, — прошептала она. — Все остаются. — Тогда я стану такой легендой, которую будут помнить и здесь, — не сдавался Сетт. Его глаза горели в сумерках, отражая далёкое, призрачное сияние артефактов в городе. — Я покорю её. Он не знал, что такое «покорить». Но слово звучало мощно. Оно заполняло пустоту под рёбрами. Позже, лёжа на жёсткой койке, он слышал, как кто-то тихо плачет в темноте. Как скрипят кровати. Как Джиро на верхней полке что-то пишет карандашом по бумаге. Он лежал на спине и смотрел в потолок, по которому ползали отблески далёких фонарей. Он сжал в кармане кулак. Там лежал его камень. Гладкий, холодный, настоящий. «Я вернусь», — подумал он, не зная ещё, откуда взялись эти слова. Они пришли сами, как предчувствие. Как обет. А из окна, сквозь грязное стекло, на него смотрел тусклый отблеск того самого, далёкого Края. Бездна смотрела в ответ. И, казалось, ждала.