Испытание смрадом

День первый. Смрад встретил его, как стена. Густой, тёплый, осязаемый. Он состоял из тысячи оттенков: прокисшей пищи, человеческих испражнений, ржавой воды и чего-то сладковато-гнилостного, что Сетт не мог опознать. Воздух в узком туннеле нижних ям был влажным и тяжёлым, им нельзя было дышать — им можно было только давиться. Инструменты — скребок с затупленным лезвием и деревянная лопата — лежали у его ног как насмешка. Задача была проста: очистить триста метров этого каменного кишечника от многолетних наслоений. Нереально. Бессмысленно. Первый час Сетт работал в яростном отчаянии, соскребая комья склизкой грязи и швыряя их в протекающую рядом сточную канаву. Ко второму часу его начало тошнить. К третьему — рвать. Желчь жгла горло, смешиваясь со вкусом дерьма в воздухе. Он сидел на корточках, дрожа, и думал, что умрёт здесь. Не от руки монстра. От вони. От унижения, которое проникало в лёгкие глубже любого яда. «Легенда, — с горькой икотой подумал он. — Какая я, к чёрту, легенда? Я — чистильщик сортиров». День третий. Тело приспособилось. Оно больше не бунтовало. Оно функционировало. Движения стали механическими: скрести, сгребать, отбрасывать. Его сознание отделилось от происходящего, как пассажир от повозки. Оно наблюдало. Он заметил, что стены — не просто камень. На них были следы. Глубокие царапины от лопат его предшественников. Выщербленные места, где кто-то в ярости или отчаянии бил по камню. А в одном месте, в нише, где когда-то, видимо, был слив, он нашел надпись, выцарапанную гвоздём или осколком: «ЗДЕСЬ БЫЛ КАРЛО. НЕ ВЕРНУЛСЯ С 4-ГО. ЕСЛИ ЧИТАЕШЬ ЭТО — ВЫБЕРИСЬ ОТСЮДА» Сетт провёл пальцами по неровным буквам. Кто-то другой. Другой «провалившийся», другой наказанный. Но тот ушёл. Ушёл в Бездну. И не вернулся. Эта мысль не испугала его. Она согрела. Он был не первым. И не последним. Он был звеном в цепи. Даже здесь, в этой вони, была история. На четвёртый день в туннеле появился свет фонаря. Джиро, с тряпичной повязкой на лице и блокнотом в руках. —Не помешаю, — заявил он, как учёный, входящий в лабораторию. — Собираю данные о микрофлоре нижних ям. Гипотеза: здесь могут сохраняться уникальные анаэробные бактерии, занесённые со сточными водами после очистки артефактов. Он достал стеклянную пробирку и лопатку,аккуратно соскоблил образец со стены рядом с работающим Сеттом. —Твой пульс, на вид, учащён. Дыхание поверхностное. Эффективность работы упала на 15% по сравнению со вчерашними моими наблюдениями в полдень. Дегидратация? —Отвали, — хрипло пробормотал Сетт, даже не оборачиваясь. —Конструктивной критики не воспринимает. Понятно, — невозмутимо отметил Джиро, делая пометку. — Интересно. Агрессия как защитная реакция на среду. Продолжай. Ты — ценный источник эмпирических данных. Сетт хотел швырнуть в него комком грязи, но не стал. Пусть собирает свои данные. Мир Джиро был из цифр и гипотез. Мир Сетта сейчас был из смрада и камня. Но оба мира, как он смутно понимал, были частями одной Бездны. Райдер пришёл без предупреждения на пятый день. Не задержался. Прошёл по относительно чистому уже участку, сморщив нос. Увидел Сетта, согбенного над лопатой, одежда которого слилась с грязью стен в одно целое. —Чистильщик, — бросил Райдер. В его голосе не было насмешки. Была констатация статуса. Сетт поднял на него запавшие,но всё ещё яркие глаза, но ничего не сказал. —Завтра у нас выход на Первый слой, — неожиданно продолжил Райдер, глядя куда-то мимо него, в темноту туннеля. — Проверка новых маршрутов. Там, на отвесе у Водопада Слёз, камень хрупкий. Помнишь, спрашивал про крючья? Вот там как раз нужны короткие и толстые. Он сделал паузу,будто ожидая вопроса. Сетт молчал, не понимая, к чему это. —Короче, не сдохни тут, — буркнул Райдер, уже поворачиваясь к выходу. — А то спрашивать будет не у кого. И ушёл. Сетт долго смотрел ему вслед. Это не было дружбой. Это было… профессиональной вежливостью. Признанием, что даже здесь, в дерьме, Сетт остаётся источником информации. Человеком, с которым можно говорить о крючьях. Это было больше, чем он ожидал. Лисандра пришла на шестой день. Без предупреждения. Её силуэт в проёме вырезался резко на фоне тусклого света из приюта. Она не зашла глубоко. Постояла, наблюдая, как он, не останавливаясь, скребёт очередной участок. Её лицо в полутьме было нечитаемым. —Сетт, — позвала она. Голос не повысил, но прозвучал чётко, перебивая шум воды. Он обернулся. —Понял, за что наказан? — спросила она прямо. Он думал секунду.Правду. —За разбитую банку, — сказал он. — Но по-настоящему — за то, что отвлёкся. Забыл, где нахожусь. Лисандра молчала,и Сетту показалось, что её каменные черты смягчились на долю миллиметра. —Бездна не прощает отвлечений, — сказала она наконец. — Даже на Первом слое. Там прощают только один раз. И то не всем. Продолжай. Она ушла, оставив его с ощущением, что он сдал ещё один невидимый экзамен. Самый важный. Последний день На седьмой день он добрался до самого дальнего, забитого илом угла. Скребок наткнулся на что-то твёрдое, не камень. Он расчистил грязь руками (руки уже ничего не чувствовали, кроме вечной, въевшейся слизи). Это была доска. Часть старого деревянного щита, когда-то, видимо, использовавшегося для работ. На ней кто-то углём, теперь почти смытым, нарисовал схему. Кривую, детскую. Но узнаваемую. Контур приюта, а от него — стрелка вниз, в бок, и надпись: «к ход. в стенЕ». Сердце Сетта ёкнуло. Потайной ход в стене? Легенда? Глупость? Он прижал ладонь к холодному камню в указанном месте. Ничего. Сплошная кладка. Он стукнул по ней костяшками — глухо. Разочарование было горьким. Ещё одна детская сказка. Ещё одна ложная надежда, закопанная в дерьме. Он отшвырнул доску. Она упала и раскололась. И под ней, в небольшом углублении, лежало не сокровище. Лежал предмет. Маленький, металлический, покрытый толстой коркой окаменевшей грязи. Он очистил его ногтем. Это была пуговица. Не простая. С выгравированным знаком — тем же самым, что был на спрятанном им крюке. Знак «Стрелы». Его дыхание перехватило. Это был знак. Не от Бездны. От них. От тех, кто был здесь до него. Кто страдал, мечтал, чистил эти же ямы и уходил вниз. Он не был один. Даже в этом смраде он нашёл связь. Крошечную, ничтожную, но материальную. Он зажал пуговицу в кулаке. Холодный металл впился в ладонь. Когда на восьмое утро дежурный объявил, что его срок отбыт, Сетт просто кивнул. Он вышел из туннеля в светлое утро. Солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Воздух, даже пропитанный запахами Орфа, казался нектаром. Во дворе он столкнулся с Райдером, который с двумя другими подростками проверял снаряжение перед выходом. Райдер окинул его взглядом — бледного, исхудавшего, но стоящего прямо. —Вылез, — констатировал Райдер. — Не размяк. —Не размяк, — хрипло подтвердил Сетт. —Ну и ладно, — Райдер махнул рукой, будто закрывая тему. — Не болтайся под ногами. Иди отмойся. Ты воняешь историей. Сетт посмотрел ему вслед. Не было ни злости, ни зависти. Было понимание. Райдер шёл на Первый слой. Он, Сетт, отбыл своё наказание. Они оба были на своих местах на огромной шахматной доске, имя которой — Путь. В спальне он нашёл на своей койке свёрток. Чистая, хоть и поношенная, рубаха. И краюха хлеба. Он посмотрел на Еву. Она сидела, глядя в окно, и не оборачивалась. Но угол её рта, казалось, дрогнул. Или ему показалось. Сетт снял вонючее тряпьё, завернул в него пуговицу и крюк, и спрятал свёрток под матрас. Потом умылся, долго и тщательно, сдирая с кожи не только грязь, но и остатки самостийной ярости. Он лёг на койку. Тело ныло, но это была хорошая боль. Боль работы. Боль завершённого испытания. Он закрыл глаза. В ноздрях всё ещё стоял призрак смрада. Но теперь это был его смрад. Пройденный. Покорённый. Он выдержал. Не сломался. Не сбежал. Он нашёл даже в этом свою тишину — тишину тупой, механической работы, за которой пряталась его всё ещё пламенеющая воля. Завтра начнётся новая неделя. Новые уроки. Новая работа. Но он был уже другим. Чистильщик ям отбыл свой срок. Теперь ему предстояло решить, кем он станет дальше. Одно он знал точно: он вернётся в кладовую. Не как наказанный. А как тот, кто имеет право. И когда-нибудь он спустится глубже, чем эти ямы. Гораздо глубже. А пока он спал. Крепко. Без снов. Сжимая в кармане кулак, где лежала крошечная, холодная пуговица — знак того, что он не один на этом долгом, тёмном, пахнущем дороге к легенде.