Первая трещина

Запах кладовой №3 был иным. Не едкой кислотой и пылью мастерской, не потом спален и не кислятиной столовой. Здесь пахло готовностью. Маслом для кожи, воском для верёвок, горьковатым ароматом консервированной смолы и подвальной сыростью, в которой жила сталь. Сетта ввёл внутрь Хранитель. Так все звали старика с седыми, трясущимися, как листья на ветру, руками. Его левая щека была стянута бледным, восковым шрамом — след давнего ожога, который так и не зажил. —Ты — Сетт, — произнёс Хранитель не как вопрос, а как приговор. Его голос был сиплым, словно испорченным годами вдыхания подземной пыли. — Тебе — вон тот угол. Ящики со списанным. Чисти щёткой, смазывай маслом раз в десять предметов. Если на твоей тряпке после современного снаряжения останется пылинка — больше ноги твоей здесь не будет. Понял? Сетт кивнул, сглотнув комок возбуждения. Он стоял в алтаре. Полки, уходящие в полутьму, были уставлены сверкающими карабинами, аккуратными бухтами верёвок разного цвета и толщины, шлемами с ещё не поцарапанными стеклами. А в углу, куда его послали, лежало прошлое. Ящики, набитые ржавыми крючьями, потускневшими застёжками, лопнувшими карабинами. Это были останки. Но для Сетта каждая эта вещь была учебником. Он взял первый крюк. Тяжёлый, грубой ковки. Ржавчина съела острие. Он начал тереть щёткой, и под слоем коричневой грязи проступили буквы. Не серийный номер. Клеймо. Символ в виде стилизованной стрелы, пронзающей круг. Сетт замер. Он видел этот знак на одной из памятных досок в приюте. Экспедиция „Стрела“. Глубина: предположительно, пятый слой. Статус: без вести пропавшие». Сердце Сетта забилось чаще. Он держал в руках не хлам. Он держал историю. Часть легенды, которая закончилась в бездне. Аккуратно, оглядываясь на спину Хранителя, он положил этот крюк не в ящик для очищенного металлолома, а засунул его под груду обтрёпанных ремней. Его. Его первая реликвия. Его трофей ещё до начала пути. Работа поглотила его. Он чистил, сортировал, впитывая форму каждого предмета, представляя, где он мог использоваться. Его мир сузился до скрежета щётки по металлу. — Эй, старина, мне по наряду на завтра: двадцать метров «Кожуры», набор «Скарабеев» и три карабина с тройным замком. Голос был знакомым, грубоватым. Сетт вздрогнул и присел за ящиком. В дверях стоял Райдер. Он говорил с Хранителем на равных, деловито, без тени подобострастия, которое появлялось у других детей перед взрослыми. — Учебный выход? — сипло спросил Хранитель, уже роясь в бумагах. —С Лигой на Первый. Разведка маршрута для новичков, — отозвался Райдер. Его взгляд скользнул по помещению и на секунду задержался на торчащих из-за ящика рыжих вихрах Сетта. В глазах мелькнуло что-то между раздражением и любопытством. Пока Хранитель собирал снаряжение, Райдер расхаживал между стеллажами, его пальцы почти невольно поглаживали полированную поверхность нового снаряжения. Сетт наблюдал из своей засады. Он видел не задиру, а профессионала. Того, кто уже знал цену каждому карабину. Не удержавшись, Сетт высунулся и, указывая на крюк в руках Райдера, тихо спросил: —А почему у этого остриё короче, но толще? Разве не должно быть длиннее, чтобы цепляться лучше? Райдер обернулся, удивлённый. Он ожидал дерзости, вызова. А получил технический вопрос. Он покосился на Хранителя — тот был поглощён подсчётом метров верёвки — и пробурчал: —Для разного камня. Длинные — для мягкой породы, сыпучки. Этот — для твёрдого, почти стеклянного скального выступа. Чтоб не сломалось. На Первом не надо, а вот на Втором уже встречается. —А как отличить, какой камень? — не отступал Сетт, его глаза горели. —По звуку, — нехотя, но уже без злости ответил Райдер. Он постучал крюком по железной полке — глухой, короткий звук. — Вот так — твёрдый. — Потом провёл им по деревянному ящику — звук был глуше, длиннее. — А так — мягкий. Учись, щенок, а не языком чеши. В его тоне не было насмешки. Была констатация. И в этой констатации Сетт уловил крупицу чего-то нового — возможности диалога. В этот момент Хранитель позвал Райдера забирать снаряжение. Сетт, окрылённый, потянулся за следующей ржавой железякой, забыв об осторожности. Его локоть задел край высокой, неустойчивой полки, где в стеклянных банках хранились засохшие, списанные медикаменты. Всё произошло в тишине. Не было грохота. Был тихий, маслянистый хлопок, а потом — волна смрада. Банка с чем-то тёмным и густым, с отклеившейся этикеткой «Противоожоговый гель. Срок годности истёк 12 лет назад», упала, разбилась, и её содержимое, превратившееся в липкую, вонючую пасту цвета запёкшейся крови, растекалось по чистому каменному полу. Тишину разрезал звук, похожий на рык. Хранитель стоял над лужей, его трясущиеся руки сжались в кулаки. Лицо было бледнее обычного. —Вон, — прошипел он, и в этом слове была такая концентрация ярости и отвращения, что Сетт отпрянул. — ВОН! И чтобы духу твоего здесь больше не было! Грязное, неуклюжее отродье! Наказание пришло не от Лисандры. Оно пришло сразу, из уст Хранителя, чей авторитет в вопросах кладовой был непререкаем. —С сегодняшнего дня и до конца недели, — сипел старик, — после всех работ, ты идешь в нижние ямы. Чистить стоки. Всю ночь, если понадобится. И чтоб я больше не видел тебя здесь НИКОГДА. Двери кладовой №3 захлопнулись перед его носом. Его путь вперёд, длившийся неполный день, оборвался. Вместо запаха масла и стали его теперь окружал кислый, удушливый смрад неудачи. Наказание было суровым. «Нижние ямы» — это лабиринт древних стоков под приютом, куда сливались все отходы. Там было темно, сыро, и по колено стояла неописуемая жижа. Сетт, с тряпкой на лице и скребком в руках, час за часом отдирал многолетние наслоения со стен. Это был ад. Но не физический — унизительный. Каждый хлюпающий звук, каждый комок грязи, падающий ему на голову, казался насмешкой Бездны над его высокими мечтами. Его нашли там глубокой ночью. Не Хранитель и не дежурный. Джиро, с фонарём в руке, пришёл не помочь, а наблюдать. —Интересно, — раздался его спокойный голос из темноты, заставив Сетта вздрогнуть. — Эффективность твоей работы падает пропорционально усталости на 40%. При этом уровень раздражения растёт в геометрической прогрессии. Ты не очищаешь стоки. Ты зализываешь рану на своём эго. Сетт хотелось зарычать, швырнуть в него скребком. Но не было сил. Была только горечь. —Заткнись, — хрипло буркнул он. —Факт — не оскорбление, — парировал Джиро. — Ты совершил ошибку из-за эмоциональной перегрузки после положительного взаимодействия с Райдером. Твоя концентрация рухнула. В Бездне за такое платят не чисткой сортиров. Там платят кожей. Или жизнью друга. Сетт замолчал. Он был прав. Ужасно прав. Когда, смертельно уставший и пропахший дерьмом, он плелся в спальню, мимо него прошёл Райдер, возвращавшийся с вечерней тренировки. Он остановился, сморщив нос. —Фу, Мечтатель. Теперь ты не только в облаках летаешь, но и в говне копаешься. Сетт ждал издёвки.Но Райдер, посмотрев на его осунувшееся лицо, добавил уже без злости, почти деловито: —В кладовой думать надо. Не только головой. Всеми мышцами. Каждым пальцем. Учись. А то так и останешься чистильщиком ям. Это не было утешением. Это было констатацией высшего порядка. Райдер видел его не как врага, а как неудачливого коллегу. Когда он, почти падая от усталости и пытаясь дышать ртом, чтобы не чувствовать исходивший от себя же запах, ввалился в спальню, первым, что он увидел в тусклом свете ночника, была Ева. Она не спала. Сидела на своей койке, закутавшись в тонкое одеяло, и смотрела на него. Не с отвращением. С тем же своим тихим, изучающим вниманием, с которым разглядывала камни. Он хотел пройти мимо, рухнуть на койку и забыться, но она встала. Бесшумно, как тень. Подошла к умывальнику — ржавой цинковой раковине в углу — намочила в холодной воде чистый, хоть и потрёпанный, лоскут ткани. Затем вернулась и протянула его Сетту. Он взял, не глядя, и грубо провёл по лицу. Вода была ледяной, но смывала хотя бы верхний слой липкой грязи. —Спасибо, — хрипло буркнул он, возвращая уже серую тряпку. Но Ева не ушла.Она стояла, глядя на него своими большими, светлыми в полумраке глазами. —Там, внизу… в ямах, — тихо, почти шёпотом начала она. Голос был таким же хрупким, как она сама. — Темно? Вопрос был не о гигиене.Не о наказании. Он был о чем-то другом. Сетт оторвал взгляд от пола и посмотрел на неё. —Да. Как в печке потушенной. Только… мокро и шумно. Вода капает. —Как в Бездне, — констатировала она, и в её голосе не было вопроса. Сетт нахмурился. —При чём тут Бездна? Там… там другое. —Там тоже темно, мокро и шумно, — сказала Ева с убийственной, детской простотой. — И туда тоже отправляют в наказание. Только не за разбитую банку. За мечту. Она повернулась,чтобы уйти к своей койке, но обернулась ещё раз. —Мама говорила… что там, в темноте, можно найти не только гадость. Если очень присмотреться. Можно найти тишину. Свою. Ту, что внутри. Может, и ты найдёшь. И,не дожидаясь ответа, она скользнула под своё одеяло, повернувшись к стене. Сетт стоял, мокрый лоскут зажат в руке. Его злость на себя, на Хранителя, на весь мир, куда-то ушла, сменившись странным, холодным ознобом понимания. Ева, эта тихая, печальная девочка, только что сказала ему то, чего не сказали ни Джиро с его фактами, ни Райдер со своим «учись». Она сказала, что даже в самом дерьме можно найти что-то своё. Не утешение. Не победу. Тишину. Точку опоры внутри самого себя. Он медленно подошёл к своей койке, швырнул вонючую одежду в угол и рухнул на матрас. Запах всё ещё стоял в ноздрях, но теперь он был… просто запахом. Фактом. Как темнота в ямах. Как шум Бездны. Он засунул руку под матрас. Пальцы нащупали холодный камень и ржавый крюк с клеймом «Стрелы». Он сжал их, и впервые за весь вечер его губы дрогнули не от злости, а от чего-то другого. Почти от улыбки. —Тишину, а? — подумал он, глядя в потолок. — Ладно, Ева. Посмотрим. Может, и найду —. Но в этот момент он уже нашёл нечто более важное. Он нашёл, что даже в «Гнезде Провалившихся» есть те, кто видит дальше драк, наказаний и амбиций. Кто видит тьму — и не боится в ней искать смысл.