Годы у скалы

Время в приюте после Клятвы перестало течь линейно. Оно сжалось в плотную, жёсткую спираль повторяющихся циклов, где каждый виток оттачивал их, как водой точит камень. Два года. Не абстрактный срок, а семьсот тридцать дней, каждый из которых Сетт начинал и заканчивал одним вопросом: «Что сегодня сделает меня сильнее?» Его жизнь теперь делилась на три мира, и он должен был быть мастером в каждом. Первый мир: Мир камня и верёвки. Тренировочная яма во дворе приюта перестала быть местом наказания. Она стала полигоном. Сетт проводил в ней по четыре часа в день, шесть дней в неделю. Сначала под насмешливым, потом под заинтересованным, а затем и под откровенно завистливым взглядом других воспитанников. Он не просто лазил. Он изучал. Сначала — с инструктором, потом — один, с намеренно усложнёнными условиями. Он лазил с закрытыми глазами, учась доверять пальцам, которые читали текстуру камня лучше глаз. Он лазил одной рукой, другой прижимая к груди увесистый булыжник, чтобы нарастить силу хвата. Он лазил по мокрым, намыленным тряпьём стенам, симулируя дождь в Бездне. Падал. Срывался. Разбивал колени и локти до крови. И снова лез. Кастеты, подаренные Райдером, стали не оружием, а продолжением костяшек. Он учился не бить ими, а цепляться. Находить микротрещины в тренировочных плитах и вгонять в них короткие, тупые шипы, чтобы проверить на прочность и кастет, и камень. Он часами отрабатывал один удар — не вперёд, а сверху вниз, с вложением всего веса тела, — удар, который мог бы забить крюк в самую твёрдую породу или сломать кость в схватке. Его руки, всегда жилистые, теперь покрылись новым слоем мышц и сеткой белых шрамов от срывов. Ладони стали жёсткими, как подошвы. Второй мир: Мир свистков и карт. Если тело точили в яме, то разум — в классах и архивах. Сетт, теперь Синий свисток, получил доступ к новому уровню информации. И он поглощал её с жадностью маньяка. Он зубрил не просто классификацию обитателей, а их поведенческие циклы: когда стая кристальных пауков на Втором слое наиболее активна, в какие лунные (вернее, светящиеся мховые) фазы «поёт» Обратный лес, привлекая одних тварей и отпугивая других. Он изучал не симптомы Проклятия, а отчёты о несчастных случаях, пытаясь вычислить закономерность: почему на том же подъёме одного рвало до потери сознания, а другого лишь слегка тошнило? Его собственная аномальная сопротивляемость была для него не подарком, а задачей для анализа. Он вёл тайный дневник, записывая своё состояние после каждой тренировки и вылазки, пытаясь найти пределы своей прочности. Он проводил вечера с Джиро в архиве, но теперь не как ученик, а как коллега-исследователь. Джиро искал законы, Сетт — прикладные лазейки в этих законах. —Вот здесь, — тыкал Сетт пальцем в отчёт о экспедиции на Третий слой, — они прошли мимо газовой жилы без последствий, а вот тут — трое получили ожоги лёгких. Разница — 20 метров и время суток по слою. Значит, газ не статичен. Он пульсирует. Значит, его можно переждать. Джиро поправлял очки и заносил это в свою базу как«гипотезу С-14 о циклической активности токсичных сред». Они стали идеальным тандемом: холодный ум учёного и горячий, практический ум охотника за возможностями. Третий мир: Мир тишины и шёпота. Это был мир Евы. После Клятвы их связь изменилась. Редкие разговоры сменились долгими совместными дежурствами в лазарете, где Сетт помогал (вернее, учился помогать) обрабатывать раны, а Ева без слов показывала, как слушать не слова пациента, а ритм его дыхания, дрожь в пальцах, взгляд. Она учила его не медицине, а вниманию. —Он говорит, что готов идти дальше, — шептала она, кивая на старого искателя с пустым взглядом, привезённого с Второго слоя. — Но его руки всё ещё сжимаются, будто держат верёвку, которой нет. Он боится пустоты под ногами. Даже здесь. Ему нельзя вниз. Он там останется навсегда. Сетт смотрел и учился видетьследы Бездны не только на теле, но и в душе. А иногда, когда лазарет пустел, они просто сидели рядом. Он точил кастеты специальным мелким бруском, а она перебирала свои камешки. Ничего не говоря. Эта тишина была громче любых слов. В ней зрело что-то хрупкое и страшное — привязанность, которая в их мире была опаснее любого монстра. Иногда их пальцы случайно соприкасались над бинтами, и оба тут же отдергивали руку, как от огня. А над всем этим, как тень, витал Райдер. Он, получивший Чёрный свисток почти сразу после экзамена Сетта, стал их официальным наставником-куратором. Он водил их на плановые, скучные спуски на Первый и Второй слои для отработки стандартных процедур: закладка складов, установка ретрансляторов, сбор рутинных образцов. На этих выходах Райдер был другим — не тем братом по Клятве, а Инструктором с большой буквы. Жёстким, педантичным, требовательным до занудства. —Не там крюк, Сетт! Смести на три пальца влево! Камень там рыхлый, не видишь? — его голос резал воздух, не оставляя места для возражений. — Ева, не беги к нему сразу! Сначала осмотри периметр! Джиро, прекрати записывать каждый чих и следи за верёвкой! Он выбивал из них любую романтику,вбивая вместо неё одно: выживание — это не подвиг. Это алгоритм. Сетт злился на эту мелочность, но молча выполнял. Он видел, как Райдер, вернувшись с таких вылазок, садился в уголке и тёр виски, его лицо было серым от усталости. Он нёс за них ответственность. И этот груз медленно, но верно менял его, делая жёстче, замкнутее. Так проходили дни. Сетт рос. Не скачками, а миллиметр за миллиметром. Он научился по вкусу воздуха определять приближение кислотного тумана на Втором слое. Научился отличать дружелюбный шелест листьев-детекторов от предупреждающего шороха засадного цветка. Он собрал свою коллекцию артефактов до десятка — крошечных, незначительных, но его. Каждый был трофеем, доказательством его растущего умения читать Бездну. И вместе с умением росла жажда. Теперь, зная больше, он видел, как ничтожны их нынешние спуски. Как бесконечно далека его цель. Инструкции Райдера начали казаться ему не просто излишне осторожными, а ограничивающими. Он начал задавать вопросы, на которые у наставника не было ответов, кроме «так нельзя» или «так безопаснее». —А если попробовать не обходить зыбучие пески, а перебежать их в момент затишья между волнами? — спрашивал он после изучения отчётов о колебаниях грунта. —Ты хочешь похоронить всю группу в песке ради гипотезы? — отрезал Райдер. Вопрос повисал в воздухе.Сетт не хотел хоронить группу. Он хотел идти быстрее. И это желание становилось тихой, но неумолимой трещиной между ним и тем, кто поклялся быть их щитом. К концу второго года Сетт был уже не тем восторженным Синим. Он был Лунным свистком в ожидании признания. Машиной, которая два года заправлялась потом, болью, знаниями и тихой, невысказанной тоской по Евиному взгляду и Райдеровому одобрению, которых становилось всё меньше. Он стоял у стены приюта в последний вечер перед каникулярным спуском — коротким отпуском, который лучшие воспитанники проводили в небольшом лагере на Втором слое. В кармане он вертел гладкий, почти чёрный камень, найденный на дне тренировочной ямы — символ всего, что он в себя вбил за эти годы. Он смотрел на Бездну. Она не пугала. Она ждала. И он знал, что его ученичество подходит к концу. Пришло время не учиться выживать, а проверять, на что он способен. И следующая же вылазка — этот «отпуск» — должна была стать его полигоном. Полигоном, где его растущая сила, его нетерпение и его расходящиеся пути с друзьями должны были, наконец, проявиться в полной мере.