Тень лазури

Зима в Орфе была особая. Это был не сезон, а состояние. Солнце, и без того больное, пряталось за пеленой вечной влажной мглы, которая сползала с края Бездны, окутывая город одеялом из ледяной пыли и отчаяния. В приюте «Гнездо Провалившихся» зима ощущалась острее всего: сквозняки выли в щелях старых стен, вода в умывальниках покрывалась тонкой коркой льда к утру, а запах похлёбки смешивался с запахом сырых дров и мокрой шерсти от одежды. В эту зиму Сетту исполнилось семнадцать. Никто не отмечал. Он и сам лишь смутно помнил о дате. Дни теперь мерились не числами, а вехами. И главной вехой, висевшей на нём тяжелее любого рюкзака, был лазурный знак Лунного свистка на его груди. Он больше не был «Сеттом-мечтателем» или даже «Сеттом-синим». Для младших красных, дрожащих от холода на утренних построениях, он был тенью из другого мира. Они ловили его взгляд, когда он проходил по двору, быстрым и целеустремлённым шагом, и в их глазах читался не страх, а нечто вроде благоговейного ужаса. Он был живым доказательством того, что можно вырваться из этой каменной сумки. И одновременно — напоминанием о той цене, которую, вероятно, придётся заплатить. Синие свистки, его бывшие сотоварищи, теперь обращались к нему с осторожным уважением. «Сетт, посмотри, правильно ли я вяжу узел?», «Сетт, этот звук из вентиляции — он опасный?». Он отвечал коротко, по делу, без снисхождения. Он помнил, как сам когда-то смотрел на Райдера. Теперь он был на его месте. И это место оказалось одиноким. Его дни сложились в новую, странную рутину. Утро начиналось не с подъёма по гонгу, а с тихого скрипа двери его отдельной каморки — крошечной клетушки рядом с кладовыми, которую ему выделили как Лунному. Привилегия одиночества. Он выходил в общую спальню, где ещё спали младшие, и его появление заставляло тех, кто уже бодрствовал, инстинктивно выпрямляться. Он молча кивал дежурному и шёл на утреннюю тренировку — уже не в общую яму, а на отдельный, более сложный скалодром, где отрабатывал с Джиро новые методы страховки и подъёма под искусственно созданным «давлением» (механикой из шкивов и грузов). День был наполнен работой, но иной. Лисандра, с её вечным лицом из камня и льна, поручила ему инвентаризацию и консервацию старого снаряжения в дальних складах. Работа пыльная, кропотливая, считавшаяся скучной. Но для Сетта она была медитацией. Он разбирал ржавые карабины, потёртые верёвки, шлемы с потрескавшимися стеклами. Каждый предмет был историей. И многие несли на себе знакомое клеймо — «Стрела». Он чистил их, смазывал, аккуратно раскладывал. Это был его способ отдать долг. Способ быть ближе к тем, кто начал этот путь до него. Иногда в его конторку-кладовку заглядывал Джиро. Теперь их общение было чистым обменом данными. Джиро приносил новые сканы карт, расчёты давления на Третьем слое, анализ химического состава газовых карманов. Сетт делился наблюдениями по износу снаряжения в разных условиях. Они говорили языком цифр, вероятностей, коэффициентов. Их детская дружба превратилась в эффективный рабочий альянс. И где-то в глубине Сетт скучал по тем временам, когда Джиро просто сидел рядом, что-то чертя в блокноте, а не защищал диссертацию перед невидимой комиссией. Еву он видел реже всего. Она практически переселилась в лазарет, готовясь к экзаменам на звание младшего лекаря. Когда их пути пересекались — в столовой, в коридоре — они обменивались кивками. Иногда она бросала на него быстрый, оценивающий взгляд, словно проверяя, не появились ли новые шрамы, не побледнел ли он. Но подойти заговорить первой не решалась. А он… он не знал, что сказать. «Прости, что я стал тем, кем стал»? «Я всё ещё здесь»? Слова застревали в горле комом ледяного воздуха. Их тихое взаимопонимание сменилось тихим отдалением. А Райдер… Райдер стал призраком. Он исчезал на целые дни в административном корпусе, где решались вопросы снаряжения, финансирования, маршрутов. Говорили, он готовит заявку на самостоятельную экспедицию. Не учебную. Настоящую. С финансированием от спонсоров Гильдии. Цель — картографирование и разведка новых ответвлений на Четвёртом слое. Когда они сталкивались, Райдер говорил с ним сухо, по-деловому: «Сетт, проверь, есть ли в резерве крючья типа «Ёж» для базальта». Или: «Данные Джиро по газовым аномалиям на маршруте — готовы?». Не было ни злобы, ни дружеского подтрунивания. Была профессиональная дистанция, более непреодолимая, чем любая ссора. Райдер закрылся в своей роли лидера, готовящегося к прыжку. И в этой роли не было места для младшего брата, который однажды доказал, что может думать иначе. Вечера были самыми тяжёлыми. Сетт возвращался в свою каморку, зажигал жирную, коптящую свечу и доставал свою коллекцию. Гладкий камень. Пуговица «Стрелы». Стеклянный шарик. Фарфоровый обломок. Ещё несколько находок с Второго слоя. И кастеты. «За себя. За наших». Он смотрел на них, и они казались ему теперь не символами силы, а свидетелями. Свидетелями того, как что-то простое и ясное становилось сложным и горьким. Однажды поздно вечером, когда ветер выл особенно жалобно, он услышал сдержанный разговор за своей дверью. Голоса Райдера и Джиро. —…финальные расчёты. Вероятность успешного прохождения участка «Поющие скалы» — 73%, если взять маршрут через нижний грот, а не поверху, — доносился монотонный голос Джиро. —Нижний грот — это ловушка для воды при таянии ледника сверху, — отрубил Райдер. Его голос был хриплым от усталости. — Данные за прошлый год. Поверху. Будет сложнее, но предсказуемо. —Учтено. Вношу поправку. Состав группы окончательный? — спросил Джиро. Пауза. —Да. Я, ты, Ева… и Сетт. Его опыт и… его особенность могут быть решающими на подъёме, — сказал Райдер, и в его голосе прозвучало не желание, а холодная необходимость. — Он согласится. Ему некуда больше идти. Шаги затихли. Сетт сидел в темноте, не двигаясь. Так вот оно что. Приглашение будет. Не как товарищу по Клятве. Как ресурсу. Как инструменту с полезными характеристиками. Боль сжала ему горло, острая и чистая. Но вместе с болью пришло и другое чувство — облегчение. Потому что Джиро был прав. Ему действительно некуда было идти. Кроме как вперёд. С ними. Даже если «с ними» теперь означало не плечом к плечу, а как деталь в механизме, который собрал и которым управлял Райдер. На следующий день, когда серый зимний свет едва пробивался через грязные окна, все четверо нечаянно столкнулись в почти пустой столовой. Завтрак уже кончился, они задержались каждый по своим делам. На миг возникла неловкая тишина. Потом Джиро, указывая ложкой на потолок, где висела паутина, сказал: —Интересно. Паук изменил узор ловушки. Вероятно, реагируя на снижение активности мух из-за холода. Адаптация. Глупая,учёная ремарка. Но она разрядила напряжение. Ева вдруг тихо рассмеялась — коротко, как звонок разбитого стекла. Райдер хмыкнул. Сетт почувствовал, как уголки его губ сами потянулись вверх. На секунду,всего на секунду, они снова были просто ими. Четверкой детей, которые делились одним столом. Не Лунным, Чёрным, учёным и лекарем. А Сеттом, Райдером, Джиро и Евой. Но секунда прошла.Райдер отодвинул тарелку и встал. —Сегодня будут утверждать заявку, — сказал он, не глядя ни на кого конкретно. — Если всё получится… готовьтесь. Через неделю. Он ушёл.Джиро кивнул, словно получив задание, и последовал за ним. Ева медленно собрала свою посуду, её взгляд скользнул по Сетту, задержался на лазурном знаке, и в её глазах промелькнуло то самое, старое, бездонное сожаление. —Береги себя, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал, и вышла. Сетт остался один в пустой, холодной столовой. Он подошёл к окну, растёр иней на стекле и смотрел на двор, где метель из ледяной пыли закручивала вихри. Тень лазури. Так он чувствовал себя. Цветом, отброшенным на снег. Ярким, но не имеющим собственного тепла. Его повышение, его сила, его особенность — всё это отбросило тень, которая легла между ним и теми, кто был ему дорог. Они всё ещё были вместе. Но теперь их связывала не мечта, а необходимость и память о той самой мечте. Он знал, что через неделю эта тень сдвинется с места и потянет их за собой вниз, в холодные, немые глубины Четвёртого слоя. И предчувствие, тяжёлое и неоспоримое, говорило ему, что ничего из того, что было здесь, в этой зимней спячке приюта, с ними уже не вернётся.