The Psycho and The Psychologist

— Питер, в прошлый раз мы выяснили, что у вас синдром спасателя. Осталось понять, из чего он исходит. Чувства одиночества? Тревоги? Последствия детских травм? Питер бездумно пялится в окно, провожая взглядом облака. Серые куски ваты на блеклом небе. Смахивает на его состояние. — Ну да, детских травм у меня хватает, — слабая попытка пошутить. — Может, мне нравится так жить? — Помощью другим люди обычно закрывают свои потребности. — Еще это называется альтруизмом. — Да, бывает и альтруизм. Квентин замолкает, устремляя на него взгляд. Он вообще подолгу молчит, причем каким-то образом угадывает благоприятные моменты для тишины. Или он их провоцирует? — Я не знаю, — через несколько минут сдается Питер. — Я помогаю, потому что считаю это правильным. И это не плохо — быть уверенным в чем-то. Гораздо лучше, чем быть эгоистом. — Почему? — Почему? — Питер хмурится. — Потому что так надо. — Кто сказал? — Нормальные взаимоотношения, например. — С кем? — С миром. — Но вы ничего не должны миру. Питер испытывает отголосок раздражения, но не хочет его показывать Квентину. Периодически он чувствует себя как в западне — одно неправильное слово и Квентин задает десятки вопросов, которые вызывают в нем неприятные чувства. Будто внутри разрастается медуза, горячая, склизкая и готовая затопить носоглотку. — Питер, здесь нет правильных ответов, — словно прочитав его мысли, говорит Квентин, — главное понять, что важно для вас. Питер подтягивает колени к себе, обнимая их и устраиваясь в кресле полубоком. Теперь он хочет уйти. Или сказать что-то неприятное. Ему бы стало гораздо легче. Но так нельзя. Так неправильно. Квентин Бэк был одним из лучших психологов в городе — если судить по его ценнику. Когда перепадает приличное по размерам наследство, грех его не потратить на душевные нужды, поэтому Питер здесь. И то, что он приходит уже в третий раз — величайшее одолжение с его стороны. Потому что Бэк не помогает. Он бесит. — Я думаю, что мое желание помогать произрастает из самостоятельности. Из-за того, что слишком рано умерли мои родители, дядя, мой наставник и… — И? — Просто «и», — огрызается Питер. Квентин кивает. — Короче, пытаюсь отвечать за весь мир, не слишком хорошо отвечая за себя. — Вашей тете, это, наверное, тяжело дается. — Причем тут моя тетя? — через паузу спрашивает Питер, чувствуя, как разговор сворачивает не в ту сторону. — Просто уточняю. — Что вы пишете? — вскидывается Питер, наблюдая, как Квентин что-то помечает в электронном планшете. — Заметки. — Какие? — Связанные с пациентами. У меня не слишком хорошая память. Клиентов хватает. Если я присвою вам безответную влюбленность, ничего хорошего из этого не выйдет. — А вдруг у меня была такая влюбленность? — Поделитесь? Единственное, что нравится Питеру, так это улыбка Квентина, вежливая, щадящая, повседневная. В ней нет никакого сочувствия. И это именно то, чего ему не хватает. *** Каждый раз Питер думает, что не вернется в этот вылощенный кабинет с минимумом мебели и роскошным мягким ковром. Надеется. Рассчитывает. Придумывает отмазки. Но два приема в неделю никуда не растворяются — его записывает Эм-Джей. И постоянно напоминает. «Питер, тебе надо продолжать ходить на приемы.» В остальном все идет… Неплохо? — Вы можете вырубить эту штуку? Питер хмуро смотрит на гуляющую стрелку метронома. Туда-сюда, раз и два. Ощущение, что Квентин запускает ее специально перед сеансами. — Вас раздражает? — Вы опять это делаете. — Что? — Переспрашиваете очевидные вещи. Я уже заметил. — Я уточняю. Метроном может раздражать, злить, вводить в сонливое состояние. — Я понял. Квентин усмехается более выразительно и останавливает маятник. Вот теперь они в полной тишине. — Как у вас дела? — Нормально. — Как дела у Мэй? — А что? — Начинаю разговор. — Нет, не начинаете. — Что же я делаю? В глубине души Питер уверен, что Квентин издевается над ним. Каждый раз, дважды в неделю. Бэка вот ничего не раздражает, не бесит, не злит. Он — ощутимая постоянная, всегда в черном, всегда вежлив, не позволяет лишнего и в то же время попадает в точку острием циркуля. Этих точек уже так много, что в душе Питера можно новый автопортрет расчертить. Но пока что Питер не помнит, когда переодевался в последний раз. Кажется, позавчера утром. И ел… Вчера. — Не знаю. — Можете рассказать, как дела у кого-нибудь еще. Питер думает минуту. — У Эм-Джей с Недом. По отдельности, но не суть. Мне кажется, они от меня скоро отвернутся. Я их утомляю. Я сам себя утомляю. — В вашем случае это оправданно. — И как долго это будет оправданно? — Пока вы не придете в себя. Вы не станете хуже из-за этого, на вас свалилась колоссальная ноша. Питер стискивает пальцами подлокотник. Вот как это называется. Колоссальная ноша. — Я пытаюсь найти какие-то… Какой-то смысл в происходящем. — Сколько смыслов насчитали? — Ноль. Я боюсь с ними сближаться. Мне это и не нужно, но в будущем… Я приношу одни несчастья. — Вы же понимаете, что на вас мир не замкнулся? Питер удивленно на него смотрит. Странная мысль. Он тяжело качает головой, пытаясь утихомирить тяжелый комок в горле. — Нет. Квентин спрашивает что-то еще, но Питер не слушает. И не хочет. Ему очень-очень страшно от мысли, что вся проблема в нем — и еще страшнее от того, что нет. Ведь тогда получится, что это все — невозможное стечение обстоятельств. — Почему? — спрашивает он минут через десять тишины. — Почему на мне мир не замкнулся? — Потому что вы не обязаны нести за него ответственность. — А кто обязан? — Ни у кого нет такой власти, чтобы изменить все по щелчку пальцев. Питер бы поспорил, но Бэк его перебивает: — У вас нет ощущения, что вы что-то упускаете? Пропустили какое-то событие? — Нет, — чуть жестче отвечает Питер. — Со мной все в порядке. — Тогда почему вы здесь? — Потому что меня к вам записывает Эм-Джей. Не делайте вид, будто вы не знаете. — А если по существу? — По существу на меня свалилась колоссальная ноша. Вы сами это сказали. Питер непроизвольно ехидничает, но следующий вопрос Бэка удивляет. — Вы замечаете, что вас злят подобные вопросы? — Меня не злят подобные вопросы, — отзывается Питер быстрее положенного. Квентин кивает, вызывая приток нездоровой ненависти. И это — плохо. Потому что если кто и заслуживает таких сильных чувств, то только сам Питер. *** Дома Питер сворачивается на кровати комком натянутых нервов. Телефон разрывается от новостей и дел, в то время как он сползает в бесконечную пропасть. «Дома» — это в апартаментах на 34-й улице. Питер мог о таком только мечтать, но со смертью Тони Старка все грезы осуществились — так написали в прессе, когда разнюхали, куда отправился каждый кусочек старковского наследия. В том числе и непримечательному пацану, живущему с тетей. Подсознательно Питер понимает, что ведет себя также, как Тони — забивает на управление компанией. Помимо денег Старк оставил ему небольшую дочернюю компанию. Только Старк забивал на дела, потому что был занят чем-то бóльшим, а Питер из-за равнодушия. Ему абсолютно все равно. Тони здесь больше нет. Значит, ему тоже незачем беспокоиться. Таймер пищит восемнадцатую минуту, когда он наконец, поднимается и бредет в ванную за таблетками. От сеансов с Квентином становится только хуже — еще три недели назад он вполне неплохо себе существовал, пытался чем-то заниматься, но теперь… У Питера из рук чуть не выскальзывает стеклянный флакончик. — Мэй? Питер выглядывает из ванной и может поклясться, что хлопнула входная дверь. В ответ — тишина. *** — Мне кажется, случилось что-то плохое. — Что именно? Питер не верит, что говорит это вслух и как по щелчку его переключает в странное, плавающее состояние. Хуже, чем при наводящих вопросах Квентина. Хуже, чем после смерти Тони. Хуже, чем когда… — Выскажитесь, Питер. Питер не помнит, когда спал в последний раз. Питер тонет все глубже, кислорода осталось на один глоток. Он так сконцентрирован в моменте, что готов содрать с ладоней кожу. Он не помнит, как добрался сюда, на что потратил последние два дня. — Вы знаете, что я хочу сказать. — Нет, не знаю. Питер смотрит на Бэка, ощущая, как внутри поднимается ни с чем не сравнимая ярость. — Вы надо мной издеваетесь. — Я пытаюсь вам помочь. Вдох-выдох. Тонущее чувство в желудке съеживается сильнее. — Вы же пытались помочь Мэй, верно? Щелчок. Пауза. Ледяная вода хлещет за шиворот, стекая по лопаткам. Питер медленно смотрит на Бэка, не замечая, как руки сжимаются в кулаки. В лице Квентина ничего не меняется, синие глаза такие же спокойные. Хочется, чтобы он отвернулся. — Откуда вам знать? — Потому что вы — хороший человек. Вы сами так говорили. — Идите к черту. — Почему? — Потому что идите к черту. — Вы так неподдельно злитесь, когда я спрашиваю вас про Мэй. У нее все хорошо? — Нет, нехорошо, — огрызается Питер. — Что-то случилось? — Вам-то какое дело? — Вдруг я хочу с ней познакомиться? — Да как ты… — Что не так? Задыхающемуся Питеру хочется разбить спокойное лицо Квентина. Все не так, потому что тот ни черта не понимает. — Никаких знакомств не будет. — Почему? — Потому что не будет! Квентин замолкает и Питер торжествует — вот оно. Наконец-то. Закончились идиотские вопросы, бесполезные уточнения. — Тогда я сам это сделаю, — Квентин достает из кармана пиджака телефон. — Вы оставляли в контактных данных номер — это ее, верно? Одну минуту… — Нет! Питер подрывается, нависает над Квентином и выдирает из его рук телефон, сжимая до хруста. До грани недалеко, может, он уже сделал финальный шаг, схватив Квентина за лацканы пиджака — Еще раз ты так сделаешь… — То что, Питер? Квентина не трогает потеря телефона, не трогает, что Питер готов ему врезать. Он смотрит, смотрит так, что Питер в состоянии разглядеть в понимающих глазах насмешку. — Сволочь. — У вас проблемы с воспитанием? — Закрой рот! Питер через силу отрывает от него руку, испугавшись, что совершит непоправимое. Квентин поднимается на ноги, он выше и сильнее, но Питеру плевать: он в шаге от убийства. — Вы мне указываете? — Указываю! Потому что это все… эти сеансы… все из-за тебя! — Что — «все»? Питер отворачивается, стискивая руками голову. Нет-нет-нет, только не… он не готов. Не хочет, не желает, не может. — Что случилось, Питер? — Ничего, черт возьми, не случилось! Нога Питера в гневе врезается в деревянный столик возле дивана, отшвыривает его к стене. И тогда он видит, как Квентин берет планшет, чтобы… — Не смей! — Питер вырывает планшет у него из рук, швыряя в стену, оставляя грохочущую отметину. — Не смей никому звонить, черт возьми! Тем более Мэй… — Почему? — ПОТОМУ ЧТО ОНА УМЕРЛА! Питер замирает, сраженный этим открытием, приложив руки к ребрам. Слова повисают в воздухе как острые ножи, вспарывая все изнутри и снаружи. Осознание выплескивается, стекает по позвоночнику. — Лучше бы… умер я. Слова трясутся, их приходится выскребать из горла, но Питер будто съеживается до размеров атома, обхватывая себя руками и опускаясь на пол. Он помнит. Питер помнит, как полтора месяца назад Мэй Паркер похоронили на одном кладбище с Беном Паркером. Полтора месяца назад Питер не мог осознать происходящего, теперь вспоминает все: Осборна, который устроил на нее покушение, охотясь за свеженьким старковским наследием, похороны, на которых он присутствовал только физически. Он вспоминает приглашённых друзей и дальних родственников, Хэппи, который держался и пытался поддерживать его, Питера. У него не хватило сил охватить ещё одну боль, но она все равно настигает, разливается внутри, заслоняет собой ненависть к Осборну, полиции, всем вокруг. Питер рыдает, не в состоянии понять почему. Питеру хочется исчезнуть, из кабинета и города, желательно из этой Вселенной. Мысль, что он больше никогда не увидит Мэй, была невыносима, никого ближе и роднее у него нет. Тетя любила его, а он был обязан ей всем. В туманных мыслях всплывает лицо Эм-Джей, которая тщетно пыталась до него достучаться. Теперь от неё приходили только уведомления. «Питер, тебе надо продолжать ходить на приемы.» Питер осознает хоть что-то, когда обнаруживает себя на полу, цепляющегося пальцами за сиденье дивана, и прижавшего рукав свитера к мокрым глазом. Когда на пол садится Квентин, протягивая стакан воды и таблетки. — Это поможет. Не думая ни о чем, Питер пьет предложенное, надеясь, что они его добьют. Квентин недолго молчит, поворачивая к нему голову. — Завтра станет легче. — Нет, не станет. — Станет. Питер невидящим взглядом упирается в перевернутый столик перед ними. В голове все стянуто колючей проволокой, в глазах тускло, тишина давит — и Бэк опять читает его мысли. — Носить в себе дереализацию столько времени — удивительно, что вы ничего не натворили. Смысл сказанного доходит до Питера через минуту. — То есть… вы знали, что я могу… но ничего с этим не делали? — У меня нет права. На лечение люди ложатся по собственному. В первую встречу вы сказали, что с вами все нормально и никуда вы не пойдете. Вы в это очень сильно верили. Неожиданно, Квентин перестает быть врагом целой нации в его глазах. Питер не уверен, что все случившееся было правильно — ведь ему стало так больно — но смысл прояснился. — Я попрошу вашего психотерапевта выписать вам назначение попроще. — Вы вызываете двоякие чувства, — хрипло и тихо говорит он, баюкая в руках стакан с водой. — В этом заключается моя работа. — На деле вы не такой… Подковыристый? В уголках губ Квентина пробегает слабая улыбка. — Думаю, что этот вопрос нужно задать моему психологу. — У вас есть психолог? — Конечно. Это необходимость. Питер не может оторвать взгляд от перевернутой ножки кожаного пуфика — от удара с нее откололось лаковое покрытие. Подтягивает к себе свалившийся метроном, ставит на плоскость, запускает. Больше не раздражает. — Что мне теперь делать? — Начните с малого. Поговорите с друзьями. Со всеми, кому успели нагрубить. — Откуда вы знаете, что я кому-то… Так себя вел? Квентин смотрит на него проницательно, но Питеру хочется сбежать от этого взгляда. Не от бешенства. От стыда. — Я ее ударил, — его лицо пронзает страдальческая судорога. — Ударил Эм-Джей. Она хотела меня успокоить, а я… оттолкнул, и она упала. Я не… не знаю. Я так виноват. — Питер, вы все еще не плохой человек. Вы отчаялись. Иногда все нуждаются в оправдании. Питер в этом не уверен. Он не должен оправдываться, ведь Мишель была рядом, а он… — Почему вы считаете, что я не плохой человек? — Потому что лекция об относительности добра вам сейчас не нужна, — в голосе Бэка снисходительности больше, чем в чем бы то ни было до. — С вашим складом характера вы чувствуете себя лучше, когда помогаете людям. Если вы видите в этом смысл — уцепитесь за него. Вам хочется быть нужным, только не перекидывайте это на одного конкретного человека. Это ни к чему хорошему не приведет. — Ну да, рядом со мной люди не задерживаются — А если серьезно, то вы его просто задушите собой. «Интересно, он всегда уходил от прямых ответов на вопросы или только сейчас?» — проскальзывает рассеянная мысль. Из-за нее Питер поднимается на ноги, нетвердо и пошатываясь. мир стал совершенно неустойчивым. Квентин вырастает черной тенью позади и что-то в грудной клетке съеживается сильнее. — Я больше не буду приходить. — Как угодно. — А может приду, — зачем-то добавляет Питер, поворачиваясь и глядя на него в упор. — Я не могу вас заставить. Снисходительность Квентина пробуждает чувство вины. И следом… — Я вам очень сочувствую, Питер. Это никакими словами не выразить. Питер не уверен, что Квентин сочувствует по-настоящему, машинально отзываясь: — Спасибо. — Но раз вы финальным аккордом решили разнести мой кабинет — будет неплохо возместить стоимость. Как минимум планшета. — Ох, да. Простите за… За это все, — Питер поводит рукой, осознавая, какие неудобства причинил. — Конечно. — Не страшно. Подпишите на выходе у Виктории соглашение о возмещении ущерба — я пришлю вам чек. — Угу. — Не переживайте, вы не первый. — Правда? — с отголоском впечатления перестраивается Питер. — Конечно. Когда-то у меня здесь были хрупкие и угловатые вещи, но теперь куда менее травмоопасно и напихано подушек. Вам вызвать такси? — Я сам, — Питер не без труда понимает, что чтобы уйти, нужно вызвать машину. Ему требуется немало времени, чтобы нажать несколько кнопок на телефоне. — Вы нарочно назначили сеанс последним. — Что? Питер смотрит за окно, в котором зияет темнота. — Вы знали, что я сегодня сорвусь. На сегодня у вас нет клиентов. Вы это рассчитали. При других обстоятельствах Питер бы в жизни ничего подобного не озвучил, но сейчас смотрит на Бэка устало и спокойно. — Едва ли меня можно в этом упрекнуть, — Квентин склоняет голову, не сопротивляясь обвинениям. — Результат достигнут Хмыкнув, Питер, пошатываясь, бредет к дверям. Под ногами сминается мягкий ковер. Квентин провожает его нечитаемым взглядом и оглядывает убитый кабинет. Неплохо. Спустя три минуты и захлопнувшуюся дверь к нему заглядывает Виктория. — Победа? Он все подписал. — В определенном смысле, — Квентин поводит плечом, забирая у нее папку. — Камеры работали? — Да. — Чудно. Сфотографируй все повреждения и вызови клининг. И мастера — в стене трещина. Виктория уходит, не удостоенная и каплей внимания, Квентин открывает папку. Никакого соглашения об ущербе там нет, его заменяет жалоба на директора «Паркер Технолоджис», подписанная его же рукой. Все, что происходит в этих стенах, остается тайной, но только до тех пор, как станет достоянием общественности. У Питера был повод разнести его кабинет — но какая разница, если в прессе напишут про нападение с его стороны? Умелый адвокат подотрется и выкинет бумажку, но дело совсем не в этом. Губы Квентина кривятся в улыбке, когда он забирает из папки бесценную бумагу. Дело в том, что Питер действительно хороший человек и неважно, будет он противиться мнению толпы или нет.