Глава 3

После той роковой стычки в раздевалке для игроков, Гермиона Эванс взяла курс на полное игнорирование Сириуса Блэка. Это не было театральным пренебрежением – она просто перестала воспринимать его. Если он входил в общую комнату Гриффиндора, она спокойно собирала книги и уходила в библиотеку. Если он садился за их стол во время обеда, она заканчивала есть и удалялась, ведя светскую беседу с однокурсницей. Ее молчание было ледяным, абсолютным и тем более унизительным для Сириуса, что в нем не было и тени злорадства или гнева. Было равнодушие. И это ранило его куда сильнее любых криков. Лили, наблюдая за этой холодной войной, наконец не выдержала. Она заперлась с сестрой в их спальне в гриффиндорской башне после того, как Гермиона в пятый раз за неделю демонстративно вышла из класса зелий, когда Сириус попытался занять соседний котёл. «Гермиона, это уже становится смешным, – сказала Лили, усаживаясь на кровать. – Ты ведёшь себя как обиженный ребёнок». «Я веду себя как человек, который устал от токсичности, – спокойно ответила Гермиона, раскладывая пергаменты для эссе по трансфигурации. – Он перешёл черту, Лили. Он не просто оскорбил Регулуса. Он использовал самое грязное оружие – попытался ранить через него меня, выставив нашу дружбу чем-то постыдным и опасным. И всё это из-за ущемлённого самолюбия. Он сам виноват. Пусть теперь расхлёбывает». «Но он извинялся! Через записки, через Римуса, даже через меня!» «Извинения – это когда ты осознаёшь, почему твои слова причинили боль, а не когда ты просто хочешь, чтобы тебя перестали игнорировать, – отрезала Гермиона. В её глазах светился холодный, аналитический огонь. – Сириус не раскаивается в своих словах о Тёмном Лорде или «грязнокровках». Он просто хочет вернуть статус-кво, где он мог вечно ухлёстывать за мной, а я терпела это. Этому конец». Лили вздохнула. Она видела искренние муки Сириуса, его растерянность, но и не могла не согласиться с логикой сестры. Сириус действительно сжёг все мосты одним ядовитым выпадом. Но мысли Гермионы были заняты другим. Слова Сириуса о Тёмном Лорде, как ядовитые шипы, засели в её сознании. Они вытащили на поверхность тихие страхи, которые она годами отгоняла: замкнутость Регулуса, его мрачные намёки, давящая тень его семьи. Она не могла больше отмахиваться. Ей нужна была правда. Она нашла его на их привычном месте – в дальнем углу библиотеки за стеллажом с книгами по астрономии. Он что-то конспектировал для СОВ, но взгляд его был отсутствующим, перо замерло над пергаментом. «Нам нужно поговорить, Регулус, – сказала она тихо, садясь напротив. – По-настоящему. Без недомолвок». Он вздрогнул, встретив её серьёзный взгляд, и его лицо стало похоже на маску. «Гермиона, не надо. Некоторые вещи лучше оставить в темноте». «Я не боюсь темноты. Но я боюсь потерять друга, потому что он решил уйти в неё один, – её голос дрогнул. – Сириус сказал… он сказал, что тебя заставят пойти по стопам семьи. Это правда?» Долгая пауза повисла в воздухе, наполненном запахом старой бумаги и пыли. Регулус отложил перо, сжал руки так, что костяшки побелели. Он смотрел не на неё, а в тёмный угол, словкак видя там призраков своего будущего. «Они не заставят силой, – наконец произнёс он, и его голос был безжизненным, плоским. – Они… создадут условия. Где любая альтернатива будет казаться предательством, слабостью, позором. Мой отец тяжело болен. Мать… она уже считает меня своим последним оплотом в роду после того, как Сириус её «опозорил». Ожидания. Долг перед фамилией. Связи. Выйти из Хогвартса и не примкнуть к… к определённым кругам – значит отречься от всего, что для них важно. Остаться ни с чем. Стать изгоем хуже, чем Сириус, потому что я знал правила и осознанно их нарушил». Он замолчал, глотая воздух. «Я не хочу этого, Гермиона. Видеть этот фанатизм в их глазах. Слышать, как они говорят о «грязнокровках»…» – его голос сорвался, и он умолк, не в силах произнести самое страшное. «Как о таких, как я», – тихо договорила она. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. В его глазах стояла такая бездонная боль и стыд, что у Гермионы сжалось сердце. Она протянула руку через стол и накрыла его холодную ладонь своей тёплой. «Слушай меня, Регулус Арктурус Блэк. Куда бы тебя ни завела эта тропа, какой бы трудный выбор тебе ни пришлось сделать… ты не один. Я буду рядом. Я не отвернусь. Если понадобится помощь – моя, Лили, даже, как ни странно, Джеймса… мы поможем. Так поступают близкие люди. Они не бросают. Они держат свет, пока друг пробирается через туннель». Слёзы, которых он, казалось, не мог пролить годами, навернулись ему на глаза. Он быстро отвёл взгляд, сжимая её руку в ответ с такой силой, будто она была спасительным якорем в бушующем море. «Ты не понимаешь, на что себя обрекаешь, – прошептал он. – Но… спасибо. Только твоя дружба… она делает всё это выносимым». Тем временем Сириус бился как рыба об лёд. Его попытки загладить вину были отчаянными и беспомощными. Он подошёл к ней после занятия по защите от тёмных искусств, но она просто прошла мимо, словно его не существовало, обсуждая что-то с однокурсницей. Он попросил Ремуса Люпина, чей авторитет у Гермионы был высок, поговорить с ней. Ремус, вздыхая, вернулся ни с чем: «Она сказала, что ценит тебя как друга Ремуса, но твои отношения с ней – это вопрос между вами двумя, и он закрыт». Даже Джеймс, теперь уже официальный парень Лили, пытался вступиться, но получил от своей девушки строгий наказ не лезть. «Он сам всё испортил, Джеймс. Пусть учится жить с последствиями». Апофеозом отчаяния Сириуса стала попытка извиниться через подарок – редкую книгу по алхимии, которую он выменял у слизеринца-антиквара. Он оставил её на её обычном месте в библиотеке с запиской: «Прости. Я был идиотом. – С.Б.». На следующее утро книга лежала на его кровати в гриффиндорском общежитии Ни единой пометки. Сириус чувствовал, как тонет. Лёд равнодушия Гермионы сковывал его душу. Он, всегда такой уверенный, такой блистательный, превратился в тень – раздражительную, несчастную и безумно одинокую даже в окружении друзей. И вот, в один из ноябрьских ужинов, Альбус Дамблдор поднялся со своего места. Звяканье ложек и гул голосов постепенно стихли. «Дорогие ученики и ученицы! – его глаза весело подмигнули в свете сотен свечей. – Дабы скрасить суровые зимние будни и дать вам повод надеть свои лучшие мантии (а некоторым, я уверен, и вовсе сменить их на что-то необычное), я с удовольствием объявляю, что в конце декабря, перед самым отъездом на каникулы, в Большом зале состоится… Святочный бал!» В зале взорвался взволнованный гул. Улыбки, перешёптывания, восторженные взгляды. Для многих седьмо- и шестикурсников это был первый по-настоящему взрослый бал. Сердце Сириуса ёкнуло. Бал. Музыка, наряды, официальные приглашения… Это был шанс. Последний, отчаянный шанс всё исправить. Та же мысль, но с совершенно иными чувствами, посетила и Регулуса за слизеринским столом. Его взгляд автоматически нашел в толпе каштановые кудри. Бал. Возможность провести с ней вечер не как с товарищем по учебе, а как с девушкой. Возможность, о которой он боялся даже мечтать. В одну из последних поездок в Хогсмид перед балом началась настоящая охота за нарядами. Лили, Марлен МакКиннон и другие подруги Гермионы тащили её по всем магазинам, отвергая одно платье за другим. Гермиона отнеслась к этому с привычным скепсисом, уткнувшись в витрину «Книжных лавок» и мечтая сбежать. «Гермиона, смотри!» – Лили схватила её за рукав и потащила к небольшому, но изысканному бутику «Ночные и лунные ткани». В витрине, на манекене цвета слоновой кости, висело платье. Не просто платье – это было произведение искусства. Чёрный бархат А-силуэта, строгое и элегантное, со скромным вырезом. Но его изюминкой были рукава – от плеча до локтя они были облегающими, а от локтя до запястья превращались в два слоя прозрачнейшей чёрной ткани, похожей на паутину или… на крылья летучей мыши. Они должны были струиться при каждом движении, создавая иллюзию лёгкости и полёта. Гермиона замерла. Всё её практичное «я» кричало, что это непрактично, дорого и слишком… театрально. Но другое её «я», то, что обожала красоту сложных заклинаний и звёздных карт, замерло в восхищении. «Это… оно», – прошептала Лили. – Тебе нужно его примерить. После недолгих уговоров Гермиона, краснея, исчезла в примерочной. Через несколько минут она вышла. Даже продавщица ахнула. Платье сидело на ней идеально, подчёркивая стройную фигуру. Чёрный цвет оттенял каштановые волосы и тёплый тон кожи, а «крылья» на рукавах делали каждое движение грациозным, словмо она была волшебницей из старинной сказки. Она смотрела на своё отражение, и в её глазах горел редкий для неё восторг – чисто женский, простой и искренний. «Я… я очень хочу это платье», – призналась она шёпотом, а затем взгляд её упал на ценник. Её лицо вытянулось. Сумма была астрономической. Годовая стипендия, отложенная на книги. «Нет. Никак нет. Это невозможно». С тяжелым сердцем она сняла платье и вернула его продавщице, стараясь не смотреть на него больше. За всем этим, прижавшись лбом к холодному стеклу витрины соседнего магазина «Зонко», наблюдал Сириус. Он видел её восторг. Видел, как её лицо омрачилось при виде цены. И в тот же миг в его голове созрел безумный, идеальный план. Он купит это платье. Тайком. И преподнесёт его ей вместе с официальным, самым изысканным приглашением на бал. Это будет жест, который растопит любой лёд. Он уже видел её улыбку, её благодарный взгляд… Но он не видел другого наблюдателя. Из тени арки напротив, закутавшись в тёмно-зелёный шарф, стоял Регулус. Он тоже видел, как она примеряла платье. Видел, как оно ей шло. И его сердце, уже давно отданное ей, сжалось от невыразимой нежности и решимости. Он не мог соперничать с братом в пышности жестов, но он мог дать ей то, чего она искренне хотела, но не могла себе позволить. Он достал свой кошелёк, мысленно прикидывая, хватит ли ему денег, отложенных на новые книги. Хватит. Ему было плевать на книги. Он хотел видеть её в этом платье на балу. Хотел пригласить её и, возможно, набраться смелости сказать то, что годами хранил в глубине души. Два брата, не подозревая о намерениях друг друга, приняли одно и то же решение. Подарить Гермионе Эванс чёрное платье с крыльями. И пригласить её на Святочный бал. Гонка началась, и ставка в ней была выше, чем просто один вечер. Ставкой было сердце девушки, которую они оба любили – один – громко, отчаянно и публично, другой – тихо, преданно и тайно. А сама Гермиона, вернувшись в замок, думала лишь о том, как красиво было то платье, и с лёгкой грустью решала, что на бал, скорее всего, наденет свою простую, но аккуратную вечернюю мантию. Она даже не подозревала, какие бури готовили для неё звёзды, сошедшие с небес, чтобы воплотиться в бархате и шёпоте обещаний.