Глава 2

Три года превратили угловатость юности в уверенные черты. Хогвартс по-прежнему шумел и жил своей жизнью, но динамика между тремя сердцами усложнилась, как паутина сложнейшего заклятья. Сириус Блэк, теперь шестикурсник, достиг апогея своей бунтарской славы. Высокий, с ещё более отточенными чертами лица и насмешливым блеском в серых глазах, он был воплощением дерзкого гриффиндорского духа. Его ухаживания за Гермионой Эванс приняли масштабы эпического противостояния, затмившего даже настойчивость Джеймса в погоне за Лили. Он слал ей сов с поэмами собственного сочинения (ужасного, но искреннего), «случайно» оказывался рядом в Запретном лесе во время прогулок Хагрида, и однажды даже устроил фейерверк с её инициалами над Большим залом, за что получил неделю отработки с Филчем. Но чем отчаяннее он старался, тем более стойкое равнодушие (внешнее, по крайней мере) встречал. Гермиона, четверокурсница, расцвела. Её каштановые кудри всё так же непокорно выбивались из пучка, но в её карих глазах прибавилось мудрости и спокойной силы. Она по-прежнему была лучшей ученицей своего года, её имя красовалось на таблице лидеров Общества Аргумента. И по-прежнему её самым близким другом оставался Регулус Блэк, пятикурсник Слизерина. Регулус изменился меньше всех внешне, но больше всех — внутри. Он стал ещё тише, ещё более замкнут, но не из-за высокомерия, а из-за тяжести, которую он носил в себе. Значок префекта Слизерина на его мантии был не просто украшением — это была маска, щит. В присутствии Гермионы этот щит опускался. Они часами сидели в дальнем углу библиотеки, где она помогала ему готовиться к СОВам. Он слушал её объяснения со вниманием, которого не проявлял даже к профессорам. Его молчаливая любовь к ней была тихим, постоянным фоном их дружбы — чувство, которое он держал в железных тисках, зная, что признание разрушит всё. Её дружба была его убежищем от давления семьи, от холодного дома на площади Гриммо, 12, от навязчивых идей о чистоте крови, которые теперь звучали в их гостиной всё громче. Лили Эванс, наконец уступившая настойчивости Джеймса Поттера, иногда пыталась вмешаться. «Он же ведёт себя, как полный идиот, Гермиона, — говорила она, качая головой, пока они сидели в гриффиндорской гостиной. Джеймс и Сириус внизу сражались в волшебные шахматы. — Даже Джеймс в свои самые дурацкие времена не опускался до такого. Ты просто обязана дать ему отпор покрепче». «Я его игнорирую, Лили. Это самое действенное, — отвечала Гермиона, не отрываясь от «Теории магических трансмутаций». — А если серьёзно… Мне жаль его». «Жаль Сириуса Блэка?» — Лили фыркнула. «Да. Потому что за всей этой клоунадой я вижу человека, который абсолютно не знает, как добиться того, чего хочет, честно. Он привык, что всё даётся легко — популярность, внимание, даже оценки. А тут что-то не поддаётся. И он паникует». Лили смотрела на младшую сестру с восхищением и лёгкой тревогой. Иногда ей казалось, что Гермиона видит людей насквозь, как страницы открытой книги, и это пугало. Октябрь раскрасил холмы Хогвартса в багрянец и золото. Воздух звенел от предвкушения первого матча по квиддичу сезона: Гриффиндор против Слизерина. Напряжение витало повсюду. Джеймс, капитан гриффиндорской команды, был сосредоточен как никогда. Сириус, бесстрашный бладжер, рвался в бой — отчасти за славу факультета, отчасти за возможность сразиться с братом на поле. Регулус, ловец Слизерина, был спокоен внешне, но внутри застыл, как лёд. На него давил весь дом: выиграть любой ценой, показать превосходство. Гермиона, никогда не питавшая особой страсти к квиддичу, решила прийти на матч. Она знала, что играют оба — и её друг, и её назойливый поклонник. Усевшись на трибунах рядом с Лили, она сжала в руках бинокль и книгу «Тактика поиска снитча: исторический анализ», которую Регулус оставил у неё накануне. «Нервничаешь?» — спросила Лили, натягивая гриффиндорский шарф. «За исход — нет. Но за Регулуса — да. Он… на него слишком много давления». Матч начался с яростной атаки слизеринских бладжеров. Сириус парировал удары с грациозной жестокостью, его смех был слышен даже на трибунах. Джеймс носился по полю, забивая гол за голом. Но игра была напряжённой — слизеринцы играли грязно и цепко. И тут произошло то, что заставило Гермиону вцепиться в перила. Один из бладжеров Гриффиндора (не Сириус) направил тяжелый бладжер прямо в Регулуса, когда тот устремился за мелькнувшим золотым бликом. Удар пришёлся по рукоятке метлы. Регулус, не ожидавший атаки в спину, качнулся, его метла взмыла вверх и резко пошла вниз. Он едва удержался, схватившись за древко обеими руками, на секунду потеряв контроль. И в эту секунду Сириус, проносясь мимо на своей «Молнии», крикнул так, чтобы слышали ближайшие игроки: — Эй, Рег! Мама не учила держаться в седле? Или это слизеринские метлы такие шаткие, как и принципы? Холодная ярость вспыхнула в глазах Регулуса. Он выпрямился, даже не взглянув на брата, и рванулся в погоню. Но момент был упущен. Его концентрация была надломлена. И через двадцать минут напряжённой борьбы, когда счёт был почти равным, снитч поймал гриффиндорский ловец. Рёв трибун оглушил стадион. Гриффиндор победил. На поле Джеймс и Сириус праздновали победу, обнимая товарищей по команде. Сириус искал глазами на трибунах каштановые кудри, но её уже не было. Гермиона пробиралась к уборным команд, расположенным у основания трибун. Шум празднующей толпы гриффиндорцев гремел позади. Она нашла Регулуса одного. Он сидел на скамейке в полумраке каменного помещения, его метла лежала рядом, плечи были опущены. На нём всё ещё была форма Слизерина, испачканная грязью. Он не выглядел расстроенным. Он выглядел опустошённым. «Регулус», — тихо позвала она. Он вздрогнул и поднял голову. Увидев её, в его глазах мелькнуло что-то болезненное. «Ты не должна была приходить. Твой факультет празднует». «Мой друг проиграл. И ему было больно из-за чьего-то глупого комментария», — твёрдо сказала она, подходя и садясь рядом. Она взяла его руку в свои. Его пальцы были холодными. «Ты прекрасно держался. Тот удар был против правил, его должны были заметить». Он молчал, глядя на их сплетённые руки, как будто этот простой контакт был чем-то невероятным. «Это ничего не значит. Одна игра. Выиграете в следующей. Ты лучший ловец в школе, и все это знают. А Сириус… Он поступил сегодня недостойно. Это была низость». В её голосе звучала не только защита друга, но и глубокое разочарование в том, кого она, вопреки всему, тоже считала частью своего мира, пусть и раздражающую. Регулус наконец поднял на неё взгляд. В его серых глазах, обычно таких холодных, бушевало море эмоций: стыд, благодарность, и та самая любовь, которую он так тщательно скрывал. «Спасибо, Гермиона. За то, что ты есть». Он сказал это так просто и так тяжело, что у неё сжалось сердце. Именно в этот момент в проёме двери появилась тень. Сириус застыл на пороге. Его волосы были взъерошены, на щеке красовалась царапина, в руке он сжимал кубок победителя. Но триумф на его лице умер, сменившись сначала шоком, а затем леденящей яростью. Он видел, как они сидят в полумраке. Видел её руку, держащую руку его брата. Видел выражение на лице Регулуса — незащищённое, открытое, такое, какое Сириус не видел с самого детства. «Какая трогательная сцена», — прозвучал его голос, гулкий и полный яда. «Утешаешь проигравшего, Эванс? Или слизеринцы теперь после поражений нуждаются в няньках?» Гермиона резко встала, заслонив собой Регулуса. «Замолчи, Сириус. Ты перешёл сегодня все границы. Ты оскорбил его на поле, когда он мог упасть. Где твоё знаменитое гриффиндорское благородство?» «Оно не распространяется на тех, кто ползает в ногах у Тёмного Лорда!» — выкрикнул Сириус, и слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым туманом. Регулус побледнел ещё больше. Он медленно поднялся. «Уходи, Сириус», — произнёс он тихо, но в его голосе была сталь. «Это не твоё дело». «Всё, что связано с Гермионой — моё дело! — рыкнул Сириус, делая шаг вперёд. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на неё? Ты думаешь, ты можешь дать ей что-то, кроме горя и позора? Ты — Блэк. Ты пойдёшь по стопам нашей милой семейки, будешь целовать полу мантии Волдеморта, а её… её растопчут за то, что она дружит с тобой. Она — грязнокровка, Регулус! Или ты уже и на это закрываешь глаза в своём увлечении?» Гермиона отшатнулась, как от удара. Не от слова «грязнокровка» — она слышала его и раньше. А от той лютой, беспощадной правды, что прозвучала в словах Сириуса. От того, что он вытащил наружу самый страшный, невысказанный страх, витавший между ней и Регулусом все эти годы. Регулус вздрогнул так, словно его хлестнули плетью. Он посмотрел на Гермиону, и в его глазах был ужас — не за себя, а за неё. Потом его взгляд упал на Сириуса, и в нём вспыхнула такая ненависть, что даже Сириус отступил на шаг. «Ты ничего не понимаешь, — прошипел Регулус. — Абсолютно ничего. Тебе плевать на семью, на долг, на всё, кроме своей глупой бравады. Ты смеёшь говорить о позоре? Ты, который позорит наш род каждый день своим существованием? Убирайся. И не смей никогда… НИКОГДА… говорить с ней в таком тоне». Они стояли друг против друга — два Блэка, два полюса одного проклятого рода. Воздух трещал от магии, готовой вырваться наружу. И тогда вмешалась Гермиона. Она вышла между ними, разводя их в стороны своими руками. Лицо её было бледным, но решительным. «Довольно! Оба вы. Вы не сделаете меня призом в вашей дурацкой войне. Я не вещь. Я не поле битвы между Блэками». Она повернулась к Сириусу. «Ты сегодня показал себя с худшей стороны. И пока ты не поймёшь, что уважение нельзя завоевать насмешками над другими, мне с тобой не о чем говорить». Потом она обернулась к Регулусу. Её взгляд смягчился, но остался твёрдым. «А мы поговорим. Позже. Когда успокоимся. Сейчас я тебе только верю». Последние слова она сказала, глядя ему прямо в глаза. «Я тебе верю». Регулус закрыл глаза, как будто эти слова были и благословением, и самым страшным приговором. Сириус смотрел на неё, и в его глазах бушевала буря — ярость, боль, и то самое понимание, что он всё испортил. Окончательно и бесповоротно. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он лишь сжал кубок так, что пальцы побелели, развернулся и ушёл, оставив за собой гулкое эхо шагов. Гермиона выдохнула. Тишина в подтрибунном помещении давила. «Он прав в одном, — тихо сказал Регулус, не открывая глаз. — Я опасен для тебя. Мой мир… он тёмный. И он всё ближе». «Тогда я зажгу в нём свет, — просто ответила Гермиона. — Ты мой друг, Регулус. И друзья не бросают друзей в темноте». Она не знала, что тьма, о которой он говорил, была гораздо гуще и страшнее, чем она могла представить. А он, глядя на её решительное лицо, освещённое тусклым светом факелов, понял, что ради этого света, ради этой веры, он готов на всё. Даже на то, чтобы пойти против самого Тёмного Лорда. И это осознание было страшнее любого проигранного матча. Звёзды на его мантии Слизерина холодно поблёскивали в полумраке, словно предвещая долгий и опасный путь, на который он только что решительно ступил.