Разум

      Какую боль причиняли эти полные печали темные глаза! Во взгляде плескалось отчаяние, горечь от того, что обычный мир разрушался, как со стены старого дома слетает сперва по мелким кусочкам раз в неделю, затем — крупными кусками каждый день штукатурка, пока вместо разноцветной, сияющей добром и надеждой обертки не показывается голая, серая, сырая внутренность, внушающая лишь страх и ненависть.       Он верил в идеалы своего отца, верил в его призрачный образ гения, спорной, но гениальной личности, которая, оказывается, готова была получить мировое признание чудовищными методами, получить, положив в гробы и белые простыни ни в чем не повинных людей, жертв его тщеславия и гениальности. Оплот его деятельности — вера в отца — рухнул, унес его с собой на дно темной неизвестности, и он судорожно глотал воздух, пытаясь забраться на поверхность, не потонуть в том, на что обрек его своими трудами его мертвый отец, которого он никогда не знал настоящим.              Вдруг его крепко обняли, уткнув нос в воротник, судорожно вздохнули, всем своим нутром желая, чтобы ему было хоть немного легче. И его сердце откликнулось на этот трогательный жест: он положил руки на талию, прижимая хрупкое тело сильнее к себе, смотря в глаза печально, а все же тепло, ласково, приоткрывая свою душу этому милому существу, поймавшему его в свои сети сперва в детстве, и во второй раз — теперь, в приезд бразильцев в Сефер.       Он нежно коснулся щеки, еле заметно улыбаясь, что вызывало смущенную улыбку и у нее, скользнул пальцем к подбородку, осторожно обхватил, приподнял голову, потянулся навстречу, медленно закрывая глаза. Девичье сердце охватил трепет, неожиданный, приятный, сладкий, от которого, быть может, и была тяжесть в теле, но та была прекрасна, и этот трепет, пускающий по всему телу тепло, ни с чем не сравнимый, нежный, такой… такой…              Знакомый.                     Ясмин, громко выдохнув, выставила руки вперед, резко отстраняясь от Джека, так и не соприкоснувшись с ним губами. Парень отшатнулся, испуганно дернулся, виновато смотря ей в глаза:       — Боже, прости, прости! Я не знаю… что на меня нашло… Прости, пожалуйста!       — Нет-нет, Джек, я… — она прижала ладонь к губам, чувствуя, как нежный, сладкий трепет сменяется мрачным волнением.       Ясмин, краснея, замотала головой, медленно отстраняясь от Джека, ощущая почти что злость, если бы горечь от вдруг хлынувших на нее в такой неподходящий момент воспоминаний не была такой сильной. Парень вытянул руки ей навстречу и резко опустил, наверное, правда думая, что сделал что-то не то, поспешил или каким-либо другим образом обидел девушку, не зная, что дело далеко не в нем.       — Прости, я пойду, — пробормотала она, чувствуя странное жжение в груди. — Все в порядке, честно. Ты… ты ни в чем не виноват, правда. Все дело во мне… Прости меня, пожалуйста… прости…       Джек с печалью и недоумением смотрел на Ясмин, напоследок громко выдохнувшей и убежавшей прочь из кабинета Кадира.       Девушка мчалась, придерживая полы своего свадебного платья, кусая свои губы и жмурясь от слез, что, на самом деле, были мнимыми и даже к глазам не подступали: такое бывает, когда хочешь плакать, потому что эмоции хлещут тебя с бешеной силой, но ты не можешь. Иногда образуется такая огромная тяжесть на душе, что организм будто вовсе отказывается от слез, предполагая, что их не хватит на это горе. Горе, канувшее в бездну прошлого, горе, оставшееся лишь воспоминанием в памяти, которое напрасно кажется бледным, потому как достаточно небольшой встряски, чтобы образы мелькали перед глазами, как и четыре года назад.       Эта наша ненадежная память: то стирается что-то ужасно важное, необходимое, что нельзя забывать, то остается на почетном месте то, что не нужно помнить, необходимо забыть, что оказывает на твою жизнь плохое влияние. Разум не может контролировать сам себя, и это просто отвратительно.       Это так несправедливо — оставлять Джека там, растерянного, в пустом отцовском кабинете, в который потом все равно придется вернуться, чтобы закрыть. Но невозможно по-другому. Сперва приятная мысль о поцелуе с ним вызывает воспоминание о том злосчастном дне, четыре года назад, прекрасном летнем дне, заставившем по-другому смотреть на некоторые вещи, совершившем, похоже, что-то непоправимое, раз, влюбляясь в Джека, Ясмин вспоминает этот день, вспоминает невольно, в красочных подробностях, что не запылились за эти годы, не потускнели, словно это произошло день назад.       За что ее обрекли на такие странные муки?..                     Врезалась. Полетела назад, продолжая сжимать плотную ткань своего белого платья, но смогла найти равновесие и встала, через силу выпрямившись и остановившись, смутно понимая, что все-таки нельзя бежать с закрытыми глазами, хоть и знаешь коридоры своего дома наизусть.       — Куда вы так несетесь? — прозвучало недовольное.       До боли знакомый голос.       Почему именно сейчас? Разве небеса не видят, как ей плохо?       — И-извините, — пробормотала Ясмин, заставляя себя поднять взгляд на темно-янтарные глаза.       Что-то изменилось в лице. Неужели по ней все видно, что заставляет даже взволноваться этого странного, непонятного мужчину? Было бы гораздо проще, если бы он накричал на нее сейчас, а не стал смотреть так, будто его правда заботит состояние девушки.       Посмотри на нее с презрением. Давай же, покажи, как она тебе противна своей спонтанностью и эгоизмом, давай же, скажи, как ей не хватает воспитания, какая она распущенная, как в тебе пробуждается злоба от одного ее вида. Видишь, как она ярко накрасилась? Ты видел, что она ушла куда-то с Джеком. Видишь, она распущенная. Давай, ну пожалуйста, покажи, как она тебе неприятна, как ты хочешь ее…       — Ясмин, с вами все в порядке? Есть какие-то новости о вашем отце?       …отругать.                     Не ответила, подхватив подол платья, вновь убежала, не желая думать, какое странное впечатление производит на стоящих возле него Оттавио и Гафура, убежала, чувствуя увеличение давящей на сердце тяжести, кое-как слыша, как он кричит ей вслед, пытается окликнуть, не скрывая своего волнения даже перед мужчинами рядом.       Все это неправильно. Не должно так быть. И не было бы, если бы Ясмин больше руководствовалась разумом, а не сердцем, уже не раз подводящим ее в принятии решения. Все было бы проще, если бы она забыла тот летний день. Целовалась бы там, в тайной части кабинета отца, с Джеком, успокоила бы его, и они бы вместе вышли, и…       Она бросила его там, убежала, попала в лапы к нему, как будто кто-то там сверху думает, что ей недостаточно мук с ее памятью, напоминает ей тепло мужского тела, этот проклятый восхитительный одеколон, этот голос, эти глаза…       Издевательство.       Ясмин выбежала на балкон и припала спиной к стене: отсюда ее никто не заметит. Прижала ладони к лицу, судорожно втянув сквозь плотно стиснутые зубы воздух, закрыла глаза, чувствуя себя совсем немного лучше на свежем воздухе и без посторонних глаз. Сердце билось быстро-быстро, больно, с остервенением пытаясь сломать ребра несчастной, вырваться из грудной клетки, если это поможет не чувствовать такие муки.       Это безумие. Сплошное безумие.                                   «Это настоящее безумие», — с невеселым смешком пронеслось в воспаленном происходящим сознании.       Зал был ужасно огромным, белым-белым, лишь на стенах иногда встречались изящные приятного медного цвета розы, словно вырывающиеся из панорамных окон в позолоченных рамах и красиво оплетающие здание. Под потолком, на самом деле плоским, но почему кажущимся выпуклым наверх, буквально выросла раскидистая золотая люстра с сотнями мелких свечек, огоньки которых немного подрагивали от гуляющего по залу теплого ветра; она безумно походила на корневую систему какого-нибудь древнего дерева, настолько была большой, витиеватой и при этом восхитительно красивой. Вверх уходили мраморные лестницы, на которых кучками толпились стайки людей в блестящих при теплом свете нарядах, держащих в руках бокалы с темным алкоголем, но на антресоли, на удивление, никого не было, хотя там виднелось несколько дверей из красного дерева с табличками, которых снизу точно не разглядишь. Пол — зеркало, хоть угадывается некоторая мозаика охристо-рыжих цветов, складывающаяся в замысловатый рисунок, который из-за размеров зала и количества людей, находящихся в нем, трудно понять.       Если бы не люди, впрочем, зал выглядел пустым, потому что ничего, кроме нескольких стульев, предназначенных для отдыха высокопоставленных особ, по углам да эстрадных музыкальных инструментов у северной стены здесь не было. А вот толпа собралась огромная, словно весь Сефер решил разом посетить это место, хоть тесноты и не наблюдалось. Конечно, бедных тут было, скорей всего, очень мало: билет сюда бесплатный, однако сам формат мероприятия, должно быть, не понятен трудящимся, не знающим отдыха людям, уверенным в том, что у богатых праздник целый год и это — лишь мелкая часть пожизненного торжества. Во всяком случае, сейчас очень сложно вообще делить людей по каким-нибудь признакам: богатые и бедные, красивые и страшные, состоящие в отношениях и свободные, старые и молодые, — только по половому признаку.              Ясмин нервно поправила пастельно-оранжевый платок, как ей кажется, медленно сползающий с ее лица, снова огляделась, не решаясь пройти в глубину зала. Все женщины вокруг были одеты в точности как она: что-то, прикрывающее нижнюю часть лица, платок на голове, часто в самый пол, декорированный драгоценными камнями яркий топ, шаровары и дорого выглядящие босоножки — наряд восточных принцесс или наложниц какого-нибудь могущественного шейха, смотря кому какое сравнение больше нравится. Мужчины же проявили фантазию: кафтаны, дорого-богато расшитые золотыми и серебряными нитями, иногда застегнутые, иногда нет (от таких мужчин Ясмин стыдливо отводила взгляд, невольно считая, что совершает какое-то преступление, видя оголенные мужские тела), в шароварах самых разнообразных цветов, на голове — балаклава, баф, повязки на висках, тюрбан, чалма, главное — лицо закрыто, как у женщин.       Ежегодный Маскарад Цветов.       Ясмин возбуждала эта наполняющая зал неизвестность: рядом с тобой может оказаться кто угодно, и ты навряд ли увидишь его лицо, тогда ведь пропадет все очарование происходящего с тобой. Особенно тому способствовал теплый тихий свет люстры, хоть довольно большой, а все же светящей недостаточно для озарения лиц. В медной тени черты лица искажались, и искажались в лучшую сторону, потому что Ясмин не встретила пока никого, кто мог бы даже по одним глазам показаться ей немного страшнее остальных. Все казались такими красивыми, вышедшими прямиком из тех сказок, что читала Шахерезада Шахрияру: прекрасные принцессы, шейхи, заблудшие странники, обворожительные бедуины, обаятельные мелкие воровки, колдуньи, гипнотизирующие одним взглядом… Ясмин восхищала мысль, что она выглядит так же, но не могла не смущаться, оголив живот и руки.              Быть здесь она, естественно, не должна. На мероприятие ее не то что не звали, Кадир строго-настрого запретил его посещать, хоть являлся одним из организаторов. Ее отец считал всех, кто приходит сюда, развратными людьми, сластолюбцами, кутящими на протяжение всей своей жизни, а не только в такие дни. Однако народу нравилось подобное, они тащили ворох денег, которые можно пожертвовать где-то в комнате на втором этаже, они любили Кадира за то, что позволяет им так расслабиться. Он ненавидел их за это, но запретить подобное уже не смог.       Ясмин раньше и подумать не могла о том, чтобы пойти туда — ей казалось, что она попадет в декорации реального ада. Так ее убеждала и Зулейка, и Лейла, и большинство служанок в их доме. Однако по мере понимания того, что у ее отца извращенный взгляд на мир, невольно стала думать о том, что и это мероприятие может быть хорошим, и те люди нормальные, и никакой там не ад, а наоборот.       Чашу весов окончательно перевесил короткий разговор с Зейном, частым гостем в их доме, у которого Ясмин, осмелившись, спросила про то мероприятие. Мужчина подумал немного, важно пригубив кофе, хмыкнул:       — Обычное мероприятие. Все танцуют, разговаривают, веселятся.       На вопрос, посещал ли он его когда-нибудь, Зейн ответил, что лишь раз, и то, достаточно давно. Конечно, Кадир не может быть готов ко всему, забыл предупредить друга, чтобы тот высказывался резко негативно обо всем этом, чтобы, видимо, у Ясмин даже соблазна не было пойти туда.       А все случилось как в сказке «Рапунцель».              Она отыскала в зулейкиных залежах костюм для танца живота (Зулейка оказалась чуть миниатюрнее, когда была в возрасте Ясмин, но это больших сложностей не вызвало), тайком ночью подкроила кой-чего, ослабила резинки, чтобы топ так сильно не обтягивал грудь, усыпала рыжую ткань топазами и турмалинами, пришила бахрому, тысячу раз извинившись про себя за нее, оторванную от других вещей, перед Зулейкой; нашла плотную ткань персикового цвета, разделила на маленькую часть — для лица, на большую — для головы, закрепила на линии волос с помощью заколок с самоцветами, надела несколько цепочек, ожерелье. Поверх — платье, самое приличное из приличных, которое девушка собиралась снять на входе. Сбежала тихо, без шума, довольно просто, но все равно рискуя попасться.       И вот она тут.                     — Замечательно выглядите, — вдруг раздался шепот где-то рядом.       Ясмин тут же обернулась, чувствуя холодную руку на оголенной талии, невольно отшатнулась от так неожиданно подкравшейся к ней женщины в красном.       — Да вы тут первый раз? — судя по голосу, она улыбнулась.       Девушка неловко усмехнулась, нервничая от поглаживающих движений пальцев на своей талии, попыталась отстраниться, но незнакомка не дала.       — Вы милы в своей… простоте, — сощурилась женщина. — Как вам здесь, нравится? Аль-Азиз постарался на славу.       «Постарался на славу? В смысле, арендовал зал и заказал оркестр?» — подумала Ясмин, не разделяя восторгов незнакомки по поводу своего отца. Однако вслух девушка произнесла:       — Да, это точно.       Ей все еще было немного некомфортно от действий женщины, от того, как она спускается недвусмысленно к бедрам. «Может, отец был прав?» — с отчаянием подумала Ясмин, уже начиная размышлять о том, как она могла бы незаметно уйти.       — Я вижу, вы стесняетесь, — бархатно рассмеявшись, заметила незнакомка. — Тогда предлагаю нам потанцевать. Я показала бы вам все прелести этого мероприятия и места. Как раз скоро оркестр возобновит свою игру, думаю, мы бы могли насладиться обществом друг друга.       — Нет, спасибо, я…       Ясмин вновь попыталась отстраниться, теперь более настойчиво, но женщина оказалась сильнее ее и не пускала, придерживая уже двумя руками за бедра. Окружающие и не замечали, что девушка рыпается и изо всех сил без скандала пытается отстать от этой странной женщины.       Может, пригрозить, чья она дочь? Пускай Ясмин потом больно достанется, но и эту женщину не оставят в покое за попытку совратить дочь Аль-Азиза. Да, ей уже восемнадцать, а все же то, что она делает, не должно быть совсем законным.       — Пустите, — взмолилась Ясмин, смотря в улыбающиеся глаза незнакомки. — Пожалуйста… Вы знаете, что…              — Что такое здесь происходит?       За спиной девушки буквально вырос человек, от которого на женщину легла мощная холодная тень. Незнакомка тут же отпустила Ясмин, как-то странно оробев, будто от одного взгляда спасителя девушки, похоже, улыбнулась:       — Мы мило беседуем с этой крохой. Видите ли, она впервые здесь, потому стесняется действовать открыто. Я ее раскрепощаю.       «Вот тварь», — пронеслось в голове Ясмин, не глядя отступающей к человеку позади нее.       — А почему у нее тогда вид, словно вы ее едите? — прозвучало холодное, презрительное. — Советую вам оставить ее в покое.       Женщина, судя по движению платка, вновь открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут на плечи Ясмин аккуратно легли две мощные ладони и ненастойчиво потянули за собой.       Девушка добровольно подчинилась, расслабившись от того, что наконец избавлена от такой женщины, но почти тут же напряглась, так как до сих пор незнакомец вел ее ближе к центру зала.       — Стойте, подождите, — пробормотала Ясмин, останавливаясь, чему мужчина, однако, препятствовать не стал.       Наконец девушка посмотрела на него. Высокий незнакомец с упавшими на лоб из-под светло-желтой чалмы темными волосами, странно отливающими кое-где белым на свету, обмотанным платком, похоже, вытянутым лицом, в расстегнутом рыжем кафтане и упавших на бедра светлых шароварах; темные глаза, несмотря на тени под ними, не уставшие, веселые, с внутренним привлекательным огнем. Тело не такое мускулистое, но и не худощавое, как у большинства мужчин здесь (да, она старалась не смотреть, но она же не может выколоть себе глаза), из-за неопытности в ее голове еще отсутствовало такое понятие, как поджарое, но все же она успела подумать, перед тем как быстро отвести взгляд, что его тело красивое.       — Спасибо, — произнесла она негромко, смотря прямо в глаза. — Я правда тут впервые, я не знала…       — Знаете, таких людей, как она, достаточно и в повседневной жизни, и их поведение нестандартный формат мероприятия ни в коем разе не оправдывает.       «Как он строго изъясняется», — подумала Ясмин, с любопытством разглядывая доступную взору открытую часть лица.       — То есть, тут необязательно…       — Нет, — судя по голосу, мужчина улыбнулся. — Это придумали те, кто не может удовлетворить свои сексуальные потребности в обычное время и ищет любой повод, чтобы наконец искупаться в грехе.       «Сексуальные… потребности?» — Ясмин почувствовала, как ее щеки начинает жечь, и, если бы не ткань, наверняка был бы виден яркий румянец. А так ей даже повезло.       — Вы впервые тут, — протянул задумчиво мужчина. — Обычно на такие мероприятия впервые ходят в сопровождении кого-нибудь, хотя бы подруги или служанки. Это помогает лучше и быстрее освоиться, когда рядом есть кто-то знакомый.       — Вы тоже с кем-то пришли в свой первый раз? — с детским любопытством поинтересовалась Ясмин.       Незнакомец вдруг коротко рассмеялся, мягко потянув девушку за руку за собой, пропуская кружащуюся в танце позади них пару, произнес:       — Вы правы, я тоже пришел тогда один.       Ясмин ухмыльнулась, отходя еще немного: все больше и больше пар пускалось в танец, этакую забавную смесь вальса и чего-то восточного, последнюю часть исполняли преимущественно женщины, кружась вокруг своих спутников (не стоит скрывать, и спутниц тоже) и плавно двигая руками во звенящих браслетах. Девушке нравилось видеть, как слажено все у людей, знакомых друг с другом от силы час.       — Видите? — мужчина проследил за ее восхищенным взглядом. — Прекрасно проводить время и в простом танце. Все зависит от самого человека.       — А вы, должно быть, принадлежите к тем, кому достаточно танца? — хмыкнула Ясмин, смотря в его глаза.       Они излучали странное тепло, от которого взгляд мужчины так манил и завораживал. Девушку даже кольнуло разочарование, что она не может видеть его лица.       — Конечно. Я пришел не в поиске партнера на ночь и любви всей жизни уж тем более. На самом деле, оказался тут абсолютно случайно, верите? — он коснулся ее второй руки, чему Ясмин не воспротивилась, несмотря на то что еще больше зарделась. — Собирался провести свой вечер спокойно, где-нибудь на террасе перед своим домом, в кресле с чашкой кофе, но до… моя знакомая совсем недавно подняла тему об этом мероприятии, и я решил вспомнить, какого это — ходить в подобные места. А вас кто толкнул на посещение этого места?       — Я сама, — фыркнула девушка, смутно осознавая, что они отходят все ближе к центру зала. — Все говорят, что это место разврата, и я им долго верила, но со временем… мои идеалы стали рушиться, начало приходить понимание, что у них неправильная истина, значит, и насчет этого места они врут.       — Неправильная истина, — усмехнулся незнакомец, поправляя платок на лице. Его руки были довольно широкие, с ярко выраженными фалангами и выступившими венами на тыльной стороне. — Интересное выражение. Вы очень точно подобрали описание этому. Но ведь тогда получается, что они не лгут, а говорят так, как сами считают.       — Получается, — вздохнула Ясмин, что изо всех сил старалась не смотреть на его тело, хотя направление ее взгляда было сразу на мощной шее, по которой сложно не скользнуть вниз. — Во всяком случае, в их истину я уже не верю и никогда не вернусь к ней.       — Не бросайтесь такими громкими словами, — ухмыльнулся. — Вы, как я могу судить, слишком молоды для того, чтобы говорить о своем дальнейшем будущем с полной уверенностью. Сколько вам лет, если не секрет?       Ясмин потупила взгляд, но ответила честно:       — Восемнадцать.       Мужчина выдержал паузу, из-за чего девушка вновь посмотрела ему в глаза, удивляясь такой реакции, вернее, ее отсутствию. Незнакомец перевел взгляд с окружающих на девушку и, когда словно пелена мимолетного напряжения спала с него, произнес мягко:       — Видите? А мне почти сорок, но даже я не возьмусь с уверенностью утверждать, что в какой-то момент мое мировоззрение резко не изменится.       «Почти сорок?!» — с ужасом подумала Ясмин, однако не отстраняясь. В два раза старше ее. По одним глазам бы она ему дала максимум тридцать, а честно — двадцать пять, но никак не… сорок…       — Вы правы. — Теперь обращение на «вы» обязательно, не только из-за того, что они не знакомы, но и по правилам этикета, когда к старшим на «вы».       — Не смотрите так на меня, — вдруг протянул мужчина. — Неужели вас так напугал мой возраст?       Неужели на ее лице все написано? Или, правильнее, во взгляде? Да, ему определенно почти сорок: для безошибочного определения эмоции по одним глазам человек должен быть достаточно опытен, а опыт приходит только с возрастом. По крайней мере, так с большинством людей.       — Нет, конечно нет, не обращайте внимания, — неловко усмехнулась она, заправляя выбившийся кудрявый локон за ухо. — Но согласитесь, разница в возрасте у нас приличная.       — Вы так говорите, будто я собираюсь строить с вами серьезные отношения.       Мужчина глянул в сторону оркестра, когда музыка плавно сменилась, прозвучал гром органа, которого тут, на самом деле, не было, гром, придающий любой мелодии некоторую торжественность и мистичность, напряжение, заставляющее сердце биться несколько быстрее обычного от неожиданного возбуждения. Ясмин также взглянула на труппу, когда народ остановился, чтобы перестроиться на новый ритм танца, пробежалась взглядом по каждому из серьезных лиц, выражающих абсолютную вовлеченность в игру, и восхищенно улыбнулась. Люди, часть из которых с легкостью быстро поменялась партнерами, тут же подхватили новое течение музыки, их движения стали медленнее, а взмахи и шаг — резче. Хотя для Ясмин не вязалась такая высокая музыка, монументальная, полная сильных чувств, от которых сердце обычно охватывает не милый трепет, от которых оно бьется тяжело, упиваясь ими до кровоточащих ран, с яркими нарядами пришедших сюда людей, происходящее ей, безусловно, нравилось. Была в этом даже какая-то своя прелесть, буйство красок, как буйство чувств, вложенных в эту музыку.                     — …Если только потанцевать с вами, — раздалось вдруг почти у самого уха.