Тело

Он поет мне, когда я сплю,

Он приходит в моих снах.

Этот голос, что зовет меня

И называет меня по имени.

И я снова сплю?

Ведь теперь я понимаю:

Призрак Оперы

Здесь — в моей голове.

      

      — …Если только потанцевать с вами.              Ясмин, на удивление, не вздрогнув, хоть это было довольно неожиданно, снова взглянула на мужчину, смотрящего на нее в хитром прищуре.       Как странно, что он нисколько не пугал ее, хоть, как и всякий здесь, скрывший свое лицо за плотной тканью, давал повод беспокоиться и быть начеку. Но девушка чувствовала расположение к нему, может быть, из-за того спасения от незнакомки, может быть, из-за хорошей, теплой ауры от этого человека, может быть, из-за ласкового взгляда, а ведь глаза никогда не обманывают…       Слабо билась в ее сознании мысль, что она сильно рискует и поступает безрассудно, пока Ясмин, улыбаясь, что мужчина наверняка видел в возникших у глаз радостных морщинках, смущенно подавала ему руку. Знал бы ее отец, чем она занимается вместо положенного ей сна, больше никогда бы не выпустил на улицу и запретил это мероприятие. Но он ведь не узнает, правда?       Вместо сна… Быть может, она все же спит? Сшила одежду и, изнеможенная, уставшая, уснула на кровати прямо в чем была. Сейчас видит этот странный, но сладкий сон, как вокруг нее и таинственного незнакомца, чье лицо она так и не увидит, кружатся пары, хватаясь за лицо, занося высоко ноги, улыбаясь и говоря, как же им хорошо, кружатся в одном и том же ритме, танцуют так слаженно, будто не люди, встретившие друг друга час назад, а известные танцоры, прошедшие вместе не один тур, знающие каждый вздох партнера, каждый взгляд, угадывающие по легкому движению руки, каково будет дальнейшее направление танца. Сон, в котором она чувствует осторожное прикосновение к чувствительной коже талии, чувствует, как теплая широкая ладонь обхватывает чуть крепче, и янтарные глаза получают сигнал от, кажется, пылающих зеленых, получают разрешение; когда она робко кладет одну руку ему на плечо, чувствуя, как под ладонью бьется кровь в жилке, ощущая отчего-то манящую ложбинку над ключицами; когда руки возносятся вверх со сплетенными пальцами, длинные, с еле видными темными волосами мужские с изящными белыми, тонкими и немного дрожащими девичьими; когда грудь, стянутая топом, чувствует оголенный мужской торс, на который приходится смотреть, и тело нерешительно, робко прижимается больше; когда глаза обращены друг на друга и тяжелые взгляды сладко растворяются друг в друге. Сон, когда чувствуешь пожар внутри, когда стыдишься происходящего, но понимаешь, как сильно тебе хочется того, чтобы это продолжалось, когда тебя настигают такие странные сильные чувства, с которыми ты еще никогда прежде не сталкивалась, которые сдавливают твое несчастное сердце, но боль от этого безумно приятна, и чуть давит в животе, когда на его стенки осторожно присаживаются плавно качающие крыльями большие бабочки и вновь взлетают, стремятся к самому сердцу, но из-за ребер, за которыми то скрыто, лишь ласково обмахивают легкими крыльями, словно гладят. Сон, в котором не понять, влияние ли это такой восхитительной музыки или что-то свое, необъяснимое, но поистине прекрасное.       И сон позволял не дожидаться, когда пройдет поток танцующих, чтобы плавно подстроиться, он дал возможность начать танец с того самого места, где были соединены руки, ноги сами повели куда-то дальше, в толпу, но никто не мешал, никому не мешали — это ведь сон, когда дремлющее сознание само создает нужные события, как того требуется, в реальной жизни-то, конечно, не получилось бы так все хорошо и гладко. Потому это и сон, и происходящее в нем похоже на сказку, на несбыточную мечту.              Мужчина плавно повел Ясмин за собой, отступая назад, аккуратно прижимая хрупкое тело к своему, сильному, полному внутренней, пока не раскрытой силы и, кажется, чувств, что навряд ли выйдут наружу. Девушке поначалу сложно было настроиться на танец, потому как единственное, что занимало ее мысли, — рука на ее талии, подушечки горячих пальцев, касающиеся позвоночника и их тела, ставшие друг к другу непозволительно близко. Наверное, мужчина почувствовал это (или все же разглядел румянец под глазами), ведь тогда он произнес, тихо, бархатно, словно читая сказку:       — Расслабьтесь, это просто танец. Позвольте вашему телу почувствовать музыку. — Добавил после пятисекундного молчания: — Если вам будет легче, то меня тоже смущает наша близость.       Девушка чуть не рассмеялась: конечно, этот мужчина больше всего похож на того, кто будет смущаться тактильной близости с девушкой. Как Ясмин могла судить, из-за своего возраста, опытности и, стоит признать, обаятельности (она не сомневалась, что за платком скрыто красивое лицо) этот мужчина смущаться просто не мог. По крайней мере, не от того, что обнимается с какой-то малолеткой. Он сказал это либо в искренней надежде, что неопытная, но все же неглупая Ясмин поверит в его смущение, либо в попытке рассмешить, развеселить ее.       Но расслабить ее у мужчины получилось.              Ясмин выдохнула и улыбнулась. Она, пока не умеющая танцевать что-то в паре, послушно подчинялась ему, его рукам, позволяя направлять себя. Мужчина не препятствовал тому, что она порой смотрела себе под ноги, чтобы не наступить на него, и, когда Ясмин взглядывала в его глаза, замечала в них, искрящихся, немое одобрение: схватывала она довольно быстро, да и шаги были проще, чем в вальсе. Он ударил носком ботинка о пол, вздымая грудь, как бы подталкивая девушку сделать что-то подобное. «Танго», — пронеслось в голове Ясмин, вскинувшую ногу вперед, за его спину, из-за чего неловко пошатнулась, и тут же опустив, чем вызвала довольное «мгу» у незнакомца (наверное, было бы его лицо открыто, он бы просто улыбнулся, а так показал, что она делает все правильно). Он резко крутанул бедрами, и Ясмин беспрекословно повторила этот жест, сама повела немного в сторону, прижимаясь к его широкой груди, вопреки темпу танца вздымающейся медленно, еще крепче. Танцевал мужчина очень уверенно, что и не возникало сомнений: он знает танго очень хорошо, он знает, что делает, и в движениях вместе с чувствами, энтузиазмом есть и профессионализм.       «Готовьтесь», — быстро шепнул незнакомец и, покрепче обхватив за талию, от чего девушка вновь вспыхнула, резко склонил вперед Ясмин, вцепившуюся в воротник его кафтана одной рукой, запрокинувшую голову, словно насквозь пронзил ее новый поток чувств от этого танца, позволившую так поднять себя, обхватив ее за талию уже двумя руками, дерзко крутануть и приподнять, прижать ее спиной к своей груди. Ясмин, смутно понимая, что делает, положила голову на его плечо и запрокинула руки, позволяя закрутить ее на месте: «Вроде бы танцоры танго делают подобное…» Опустив, он снова наклонил ее, уже готовую к тому и поднял, как вытащил из воды, но Ясмин, подчиняясь эмоциям и хлынувшим на нее образам танцоров танго на шоу по телевизору, подпрыгнула и обхватила ногой торс, перехватив мужчину поудобнее за широкие плечи и прижавшись сильнее; и когда он, тихо усмехнувшись, вновь закрутил ее, она вытянула другую ногу вперед, борясь с желанием закрыть глаза, позволяя кружить ее будто не в воздухе, но в сладкой воде.       Когда ее ноги вновь коснулись земли, мужчина повел ее дальше; и хоть было довольно много воспитательного момента, когда он учил ее танцевать, показывая, когда и как отставлять ногу, крутиться и подпрыгивать, все же он позволял Ясмин следовать больше своим чувствам и танцевать так, как хотелось душе, а не как того требовали правила исполнения танго. Да и не до конца это был абсолютно этот танец: девушка могла остановиться, прижавшись спиной к груди незнакомца, вытянуть руки в стороны, как птица расправляет крылья, изогнуться, смотря в будто подсвеченные огнем глаза, позволить медленно склонить ее почти к самому полу; девушка могла пуститься в какой-нибудь восточный танец, как бандари или халиджи, в которых она была хороша, вокруг своего партнера, и тот кружился, с немым восхищением наблюдая за Ясмин, а затем хватал ее за руку и закручивал к себе, прижимал к своему горячему телу. И хоть смешивались разные виды танца, не похожие друг на друга, выглядело это до безумия гармонично и красиво, и сама Ясмин, улыбаясь, чувствовала, как же правильно то, что она делает.              «Вы прекрасны», — шептал на ухо ей незнакомец, подтягивая платок на лице и кружась вместе с ней, вместе со всеми ними под эту музыку, величественную, местами нежную, местами жестокую, то ускоряющуюся с бас-гитарой, отвечающую на пыл вырвавшейся на волю Ясмин, то замедляющуюся под тонкое звучание скрипки, уступающую страсти мужчины. И будто играли только для них, что ни капли не смущались незнанием имен друг друга, лиц, образа жизни, социального положения — все это казалось мелочью, потому что уже им было достаточно друг друга, они чувствовали счастье, граничащее с эйфорией, от одного этого танца. И Ясмин оглядывалась на других, на цветные пятна, с невероятной скоростью сменяющие друг друга, смотрела, как люди сходятся в общем ритме, как наступает единство среди этих сотен людей, ни капли не знающих друг друга, чувствовала что-то такое невероятное, волшебное, держась за плечи своего партнера, ощущая тепло его тела, его одеколон, древесный, терпкий, но не острый, даже немного сладкий, что кружил голову улыбающейся девушке.              Мурашки пробежались по ее оголенным рукам, когда громче прозвучали скрипки вместе с бас-гитарой, будто сошлись две абсолютные противоположности, грянули духовые и ударные, когда музыка вдруг рывком подняла весь зал на воздух. И мужчина, обхватив за талию, резко поднял, прижал к себе ее, тут же обнявшую крепче его плечи, легко закружил, словно девушка — невесомая пушинка, касаясь лбом и торчащими темными волосами ее груди, и будто все расступались, пропускали их, два ярких рыжих пятна, кружившихся, как два осенних листочка на ветру. Ясмин был уверена, что мужчина чувствует все абсолютно то же самое, улыбалась, хоть ощущала необъяснимые слезинки в уголках закрытых глаз, выгибалась, отдаваясь происходящему полностью, понимая, что, скорей всего, за все свои восемнадцать лет никогда еще не была так счастлива.              Протянулся, как в самом начале, гром органа и на высокой ноте, когда мужчина резко остановился, спустив Ясмин и вдруг крепко обняв, смолк.       Девушка, слабо улыбаясь, прижималась щекой к его широкой груди, громко-громко дыша, слыша его бешеное сердцебиение и чувствуя такое же свое, уже без стыда касалась оголенного мужского торса, прикрытого кафтаном, потому что чувства хлестали так, что на это не обращалось уже никакого внимания.                            Мужчина чуть отстранился, придерживая Ясмин за локти, мягко потянул ее, находящуюся чуть ли не в полуобморочном состоянии, с центра зала ближе к лестницам. Девушка, постепенно приходя в себя, крепче сжала его руку, на что, кажется, он усмехнулся; она смотрела в его широкую спину с улыбкой, еще не понимая, почему ей так нравится рассматривать его даже так, но и не задумываясь об этом, считая неважным.       Вдруг она увидела, как мужчина, отодвинув полы кафтана, извлек из кармана своих штанов черную раскладушку, включил телефон. Продолжая идти, он читал написанное на бледном экране, и по мере этого лицо его странным образом омрачалось, как в солнечный день, бывает, набегают вдруг черные грозовые тучи; рука крепче сжимала раскладушку, что даже побелели пальцы. Ясмин пыталась понять, увидеть, что такое он там смотрит, но маленький экран не позволял различить в черных черточках буквы, хотя, на самом деле, ее манил даже один вид телефона.       — Что-то случилось? — тихо спросила она, жадно рассматривая подсвеченные кнопки, горящие красным и зеленым разные изображения телефонной трубки, светло-голубой экранчик с каким-то большим текстом.              Мужчина резко развернулся к Ясмин, не выпуская ее руки, тяжело выдохнул, устало и с каким-то даже раздражением.       Девушка отпрянула.