Совершенство

      Такси приехало быстрее, чем того хотела бы Ясмин; усатый мужчина с глупой улыбкой посигналил им, стоящим по разные стороны от входа в ресторан, что-то крикнул на португальском языке, но с таким странным акцентом, что девушка ни слова не поняла. Зейн тут же подошел к автомобилю, продолжая сжимать кулаки и хмуриться, и Ясмин со вздохом нерешительно двинулась следом за ним. Мужчина, такой серьезный, сосредоточенный, а все же мрачный, отчаянно пытающийся сделать вид, что не расстроен и не зол, рваным движением открыл дверцу перед Ясмин, чуть не ударив ее при этом, отчего нервно дернулся в ее сторону, но остался на месте и промолчал; терпеливо дождавшись, когда девушка аккуратно сядет, громко хлопнул дверцей, словно желая ее разбить, и, обойдя, сам сел, буквально упал рядом на пассажирское.       — Хороший вечер, да? — весело спросил таксист, но, поймав в зеркале заднего вида пугающий, мрачный взгляд Зейна, смолк.       Ясмин прислонилась лбом к холодному стеклу, прикрыла глаза, пытаясь найти успокоение хоть в чем-нибудь; но сердце продолжало с обидой биться быстро и громко, ее грудь еле заметно трепетала, в ней будто что-то больно жгло, что-то черное, неприятно мелкое, но колючее, навязчивое. Реакция Зейна на то, что с ним тогда, на Маскараде Цветов, была она, заставляла чувствовать себя не то чтобы плохо — некомфортно: то самое чувство, что что-то определенно не так, понимание, что это плохое развитие событий, что время вспять повернуть уже не получится, не удастся ничего исправить. Может быть, Ясмин призналась слишком рано, может, его чувства не настолько еще сильны, чтобы принять такую правду, может, стоило об этом сказать в их первый поцелуй… Но девушка ведь чувствовала, почти что знала, что Зейн будет подступаться к ней очень медленно, крадучись, он не решится на резкий скачок в их отношениях; это могло затянуться на месяцы. А ведь Ясмин его знает, она уже обнималась с ним, целовалась… Конечно, то были совсем другие обстоятельства, тогда это был не Зейн, а таинственный незнакомец, но Ясмин как-то незаметно для самой себя стала думать, что ее первый поцелуй был не с каким-то абстрактным мужчиной, а с Зейном, порой мысль об этом вселяла приятное тепло в сердце, что уж говорить про последнее время, когда она полностью приняла свои чувства к мужчине.       Воспоминания живо всколыхнулись в нем. Неужели все же он не забыл так просто ту незнакомку? Неужели правда думал о ней, искал, как любила воображать себе Ясмин, неужели она не стала для него очередной девушкой на две-три ночи, неужели Ясмин смогла привлечь его, зацепить, привязать к себе? Почему же у него тогда такая реакция? Тут должна быть радость, счастье, ведь он явно что-то чувствует к Ясмин, и то, что еще одна девушка в его жизни, пробудившая в нем сильные чувства, и она оказались одним человеком, должно было стать хорошей новостью. А Зейн расстроен. Обижен. Зол. Недоволен.       Когда они приедут к пансиону, они правда вот так просто расстанутся? Ясмин тогда не сможет заснуть, может, и не будет плакать, но глаз ни на секунду не сомкнет, для приличия притушит свет, чтобы Лукреция особенно за нее не переживала, пролежит всю ночь на своей кровати, ни разу не сменив положение, не переодевшись, не сняв обувь, будет смотреть в светлый потолок и раз за разом прогонять у себя в голове весь сегодняшний вечер. Что она тогда скажет Джеку с Каролиной? Что он почти что отверг ее, стоило ей признаться? Будет ли Каро ее ругать? Навряд ли. Ее гнев обратится на мужчину, она, скорей всего, решится на радикальные меры, сама решит покумекать с ним о том о сем, в конце чего обвинит во всех смертных грехах. Джек поддержит Ясмин, скажет что-то хорошее, что, мол, Зейну просто сложно переварить эту информацию, что его чувства к ней если и изменились, то только усилились. Она потом встретится с Зейном, и они к этому разговору, естественно, не вернутся.       А мужчина, должно быть, также проведет бессонную ночь, коря себя, думая о том, почему же он так плохо поступил с Ясмин, будет думать о своих чувствах к ней, пытаться понять, хорошо все же или плохо, что она оказалась той незнакомкой в рыжем, в итоге решит, что портит ее жизнь и все в таком духе — Ясмин чувствовала, что Зейн склонен к самобичеванию.       Нет, им нельзя вот так прощаться. Иначе этакая «запятая» в этой теме никогда не сможет стать «точкой», что будет тяготить обоих в одинаковой мере.                      Когда машина остановилась у пансиона, мужчина, быстро покинув салон, вновь помог Ясмин выйти, осторожно придерживая ее за локоть, наклонился к окошку, что-то быстро бросил таксисту на английском, после чего тот неловко улыбнулся — видимо, все еще боялся Зейна, — обратился к девушке:       — Идемте, провожу вас до вашей комнаты.       — Что уж, не утруждайте себя, — язвительно протянула она.       — Ясмин, — процедил он.       — Я поняла, — улыбнулась девушка, разворачиваясь к пансиону лицом. — Думаете, куда-нибудь сбегу на ночь глядя?       Давай же, показывай свои эмоции. Бесись, расстраивайся — если это приведет к тому, что ты примешь все это, пускай. Говорят, через боль познается счастье.       Зейн промолчал; Ясмин не смотрела тогда на него, по пятам следующего за ней, но была готова поклясться, что на его лице в один миг отразилось столько эмоций, сколько он, наверное, в маске и за год не показывает. Потому что он должен был понять, на что намекала девушка.       Хотелось уколоть его побольнее, вызвать еще больше воспоминаний о том дне, воспоминания, которые он пытается глушить, вывести его на эмоции, чтобы сорвался, закричал, вылил из себя все, что в нем есть на самом деле, чтобы больше не молчал. Он не хочет говорить об этом, потому как знает, что это выведет его на эмоции, а так у него будет в расположении некоторое время, за которое он сможет продумать все, что скажет, натянет ненавистную маску и, конечно, бесстрастно скажет обо всем, о чем хотел.       Нет, нельзя давать ему такую возможность. Все должно решиться здесь и сейчас, когда Ясмин почти удалось вывести его из равновесия абсолютно.              Лукреция поздоровалась с Зейном, попыталась поговорить с ним о том, как он, как самочувствие, все ли у него хорошо, и ради этого Ясмин даже остановилась, зная, как мужчина не хочет говорить ни с кем ни о чем, зная, как его взбесит ее жест. Но он смог взять себя в руки, даже выдавил улыбку, говоря, что подготовка к показу идет полным ходом, что все хорошо, дела идут в гору. Девушка стояла рядом, довольно близко к нему, что даже касалась своим плечом его, улыбалась, переводя, казалось бы, безмятежный взгляд с Лукреции на Зейна. Мужчина же, если даже хотел, не мог отстраниться, чтобы донна не кинулась со своими расспросами, что у них случилось; однако Ясмин почему-то почти что даже не сомневалась, что ему приятно стоять вот так, находиться к ней так близко. Несомненно, он злился на себя за это, пытался подавить это чувство, что должно было еще больше выводить его на эмоции.       Наконец Лукреция отпустила его, пожелав заранее Ясмин спокойной ночи, и девушка с Зейном вновь молча продолжили свой короткий путь.       У своей комнаты Ясмин замедлилась, открыла дверь в нее с мучительной для мужчины неспешностью, но, почувствовав, как в голову что-то словно стрельнуло, не то боль, не то какая-то невнятная, однако понятная мысль, порывисто обернулась к нему, сжимая ключи, как оружие:       — Нет, вы напрасно думаете, что я заткнулась.       — Ясмин, — Зейн устало вздохнул, поморщившись, словно девушка громко крикнула. — Я же попросил отложить это до завтра.       — Чтобы вы успели все продумать? Нет уж, давайте говорить начистоту!       — Не кричите! — нахмурился мужчина, сам невольно повышая голос. — Почему вы норовите выяснять наши отношения в людных местах?       — Ни души в коридоре, — Ясмин развела руки в стороны. — Да кого вы постоянно боитесь? Что о вас подумают что-то не так, да? Что упадете в глазах общественности? Мы не в Сефере, Зейн, тут вас никто знать не знает!       — Не буду разубеждать вас! — гневно поджал губы. — Думайте, что хотите, мне плевать.       — Да в том-то и дело, что вам не плевать на мое мнение! — она сердито топнула ногой, что, на удивление, со стороны не выглядело смешно. — Может быть, то, что я думаю о вас, вам важнее мнения всех остальных вместе взятых.       Рискованный шаг, очень самонадеянный, однако, если Ясмин права, это сильный, точечный удар, что не может не сбить Зейна. Ему пора бы наконец понять, что девушка слишком хорошо видит все, что он пытается спрятать глубоко в себя.       Мужчина вдруг схватился за ручку двери, резко дернул на себя, удивительным образом при этом не задев Ясмин, своим настойчивым движением вперед заставил ее пройти в комнату, погруженную во мрак, сам зашел следом, с грохотом захлопнув за собой дверь. Девушка, кое-как различая в темноте его лицо, скрестив руки на груди, раздраженно ухмыльнулась:       — Все же спрятались.       — Если вы уж решили выяснять наши отношения, то не вместе с еще несколькими, кто, например, ходит по кафе и сидит за дверьми соседних комнат, — недовольно проговорил Зейн, оставаясь у самой двери. — Почему вы не хотите поговорить об этом завтра?       — Потому что завтра вы будете уже неискренни! Как вы не понимаете? Я такими усилиями добилась того, чтобы вы хоть немного показали себя настоящим. За ночь вы вернете все на прежние места. Почему вы так остро отреагировали на мое признание? Сейчас же отвечайте!       — Потому что тогда я поступил неправильно! — вдруг рявкнул мужчина и тут же смолк, то ли испуганно, то ли гневно, то ли смущенно. Выдержав паузу в десять секунд, словно успокаиваясь в это время, формулируя свою мысль правильно, произнес уже негромко:       — Если это были вы, я должен был узнать. Ваш отец волновался о вас. Я расслабился, не смог узнать вас, даже не пытался увидеть вас в этой девушке. Должен был отвезти вас домой. Я бы… Я бы не сдал вас Кадиру. Мы бы переоделись, изобразили бы, что я, еще не дойдя до маскарада, увидел вас на улице и привел домой.       — Это вы сейчас так размышляете, — фыркнула Ясмин.       — А вместо этого, — продолжал Зейн, — я танцевал с вами, обнимал… поцеловал… Я не должен был это делать. Я бы мог вас узнать.       — И я бы могла, — Ясмин развела руками. — Но я не узнала.       — Вы-то понятно, — бросил мужчина. — Как тогда поступал неправильно, так и сейчас.              Девушка отступила назад, как бы не веря в то, что говорит Зейн, почти тут же сжала кулаки, чувствуя, как усиленно ее организм пытается вылепить из отчаяния гнев, тряхнула головой, словно отгоняя все ненужные мысли, что могли ее сбить, медленно двинулась к мужчине, так и не отошедшему от двери. Мужчина уловил это движение и будто даже горделиво выпрямился, словно встречая удар, словно Ясмин шла бить его. Может быть, он правда был готов к этому, думал, что заслужил, что пощечина — меньшее, что может сделать девушка.       Ясмин начала негромко, вдруг остановившись на расстоянии вытянутой руки от Зейна:       — Сейчас? Что вы имеете в виду под «так и сейчас»? Что вы не должны ухаживать за мной? Что должны избегать меня, говорить всегда мало и только по делу, что нас ничего не должно связывать? Да, — ее голос невольно начал повышаться, — общественности вы не боитесь. Нет, пф-ф, бред! Больше вы боитесь чувств ко мне, а еще больше, — она грубо ткнула пальцем в его грудь, — самого себя! Боитесь, что сделаете что-то не так, почувствуете что-то не то! Постоянно! «Я не должен был этого делать»! Постоянно! Я никогда не жалела о том, что тогда провела вечер с вами! Слышите, никогда! — она сделала шаг назад. — Даже узнав, что это вы, я не думала, что лучше бы осталась дома и никуда бы не сбегала! — снова приблизилась, продолжая трясти в воздухе рукой с вытянутым указательным пальцем. — Потому что я была счастлива с вами, и я открыто признаюсь в этом, я не боюсь своих чувств! Да, я была напугана, когда узнала, что это были вы, но я не стала пытаться подавить это! Вы думаете, мне было просто?! — выкинула руки в стороны. — Друг моего отца, в два раза меня старше, тот, кто может меня поймать и увести с маскарада! Вы думаете, я этого не пугалась?! — порывисто ударила себя в грудь. — Но я не отступила, потом я обнималась уже не с незнакомцем, а с вами, и уже чувствовала что-то не к нему, а именно к вам! И я молчала, потому что знала, знала, что вы отвергнете меня! — снова ткнула пальцем в грудь мужчины. — Но не из-за того, что я вам не нравлюсь, а только из-за того, что вы сами закрыли себя в эту клетку и решили, что не имеете права выйти из нее!       Она судорожно вдохнула полной грудью, чувствуя, как в легких давно закончился кислород, не отрывая внимательного взгляда от лица Зейна, выражение лица которого не могла еще разглядеть, зная, что он тоже сейчас смотрит на нее, завела упавшие на лоб кудри назад, раздраженно заправила за уши.       — И я призналась, да, призналась только сегодня! — продолжила, почти что крича. — Не четыре года назад, не три, не два месяца назад, не неделю, сегодня! Почему?! А вы не понимаете?! Потому что мне вдруг показалось, что вы оттаиваете!       Зейн вдруг молча отступил от двери, сделал шаг к Ясмин, когда она трясла кулаками в воздухе, выговаривая все, что накопилось за эти четыре года в ее душе; настолько она была поглощена бурей в сердце, что даже никак не отреагировала на его движение, будто и не заметив.       — Потому что наконец исчезло то пренебрежение, с которым вы постоянно смотрели на меня и обращались ко мне! — девушка словно захлебнулась, кашлянула и невольно понизила от этого голос, словно опасаясь, что он может сесть. — Я стала вам равной! Спустя столько лет вы увидели во мне равного себе человека! Вы стали больше обращаться ко мне, больше говорить со мной, рассказывать о том, что происходит, а не это ваше: «Ясмин, — она скривилась, якобы изображая его, — это не ваше дело. Не забивайте себе головку этим, она не для того»! Я услышала наконец в ваших словах что-то такое, что было тогда, на этом чертовом маскараде!       Зейн сделал еще два шага, из-за чего Ясмин невольно отступила назад, не заметив этого, продолжая ругаться:       — Я собиралась молчать всю жизнь, слышите?! Я не желала вам вообще когда-либо признаваться! Потому что знала, черт вас побери, — она вдруг порывисто ударила ладонями в его грудь, что не заставило его даже пошатнуться, — знала, что вот такая будет реакция! Потому что вы прячетесь, прячетесь, прячетесь! Вам самим не надоело?! — снова удар в грудь. — Вам разве не приятно слышать, что девушка, которая вам понравилась тогда, оказалось той, кто вам нравится сейчас?!       Он продолжал медленно наступать на нее, она — отдаляться, то хмурясь, то с отчаянием возводя брови вверх, эмоционально махая руками и мотая головой, кусая и облизывая пересохшие губы, борясь с желанием расплакаться перед ним, чтобы ему стыдно стало. Не было ни мысли в тяжелой голове, что Зейн приближается к ней, нет, она не понимала этого, хотя голос все же как-то испуганно становился тише; Ясмин не понимала, но понимало тело.       — Вы поступили очень неправильно, так отреагировав! Вы обидели меня! Мне с таким трудом далось это признание, а вы убегаете из ресторана, вызываете такси и вообще ведете себя так, словно ничего между нами не изменилось!..       Девушка нахмурилась, чувствуя, как далеко заходит в своих откровениях, но не в силах остановить себя, замолчать, потребовать ответа от него. Все в ней желало наконец вылить, вылить накопленное за эти мучительные четыре года, все эти чувства, столько спящие в ее сердце и вновь разбуженные, желало, чтобы он перестал вести себя так, чтобы снова был искренним, чтобы вернул хотя бы на мгновение себя настоящего, вновь показал ей, чем осчастливил бы. Но он молчал, а в темноте, что вроде немного рассеивалась от пробивающегося сквозь шторы лунного света, ни выражения его лица, ни глаз не было видно.       — Вы… — она прижала ладонь к губам, бросила взгляд в сторону. — Вы причиняете мне боль. Вы не понимаете? Столько времени во мне жили все эти чувства, воспоминания, что до сих пор я вижу этот маскарад так ясно, словно он был день назад… А вы…       Ясмин вдруг уперлась поясницей в туалетный столик, бегло глянула назад, будто проверяя, можно ли будет еще отступить, снова повернулась к Зейну, который будто и не собирался останавливаться. Девушка вгляделась ему глаза, на которые все же пролился холодный свет из окна, в его глаза, темные, впивающиеся в девушку тяжелым, мутным, туманным взглядом; лишь они выдавали, что хоть какие-то эмоции и чувства есть в мужчине.       — И я думала, что все сейчас иначе, почти как тогда… — почти прошептала она уже без злости, в отчаянии, будто в мольбе о чем-то, когда ее лицо было в жалких десяти сантиметрах от его. — И я призналась, думая, что и вам будет приятно знать об этом. Это бы сделало меня счастливой… Вы… Боже, вы разве не понимаете, что я вас лю…                            Не договорила, что и не нуждалось в завершении. Ее губы накрыли другие, мягкие, сухие, такие желанные, широкие ладони нежно, хоть и несколько порывисто обхватили ее лицо, мягко убрав волосы от него, тело прижалось к ее, заставив громыхнуть туалетный столик, подпираемый поясницей девушки, грудь почувствовала чужое быстрое и тяжелое сердцебиение, заставившее стучаться в таком бешеном темпе и сердце Ясмин.              Неужели?.. Она добилась своего?       Она сдернула с него эту проклятую маску?                     Ясмин с громких выдохом, полным удовольствия и счастья, блаженно закрыла глаза, обняв мощную шею, прижавшись всем своим телом к его, горячему, думая о том, как же она все-таки скучала по мужчине. Зейн тут же обхватил руками ее талию, крепко обнял, лишь на миг отстранился, горячо выдохнув, но Ясмин тут же вновь обхватила его губы, потянула на себя, чему он с удовольствием поддался. Решительнее, чем тогда, четыре года назад, смелее был ее поцелуй, уже не осталось ни испуга, ни смущения, ни страха — лишь одно сильнейшее желание, чтобы это ни на секунду не прекращалось. Она знала, как ему это нравится, как он восхищается ее действиями, как сам не может насытиться губами, которые не ощущал мучительные четыре года; она знала, как он рад, что тогда с ним была именно Ясмин, как он счастлив, что наконец нашел ее, что она вместе с ним, что она испытывает все то же, чем полно и его сердце.       Теперь поцелуй углубила девушка, не имея практики в подобном, помня немногое из наставлений Каролины и то, как оно происходило на маскараде: отстранилась на мгновение, коснулась его губ языком, отчего мужчина тут же распахнул их, пуская его, переплел со своим, что у обоих вызвало полный удивления, восхищения и счастья выдох, и продолжил целовать девушку с еще большей страстью. Благодаря тонкой ткани платья казалось, что ладони лежат на голой талии, порой сжимая ее, поднимаясь невольно к ребрам, спускаясь, почти робко поглаживая живот, Ясмин будто даже чувствовала ритмичные постукивания в подушечках пальцев от быстро прогоняемой по всему телу крови в сосудах, и, несомненно, ощущение это было настолько приятным, что даже мелькали мысли, каково будет чувство, если правда на ней не будет платья. Отчего-то также казалось, что и Зейн должен думать о таком, когда его пальцы чувствуют каждый изгиб тела, касаясь не мягкой кожи, но тонкого эластана.       Ясмин хотелось чувствовать его всего, как тогда, потому сильнее прижималась открытой грудью к его, ощущая жесткий ворот рубашки и лишь немного его горячего тела, которого катастрофических не хватало; девушка почти лихорадочно касалась его щек, скул, шеи, пытаясь отодвинуть ворот, запястий. Может быть, Зейн это уловил, может, сам хотел подобного: он ловким и быстрым движением сдернул с себя пиджак, бросил куда-то в сторону, не прерывая влажного поцелуя, обхватил ее талию, кажется, еще крепче, прижимая все ее тело к своему, скрытому за тонкой рубашкой. Ясмин возликовала от одного этого, потому как теперь сама могла ощутить каждый его изгиб, хоть знала наизусть с их первого поцелуя; усиленно тушила в себе желание повторить обстоятельства: расстегнуть его рубашку, пускай и не сняв, как он был тогда, в ярко-рыжем кафтане, и что-то сделать со своей одеждой. Но вырезать живот — где им столько времени и терпения, да и платье жалко, нужно было лишь снять.       Снять. Снять. Снять.              Зейн вдруг отстранился, громко, тяжело дыша, коснулся своим лба Ясмин, заглянул прямо в глаза, произнес тихо, чуть ли не одними губами:       — Я так долго этого ждал, ты не представляешь…       Ясмин усмехнулась, не пытаясь прятать своего горячего дыхания, лихорадочно хватаясь за плечи мужчины, притягивая его к себе:       — Как никто другой представляю…       Четыре года.              Зейн снова горячо поцеловал, но, к разочарованию девушки, быстро; когда Ясмин попыталась вновь поймать его губы, приоткрыв рот, он прижался к ее шее, заставив выгнуться ему навстречу с глухим выдохом. Девушка подняла подбородок, хоть мужчина и слова об этом не сказал, он, тут же отреагировав на это, провел языком вдоль всей шеи, от ключиц к губам, и тогда Ясмин вновь поймала их, заставила Зейна подчиниться, заставив их языки ласкать друг друга. Оба жадные, ненасытные, физически ощутимо, как им не хватает друг друга, как они хотят все чего-то большего, большего, большего, оба где-то в глубине сознания понимают, как хочется им сдернуть друг с друга все, остаться душами, к чему они стремились все это время.       Мужчина насилу вновь отстранился, целуя лицо Ясмин, вновь прижался к шее, но с каждым прикосновением губ он спускался все ниже, ниже, от ключиц скользил к плечам, к лямкам платья, которые нетерпеливо зажимал зубами, видимо, кое-как удерживаясь от того, чтобы потянуть вниз, зацеловывал каждый открытый участок кожи, слушая прерывистые, горячие вздохи Ясмин, прижимался к груди, иногда долго потягивая кожу, словно посасывая, осторожно коснулся ложбинки, что заставило девушку почти что простонать, если бы в этом не было части удивления. Это сорвало чеку: Зейн прижался к такому интимному месту языком, провел, оставляя влажный след, до самого края декольте, то есть вдоль всей ложбинки, медленно поднялся вновь, сжимая талию девушки в бесстыдном желании обхватить грудь, Ясмин чувствовала это.       И это выводило ее на бессовестный стон. Она выгибалась навстречу его губам и языку, запрокинув голову, кое-как удерживаясь от того, чтобы оттянуть вырез, дать Зейну больше своего тела, дать зацеловать каждый участок кожи, открытый и закрытый. Мужчина прижимался губами к самому краю декольте, каждый миллиметр почти всей груди ощутил влажный поцелуй, каждая клеточка радостно кричала, молила о том, чтобы он не останавливался.       Зейн поднялся к шее, и Ясмин снова поймала его губы, отчего он сильнее прижался к ней, придавливая ее своим телом к туалетному столику, с которого уже, кажется, упали расческа и несколько помад, руки лихорадочно блуждали по всему телу, поднимаясь к ребрам, цепляясь за складки на талии, обхватывая ладонями живот, с трепетом касаясь выделяющихся тазовых косточек, пытаясь спуститься ниже по бедрам, но будто бы не решаясь. Опять Ясмин подумала о том, как хочется, чтобы не было этого платья, чтобы беспрепятственно его пальцы скользили по ее разгоряченной коже, и эта мысль не вызывала больше ничего, кроме досады.       Не может же девушка прямо сказать, чтобы он раздел ее или чтобы она сама сняла с себя платье, это же вроде как некультурно, да и разве раздеваются на первом свидании? Должно же быть что-то наподобие приличий, в конце концов… Судя по всему, это не первая их такая встреча, еще будет сотни таких, в темноте, когда они будут целоваться, горячо дыша, обнимая друг друга, еще успеется и раздевание, и… и что к нему прилагается…              — Зейн, — Ясмин с тяжелым выдохом отстранилась, мотнула головой назад, откидывая со лба кудри, которые мужчина тут же принялся с нежностью убирать от ее лица. — Я… Я могу попросить странное…       — У тебя есть какие-то фетиши? — тихо ухмыльнулся Зейн.       Девушка смущенно усмехнулась, однако не отводя взгляда от неестественно светящихся в темноте рыжих глаз, прошептала с придыханием:       — Зейн… Это неприлично раздеваться на первом свидании, да?..       Мужчина удивленно взметнул брови вверх, а в глазах вспыхнул жадный огонь, который, видно, ему уже не хотелось скрывать, который приносил обоим огромное удовольствие одним своим существованием.       — Ты… — смешок. — Ты хочешь, чтобы я разделся?       — Да причем тут вы… ты… — нерешительно исправилась Ясмин, вдруг заметив, что он сам незаметно перешел в обращении к ней на «ты».              Как же было волнительно видеть, как темнеют глаза Зейна, переставшего улыбаться, смотрящего очень серьезно, но при этом все же с вожделением, не скрывающего свою страсть, свое желание, свои чувства, и от вида такого мужчины перехватывало дух, щеки моментально невольно покрывались румянцем, а сердце в восхищении, в любви к нему билось еще быстрее, еще громче, словно желая, чтобы он, только он услышал его, чтобы он был еще ближе к нему, чтобы касался рукой… Ясмин еле заметно дрожащими руками коснулась лица Зейна, провела большим пальцем по скулам, спустилась к губам, чуть придавила их, влажные, чуть блестящие, вспухшие, со странным чувством, похожим на эйфорию, чуть оттянула и вновь сошлась с ним в страстном, глубоком поцелуе.       Вдруг мужчина усилил напор, что вызвало новый глухой стон девушки, отчаянно обнявшей шею так, чтобы ладони лежали на влажной спине, чтобы под ними ходили, буравились мышцы, обхватил бедра, прижимая Ясмин к себе, из-за чего девушка чувствовала бугор в его штанах — единственное, что смогло ее застыдить за весь их поцелуй, — хотя от этого, помимо смущения, ее одолевало, конечно, сильное возбуждение. Зейн отстранился, одновременно с девушкой громко выдохнув, остался в жалких миллиметрах от ее лица, чтобы произнести негромко, но уверенно:       — Ты имеешь право остановить меня…       Ясмин медленно кивнула:       — Имею… — открыла глаза, взглянула на него, такого прекрасного. — Но не остановлю…              Разрешение.                     Ему не нужно было лишних слов: мужчина немного отступил, на несколько секунд помедлив, смотря на Ясмин, явно любуясь ею, коснулся края платья, прижав ладони к бедрам, и резко дернул вверх, ловко, быстро, почти даже незаметно раздев девушку, то ли удивленно, то ли восхищенно при этом охнувшей, бросил одежду в сторону, не глядя, потому как нельзя смотреть куда-то еще, когда перед тобой такое.       Зейн смотрел. Скользил взглядом с плеч и ключиц вниз, к грудям с соблазнительными алыми холмиками, задерживался на них, с каждой секундой воспламеняясь только больше, нехотя отпуская их, спускался по ребрам к выпуклому животу, стянутому элегантными черными трусиками, что, видно, раздражали его воображение, к пухлым бедрам с еле видными растяжками, так же медленно поднимался вновь к лицу Ясмин, со счастливой улыбкой наблюдающей за ним, не пытающейся закрыться, спрятаться, даже будто выпрямившейся: «Смотри, смотри на меня!»       Но долго Зейн смотреть не мог: стремительно приблизился, прижался всем телом к ее оголенному, из-за чего с туалетного столика вновь что-то посыпалось на пол, обхватил горячими ладонями ее грудь, что вызвало короткий, но довольно громкий стон Ясмин, которая тут же откинула голову назад, блаженно закрыла глаза, улыбаясь и громко, горячо дыша. Он приблизился к ее шее, горячо прошептал:       — Какая же ты прекрасная…       И чуть сжал мягкие груди, что заставило Ясмин со стоном податься вперед, выгибаясь всем телом, почти неслышно шепча одно-единственное имя, завладевшее сердцем, сжать край туалетного столика под оголенной поясницей. Зейн прижался горячими губами к шее, стал вновь нежно и вместе с тем страстно зацеловывать кожу, спускаясь ниже, к тому, что прежде было недоступно, что сейчас послушно меняет форму в его руках, алеет от жадных пальцев, твердеет от возбуждения, волнами, одна крупнее другой, накатывающегося на Ясмин; провел языком вдоль ложбинки, очертил кайму грудей, после чего, нехотя отпустив столь прекрасную часть тела, неожиданно осторожно поцеловал сосок. Тут же девушка с глухим стоном припала рукой к его волосам, зарылась в них пальцами, взъерошивая прежде аккуратную укладку, выставила грудь вперед, опустив голову в желании смотреть, как он это делает. Зейн же, не получив отказа на свои действия, порывисто, жадно обхватил чувствительное место губами, потянул, при этом лаская его языком, вновь прижался ладонями к груди, стал сжимать в унисон с тем, как целовал ее.       «Зе-е-е-ейн», — протекло в темной комнате, когда мужчина, проложив мокрую дорожку языком, прижался губами к соску на другой груди. Ясмин смотрела на это, на то, как будто бы увеличивается ее грудь от таких его действий, как он целует ее, довольно закрыв глаза, чувствуя от того, что сам делает, такое наслаждение, громко, жарко дыша, глухо выдыхая, что девушке нравилось называть его этакими стонами. Нет, нельзя было продолжать в платье, нет. Ни на секунду она не пожалела о том, что сказала об этом, потому что наслаждение это ни с чем не сравнимое, такое, оказывается, желанное, долгожданное: когда твою грудь нежно, но страстно целуют, потягивая соски, сжимая ее в приятно небыстром ритме, когда ты касаешься мягких темных волос, гладишь, сжимаешь, перебираешь, смотришь на него, своего любимого, кто отдался тебе, кто, похоже, принял твои чувства, ответил на них. Никогда еще Ясмин не настигало такое счастье.       Снова что-то упало с туалетного столика, не выдерживая напора этих двоих, и Зейн резко выпрямился, к разочарованию Ясмин, печально хныкнувшей от этого. Но мужчина не отстранился, взял за руку и аккуратно повел за собой, в середину комнаты.       — Мы разнесем эту несчастную мебель, — с тихим смешком пояснил свои действия Зейн, подводя девушку к небольшому диванчику рядом с кроватью.       «Наверное, не хотел смущать: постель — вещь однозначная», — пронеслось в воспаленном сознании Ясмин, когда мужчина, еле слышно смешно кряхтя, усаживался на него, широко раздвинув ноги; в таком положении бугор в его паху был слишком отчетлив, что опять заставляло девушку рдеться. Он мягко потянул ее к себе, чуть похлопав по оставшемуся пространству, как бы приглашая Ясмин присесть перед ним. Думая о том, что так, наверное, ему будет неудобно целовать ее грудь, девушка все же послушно расположилась на диване, поясницей почувствовав его вожделение, застыдившись, но ни слова не проронив по этому поводу. Почти тут же, потратив несколько секунд на то, чтобы расстегнуть туфли Ясмин и бросить в угол комнаты, Зейн одной рукой обхватил ее за талию, другую — прижал в груди, надавил большим пальцем на багровый холмик, заставив девушку вновь громко простонать.              — Ясми-ин, — тихо протянул Зейн, склонившись к ее уху. — Я становлюсь жадным, Ясмин…       — До меня тебе далеко, — улыбнулась Ясмин, выгибаясь назад, закинув руки ему за шею.       Мужчина тут же поцеловал ее, прочертил языком дорожку от ключиц к подбородку, поймал желанные губы и слился с девушкой в новом пламенном поцелуе. Пока одна рука продолжала небольно сжимать мягкую грудь, вторая медленно, почти незаметно спустилась с талии на живот, подушечки пальцев будто нерешительно коснулись резинки трусов, игриво поддели, что вызвало удивленный громкий выдох во вспухшие губы, но так и не коснулись того, что хотя бы немного прятало нижнее белье.       — Я становлюсь жадным, — глухо повторил он, отстранившись, чувственно целуя мочку уха Ясмин. — Я хочу большего… Гораздо большего.       Девушка поняла, что мужчина имел в виду, поняла, как только он повторил свою фразу, вновь поддев резинку, чуть оттянув ее и отпустив, что вызвало громкий вздох Ясмин, положившей голову на его плечо и прикрывшей глаза в переполняющем ее удовольствии. Волнение охватило ее сердце и, может быть, даже было бы услышано, если бы не сильнейшее желание того же, незаметно пропитавшее оголенное тело девушки. Она взглянула ему в глаза, что смотрели на нее в немом обожании, нескрываемом восхищении, во взгляде было столько нежности и ласки, чувств, умудряющихся даже вытеснять возбуждение, что заставило Ясмин счастливо улыбнуться.       Прошло долгих четыре года, в которые, оказывается, девушка томилась от холода, пренебрежения Зейна, от отсутствия его внимания, но награда за эти муки была великой, заслуживала того, чтобы страдать еще больше времени, — принятие себя, тебя, своих чувств любимым тобою человеком, любовь в его взгляде и, самое главное, открытие тебе его души, окончательное избавление от давящей маски.       Ясмин нежно поцеловала мужчину в щеку, коснувшись его волос на загривке и ласково погладив, что вызвало его довольную улыбку, произнесла шепотом:       — Если я захочу остановить — я остановлю…                     Разрешение.                     Зейн, не отрывая восхищенного, полного желания и счастья взгляда от ее глаз, мягко взял ее правую руку и, отстранив от своей шеи, опустил к животу, накрыл, будто в успокоении поглаживая костяшки пальцев. Ясмин завороженно взглянула на переплетение их рук, с восхищением думая о том, что мужчина собирается сделать, услышала шепот у самого уха:       — Ты когда-нибудь удовлетворяла себя?       Если бы не просвещение Каролины, наверное, девушка и не поняла бы, о чем он говорит; она густо покраснела, однако честно отрицательно мотнула головой. Каро почти настаивала на том, чтобы Ясмин попробовала, но то девушка смущалась, то находились другие дела, то кто-нибудь вдруг врывался к ней. В теории она примерно знает, как надо действовать, но проверить это на практике ей еще не удалось.       — Ничего страшного, — мягко произнес Зейн. — Следуй моим рукам.       Мужчина повел руку Ясмин ниже, к резинке трусиков, мягко надавил на сгиб пальцев, как бы показывая, что надо сделать — девушка поддела край белья и в предвкушении ощущений, что прежде ей были незнакомы, коснулась кожи лобка. Зейн, что по-прежнему направлял ее руку, позволил девушке насладиться даже этим чувством, когда его ладонь не касается сокровенного места, а все равно непозволительно близко, поймал ее губы, чтобы вновь сойтись в глубоком поцелуе, поглаживая запястья. Немного выждав, мужчина повел еще дальше, и, хоть пальцы лишь коснулись, только коснулись чувствительной кожи, Ясмин издала тихий стон, отрываясь от его губ и запрокидывая голову ему на плечо.       Подушечки горячих пальцев вдруг тронули клитор, но не остановились — больше спустились, к половым губам, как оказалось, сильно желавших прикосновений и ласки. Мужская рука не стала нарушать этой границы, позволила пальцам Ясмин самим попробовать доставить девушке удовольствие, подготовить ее; если она и была против, желая, чтобы это делал Зейн, все равно не высказала. Чувствуя на своем запястье горячую ладонь, нерешительно, робко коснулась двумя пальцами половых губ, замерла на несколько секунд, позволяя телу привыкнуть к такому действительно странному ощущению, но от мягкого движения на своей руке все же лишь немного ввела пальцы вовнутрь. Тихий стон, соединенный со смешком, рассек тишину в комнате, заставил Ясмин опустить голову, чтобы осторожно посмотреть на то, что делает ее рука… нет, их руки.       Мужчина восходящим движением надавил на тыльную сторону Ясмин, и она послушно провела пальцами вверх, отчего вдруг вздрогнула: ощущение оказалось таким приятным, ни с чем не сравнимым. Это будто бы придало ей больше уверенности, решительности, девушка вновь, уже без указаний Зейна снова ввела пальцы глубже и провела выше, ненавязчиво касаясь клитора, словно добровольно раздражая себя еще больше, вынуждая саму себя не останавливаться ни на миг, продолжать неспешно ласкать себя. Конечно, не будь за спиной мужчины, не будь его горячих пальцах на ее запястье, не будь его ладони на ее груди, что он сжимал в ритм с тем, как Ясмин вводила внутрь себя пальцы, ощущения были бы менее приятны; кажется, любое прикосновение к коже, даже к шее вызовет волну удовольствия, что выйдет из девушки вместе со стоном.       Движения становились резче, быстрее, порывистее, настойчивее, становились громче стоны девушки, то смотрящей на то, что сама делает, то сливаясь с Зейном в поцелуе, все чаще пальцы задерживались на клиторе, совершая приятные круговые движения — Ясмин не уверена, что это уроки Каролины, скорее, ее тело уже понимало, что надо делать для большего удовольствия. И когда ее грудь стала вздыматься больше и быстрее, само тело начало покачиваться в некотором ритме, словно помогая пальцам, в ритме, в котором мужская рука сжимала упругую грудь, другая вдруг скользнула с запястья под нижнее белье, ко влажным пальцам…       И вдруг чувствительная кожа ощутила чье-то другое прикосновение, нежное, осторожное, ласковое, такое ненавязчивое, чтобы словно тело привыкло к такому. Мягко отстранили пальцы девушки, переместили на тыльную сторону горячей ладони, которую Ясмин послушно почти лихорадочно обхватила, смотря вниз с восторгом, с волнением; два пальца мягко ввели вовнутрь, медленно, но девушка простонала даже от этого, смутно понимая, насколько приятнее, когда это делает кто-то другой, кто-то опытный, любящий тебя, желающий тебя.       Зейн действовал увереннее, а вместе с тем нежнее, чем Ясмин, впервые делавшая подобное, и его движения были плавнее, приятнее, отчасти, может, оттого, что девушка уже была внутри влажной, уже было меньше препятствий, но все же из-за опытности мужчины, из-за того, что он чувствовал к Ясмин такое, что она не могла испытывать к себе — эта нежность, желание сделать приятно, желание осчастливить и удовлетворить, желание помочь ей во всем, в чем ей только может понадобится помощь, желание быть с ней одним целым. Ясмин, без ума от чувств, хлещущих ее, зацеловывала его лицо, его шею, свободной рукой гладила его по волосам, по щеке, по плечу, с наслаждением придавливала его губы большим пальцем и оттягивала, смотрела на это завороженно, словно видела какое-то чудо, выгибалась назад, напирая ягодицами на его невероятный твердый бугор, и при этом думала только об одном: «Он мой. Я его. Он мой. Я его…»              Когда вдруг стоны, тягучие, густые, долгие, вдруг стали напоминать вспышки — короткие, громкие, тонкие, — Зейн убрал пальцы, что вызвало разочарованный скулеж, плавно поднял руку вновь на талию, оставляя отчего-то сводящую Ясмин с ума влажную дорожку на коже, опустил на живот другую, до сей поры сжимающую грудь, и вдруг, резко встав с дивана, поднял девушку за талию. Не успела она ничего сказать, спросить, что он делает, взмолиться, чтобы он не вздумал останавливаться, мужчина развернул ее, подчиняющуюся всем его действиям, как тряпичная кукла, к себе и ловко, легко подхватив под коленями, отчего Ясмин на рефлексе схватилась за его плечи, невольно прижалась грудью к его лицу, чтобы сохранить равновесие и не упасть, вдруг куда-то понес.       Тягостные мгновения — и девушка лежит на кровати, смотрит снизу вверх на Зейна, что навис над Ясмин, уперев руки в постель по обе стороны от ее головы, коленями прижавшись к ее бедрам, не пытаясь прятать свое горячее дыхание. Нет в его взгляде ни присущего хищникам голода, нет азарта, какой вспыхивает в кладоискателях при виде древней сокровищницы, нет ничего, что смущало бы или пугало Ясмин. Лишь нежность, тепло, счастье, особенно много счастья: он правда ждал этого очень долго, он рад, что наконец его поискам пришел конец. Вот она, вся его, не подчинена, но желает, чтобы он и только он обладал ею, чтобы она была в его власти, как он находится в ее, любит его беззаветно, несмотря на все противоречия в его характере, на то, что он прячется постоянно от мира, что он чуть не отвергнул ее, потому что правда испугался себя и своих чувств. Она вытерпела все, она добралась до его души сквозь все эти дебри, она нашла ее и оставила себе, обещая беречь ее и ласкать.       Как же он не разглядел ее раньше… Собственная маска оказалась не по размеру, мешала взору, из-за чего он впервые увидел, какая Ясмин прекрасная, только тогда, на Маскараде Цветов, когда не знал ее имени, и только потом, спустя четыре года, смог различить все то, что восхитило его в той незнакомке. Конечно, до признания девушки он ни разу не задумывался, что она может оказаться той, кто был тогда с ним, но теперь он видел все это, наконец она смогла избавить его от слепоты.              — И ты все еще не хочешь меня остановить? — тихо спросил Зейн, мягко, ненавязчиво раздвигая ноги девушки.       Ясмин, улыбнувшись, энергично помотала головой, но тут же нахмурилась, неуверенно, будто задумчиво кивнула. Мужчина остановился, спросил серьезно, с нескрываемой в голосе нежностью:       — Что такое?       Девушка, игриво прищурившись, вытянула руки вперед, коснулась пуговиц на его рубашке, попыталась расстегнуть, но пальцы дрожали и не могли подчиниться ей, постоянно соскальзывая, особенно те два, до сих пор влажные. Зейн не стал смеяться, даже не улыбнулся, чего Ясмин, на самом деле, ждала, потому как, правда, выглядела нелепо; он лишь мягко отстранил ее руки и, выпрямившись, сам принялся расстегивать свою рубашку. Вышло не так быстро и ловко — было видно, как он сам нервничает, — отбросил ее в сторону, куда-то к платью девушки, вновь склонился к ней. Ясмин расплылась в счастливой улыбке, почти безо всякого стыда прижала ладони к его широкой груди, почувствовала быстро бьющееся за ней сердце, произнесла негромко, с трепетом спускаясь ниже по его поджарому телу:       — Я так скучала.                     Разрешение.                     Аккуратно поддел резинку белья, медленно, растягивая удовольствие, еще больше возбуждая их обоих, потянул наверх, с ягодиц на бедра. Ясмин приподнялась, чтобы ему было проще, хотя, на самом деле, она желала лишь того, чтобы он поскорее избавил ее от остатков одежды.       Избавил. Зейн остановился, оттянув ее трусики немного назад, чтобы увидеть, чего он с таким наслаждением касался пару минут назад; его глаза стали еще темнее, зрачок, казалось, заполонил всю радужку, взгляд стал ощутимо тяжелее, стал со сладкой болью давить на грудь, выталкивал из ее горла стоны, которые Ясмин не удавалось контролировать. Не отводя ни на миг взгляда, будто даже не моргая, мужчина схватился за пряжку своего ремня и почти что без проблем расстегнул, потянул брюки вниз, однако не так спешно.       А все равно увиденное поразило девушку: она прижала ладони ко рту, пряча полный удивления выдох, выгнулась назад, чувствуя, как вся становится цвета Фраголино, чем не успела насладиться в полной мере. Мужчина приблизился к ее лицу, ласково поцеловал в щеку, скользнул губами до мочки уха и чуть ими прикусил, игриво оттянул, прошептал:       — Ясмин.       В это было так много вложено: вопрос, все ли в порядке; напоминание, что она может остановить его в любую секунду, если ей некомфортно; просьба взглянуть на него, поверить, что это нормально, нет в этом ничего зазорного, постыдного, неправильного; просьба не бояться и вновь довериться ему. И Ясмин, ласково коснувшись волос на его затылке, наклонила голову и посмотрела.       Все-таки странный вид имеет этот орган, необычный, но девушке не было противно, неуютно, некомфортно, вовсе нет, ни капли отвращения не вызывало это. Мерцала лишь мысль о том, что Каролина так и не рассказала ничего о мужском половом органе, ни слова о его размерах, потому как Ясмин кажется, что он какой-то большой… Норма это или нет? Вместится ли в нее?..       Она вновь посмотрела Зейну в глаза, решительно кивнула, как бы подтверждая, что все в порядке, обняв его шею, примкнув к ней губами, и мужчина, сохраняя свое положение, чтобы чувственной Ясмин не надо было отстраняться, перенес вес тела на одну руку, чтобы второй осторожно, мягко направить свой член. Он коснулся им ее половых губ, и этого было достаточно, чтобы все мысли, все страхи вылетели из головы девушки, чтобы она с глухим стоном, больше напоминающим нетерпеливое хныканье, выгнулась назад, невольно раздвигая ноги еще шире, закрыв в предвкушении бесконечного удовольствия глаза, продолжая обнимать мужчину, прижиматься голой грудью к его.       Наконец плавно, мягко, чуть ли не боязливо он вошел в нее. И тело пронзило еще невиданным прежде ощущением чего-то большого, теплого внутри, чего чужого, а все же родного, любимого. Ясмин не простонала, но громкий выдох, в котором слабо плескалось удивление, слетел с ее губ, и Зейн, словно поймав его, также горячо выдохнул в плечо девушки. Она посмотрела ему в глаза, он — в ее, замерли на несколько прекрасных минут, которые ощущались мгновениями, в которые они впитывали такой взгляд, полный не столько желания, сколько любви, чего так не хватало обоим.       Мягкий толчок, вызвавший тихий стон, вдруг наполнивший всю комнату, эхом оставшийся в темных уголках. Небольно, действительно, небольно, хоть Каролина столько всего рассказала про первые разы, что невольно самого существования секса начнешь бояться.       Но Ясмин не боится: обхватила ногами торс Зейна, больше прогнувшись назад в спине, замерев в сладостном ожидании дальнейшего, спонтанно поцеловав его в ямку ключиц. Он не причинит девушке боли, она уверена, она знает это, он сделает все, только чтобы ей было хорошо, чтобы доставить ей как можно больше удовольствия. И ведь у него это получится.       Второй толчок. Мягкий, но уверенный, решительный.       Срыв чеки.                     Ясмин не могла не представлять, каким будет ее первый раз, особенно после просвещения от Каролины часто думала, при каких обстоятельствах это произойдет, когда, где, как пройдет, сколько будет длиться, понравится ли ей. Страх накатывал, стоило только подумать о сексе: столько всего неприятного может произойти, и по вине партнера, и по твоей вине, и по вине обстоятельств. Девушка была уверена, что все время будет волноваться, совершать глупые ошибки, делать все неправильно, не сможет доставить удовольствие партнеру (естественно, в ее мыслях это неизменно был Зейн, но об этом она долго не хотела признаться даже себе).       А оказалось, что, кроме чувств к этому человеку, в тебе ничего не остается, ты думаешь только о том, какой он прекрасный, как тебе с ним повезло, любуешься им, удивительно преображенным происходящим, тяжело дышащим, напряженным, еле заметно покрасневшим, с покрытым испариной лбом, с которого будто даже сошли возрастные морщины; ты касаешься его лица, его шеи в уповании, страстно целуешь, сжимаешь его плечи, прижимаешь ладони к широкой груди, к напряженному животу, чувствуешь, как ходят мышцы под твоими руками, выгибаешься назад со стоном, который сперва пытаешься прятать ради приличий — стены ведь картонные, — но не можешь сдержаться, стонешь громко, желая, чтобы весь мир слышал, как тебе, нет, как вам хорошо.       И сейчас, чувствуя его внутри, его ладонь на животе, Ясмин понимала, что они постигают не только плотское удовольствие, но и нечто гораздо выше, что-то недоступное им прежде, то, к чему, быть может, бессознательно стремится каждый живой человек, но не каждый может получить.              Неожиданно Зейн, не выходя из девушки, подхватил ее и ловким движением — или это у Ясмин в глазах от удовольствия мутнеет? — поменял их местами, усадил ее на себя. Ясмин растерялась от столь резкого маневра, внимательно смотря в глаза мужчине, склонилась над ним, чувствуя удовольствие от малейшего перемещения члена в ней. Зейн, пустив пальцы в ее кудрявые волосы, убрал их назад от лица, но руку оставил в прежнем положении, даже немного сжал пальцы, потянул от себя, что также оказалось приятным, прошептал: «Счастье мое, сокровище…» Ясмин, теперь остро реагируя на такие ласковые слова, с глухим стоном прогнулась в спине навстречу мужчине, что почти тут же прижался губами к соску левой груди, жадно обхватил. И она сама начала ритмичное движение, опередив Зейна, схватившего бедра девушки, сама, пытаясь неосознанно подражать тому, как он делал это, двигаясь плавно, телом совершая волну, сильнее насаживаясь на его твердый член и утопая в наслаждении. Особенно приятно было от языка, ласкающего алый холмик груди, и громкие выдохи… нет, это уже точно стоны, мужские стоны, низкие, тягучие, возбуждающие Ясмин еще больше, заставляющие двигаться ее несколько быстрее, вводя в себя член еще глубже.       Руки на бедрах помогали ей, и вскоре девушка ощутила, что они опережают ее, вынуждают двигаться еще быстрее, сжимают до боли, до синяков, которые, на самом деле, будут потом приносить Ясмин одно удовольствие. Она упиралась руками в грудь Зейна, тянулась, чтобы сойтись с ним в поцелуе, постоянно прерываемом их стонами, оттого еще более приятном, сама сжимала свою грудь, наверное, не осознавая того, подставляла под губы мужчины, жадно прижимающиеся к ней, ладонями пыталась убрать прилипшие ко лбу волосы, но пот тек по ее телу быстрыми ручьями; то же было и с Зейном, растрепанным, разгоряченным, нестеснительно покрасневшим, запрокидывающим голову с глухим стоном, таким… таким родным…              — З-Зейн… Я… — задохнулась Ясмин, резко отклонившись назад, выгнувшись с прервавшим ее громким стоном.       Жгло, невероятно приятно жгло внизу, от этого девушка двигалась быстрее, сильнее насаживаясь на член, откинув волосы назад, запрокинув голову. Зейн почти сразу после ее слов, обхватив ее талию, снова поменял их местами, навис над ней, вновь начав действовать; только теперь толчки были несколько грубее, быстрее, решительнее, что доводило Ясмин до бесстыдного состояния, когда она уже не замолкала, стонала все громче и громче, сжимая свою грудь вместо мужчины, что сейчас упирался руками в постель, выгибалась в спине. Он довел девушку до того, что она начала стонать его имя, громко, бессовестно, протягивая низкое «зе» с долгим «э» и заканчивая высоким, надорванным «эйн». Это подстегивало Зейна, заставляло двигаться быстрее, буквально вдалбливая девушку в кровать, заставляло стонать ее имя, сладко растягивать «и»; еще никогда Ясмин не был так приятен звук собственного имени.       Когда девушка стала чувствовать, что ее словно что-то пронзает с ничтожно малым интервалом насквозь, отчего сердце билось в сумасшедше быстром ритме, когда она начала задыхаться, мужчина резко вышел из нее, но она не успела этим возмутиться: влажные пальцы надавили на клитор, очень правдоподобно имитируя движение члена в ней. И в комнате, наполненной громким стоном двух имен, жаром их тел, приятным ароматом чего-то еще прежде неизвестного, они, слившись в поцелуе, крепко обняв друг друга, прижавшись телом к телу, одновременно кончили.                                   Зейн упал рядом с Ясмин на кровать, не помедлив не секунды, вновь прижался к ее губам, и они, пускай обессиленные, уставшие, но такие счастливые, продолжали целоваться, отстраняясь, порой могли обойтись лишь ласковым терзанием губ друг друга, порой — страстно переплетали языки — это их ночь, они достигли такого счастья, что теперь могут делать что угодно. Для них бежали секунды, а в не нужной им реальности текли минуты, которых все равно было мало, чтобы абсолютно насытиться друг другом.       Насилу, нехотя они отстранились, закрыв глаза, примкнули лбом ко лбу, переплетя горячие и влажные пальцы, прижавшись оголенными телами, громко, прерывисто дыша.       Сняты все маски.              — Я не сделал больно? — негромко спросил Зейн спустя несколько минут молчания, наполненного горячими вздохами.       Ясмин, не открывая глаз, молча слабо помотала головой, что мужчина должен был ощутить. Хотелось бы засмеяться, сказать, о какой боли может идти речь, когда она чувствует себя такой счастливой, но сил не хватало, да и он наверняка все это понимает. Мужчина в ответ пригладил волосы девушки, убрав от лица и, похоже, взглянув на него, судя по тому, что он немного отстранился и вновь замолчал на добрые две минуты. Затем ласково коснулся тыльной стороной ладони щеки, спросил вкрадчиво:       — Знаешь, что я хочу сказать?       Девушка ухмыльнулась, старательно собирая в себе все силы для ответа. Конечно, Зейн живее ее, все-таки первый раз тут только у одного из них, у другого это минимум сотый. Удивительно, что она не чувствует ничего по этому поводу: ни ревности, ни зависти, ни злости, ни обиды, — ей были безразличны все те, с кем он был до сегодняшнего дня, в эти четыре года. Не то чтобы Ясмин думала, что он взрослый мужчина и имеет право делать все, что хочет, с кем хочет, хотя и это имело место быть; нет страха, что она окажется хуже всех его остальных партнерш (и, возможно, партнеров? кто знает), что он будет думать о ком-то из них, захочет продолжить такую разгульную жизнь. Девушка была уверена в нем, как ни в ком другом, знала, что он теперь всецело принадлежит ей, он только ее и больше ничей, знала, что и он рад этому. Зейн и сам ее никуда не отпустит, никогда не отступит, потому что и девушка теперь принадлежит ему одному.       — Знаю, — произнесла Ясмин; голос был, конечно, севший, чуть хрипловатый, но это не помешало ей его театрально понизить. — «Я поступаю неправильно, Ясмин».       Зейн коротко рассмеялся, с чувством крепче обняв девушку и сильнее прижав к себе, и та довольно устроилась на его груди, обхватив обнаженный еще горячий торс, игриво продолжила, улыбаясь:       — Ты забыл? Ни я не замужем, ни ты не женат. Двухсторонний харам.       — Ясмин, — он попытался сказать с укором, но из-за счастья, его переполняющего, вышло насмешливо.              Вдруг коротко звякнул в брошенном где-то рядом с туалетным столиком клатче телефон девушки. Ясмин собралась было уже это проигнорировать, но Зейн неожиданно решил посмотреть, кто это написал девушке; он нехотя отстранился и одной своей длинной рукой с кряхтением нащупал на полу клатч.       — Зейн, — Ясмин надула губы.       — Подожди, — усмехнулся он, наконец достав розовую раскладушку. — Мне интересно.       — Не будет даже шутки про ревность? — девушка изобразила разочарование.       — Сегодня я не язвительный.        Зейн не передал, на удивление, телефон Ясмин, сам первый посмотрел, что ей пришло, немного отстранив его от себя, чтобы лучше видеть. Девушка легла на его плечо, с любопытством всмотрелась в бледный экран, на котором черными пиксельными буквами писалось:              Каро              Надеюсь, у тебя там все хорошо, солнце. Времени уже прошло достаточно, мы за тебя волнуемся. Душка Зейн ведет себя нормально? Если что-то не так, напиши, не нужно терпеть, если тебе некомфортно! С нетерпением жду подробностей со свидания.              Ясмин осторожно, опасаясь увидеть раздражение или досаду, заглянула в лицо мужчине, который, на ее искреннее удивление, лишь сонно приулыбнувшись, спустя полминуты начал сосредоточенно писать ответ. Девушка не стала выражать протест, с интересом вглядевшись в экран, принялась читать по буквам, появляющимся в строке:       — Каро… милая… я… сегодня… с… Зейном… переспа…       Ясмин не стала заканчивать предложение, коротко ахнув от удивления, насупилась, смущенно воскликнув, попыталась выхватить телефон, но мужчина тут же поднял руку с ним, продолжая печатать одним пальцем и стараясь нажать на кнопку, чтобы отправить. Девушка, порыкивая его имя, затрясла вытянутую руку, заворочала его самого, пихаясь в бока, надавливая на плечи, похлопывая по груди, отчего Зейн, кое-как до этого сдерживающий широкую улыбку, вдруг рассмеялся, запрокинув голову, якобы сжимаясь от «побоев», и, немного опустив руку, позволил Ясмин перехватить свой телефон, тут же сам вновь обнял ее.       — Я не отправил, — тихо сказал он ей на ухо, хотя девушка это и так уже увидела.       — Вот и хорошо, — вздернула она носиком, отбросила телефон куда-то к ногам. — А то пришлось бы объяснять, как такие целомудренные люди вдруг до свадьбы…       Ясмин смолкла, неожиданно для самой себя смутившись, не смея договорить свою мысль, буквально одно-два слова. В голове девушки мелькнула злая мысль, что, оказывается, насаживаться на член мужчины ей было проще, чем говорить об этом; Зейн с невозмутимым выражением лица, видимо, понимая ее смущение, поспешил ей помочь, договорив за нее:       — …Занимаются сексом.       — Да.       Ясмин, напоследок смущенно усмехнувшись, будто сбросила с себя стыдливость, когда посмотрела в лицо мужчины, своего мужчины, своего любимого, правда, будто бы помолодевшего, выглядящего как-то так уютно, так мило, что хотелось его затискать, как котенка, прижать к сердцу и никуда больше не отпускать; посмотрела в излучающие тепло глаза, светящиеся ярче, гораздо ярче, чем тогда, на маскараде, полные счастья, радости, нежности, полные любви.       Девушка пожала плечами, пытаясь принять театральное безразличие, чувствуя несильный огонек волнения в сердце:       — Придется позже. Когда мы решим пожениться.       Теперь это не риск, это доверие души к этому мужчине.       Зейн весело хмыкнул на это, промолчав, мягко прижимая ее голову вновь к своей груди. Шутка, которая обоим очень понравилась, особенно тем, что в ней, как и во всякой шутке, есть доля правды, которая заставит их серьезно задуматься над сказанным немногим позже, когда в голове рассеется туман, что образовало настигнувшее их двоих так неожиданно счастье. А пока можно просто отдохнуть в объятьях друг друга, ни о чем не думая, обнимаясь, прижимаясь оголенными, разгоряченными телами, улыбаясь просто от одного того, что сейчас они вместе.       Они имеют право.                     Маски сброшены теперь навсегда.