Воссоединение

      Молчание. Нет в нем неловкости, недоумения, непонимания, нерешительности, недовольства. Нет у него ничего общего с тем молчанием, когда собралась большая компания из ужасно разносортных людей, до этой встречи никогда друг друга не знавших, не понимающих, что сказать-то, как завести беседу, когда никто не знает, чем увлекаются другие, каких идей придерживаются, что ценят в жизни — велик риск устроить малую ссору, если вдруг, например, найдутся люди абсолютно разных политических взглядов; потому все молчат долго, изредка говоря о том, какая сегодня погода, как их много, и бесстрастно делясь новостями в мире, на которые не реагируют ни положительно, ни отрицательно. Не такое это было молчание, они оба это понимали.       Ясмин знала, как-то знала, что у него просто не находится слов, его красноречие вдруг подвело, с испугом и восхищением затаилось, позволяя мужчине впитать в себя, что он видит. Тяжелый взгляд кажущихся черными в такой тени глаз медленно, но жадно скользил по всему телу, касался оголенных округлых плеч, стекал вниз, по рукам, к пальцам, сгибающим друг друга до характерного хруста, возвращался к шее, к ключицам, на которые легла изящная подвеска, неспешно спускался к пышной груди, кое-как скрытой под ярким платьем, задерживался на соблазнительной ложбинке, уходящей в манящую тень, тянулся к талии, округлому низу живота, хватался за край непозволительно короткой одежды и стекал вниз, по светлым бедрам к тонким лодыжкам, к изящным туфлям, так же медленно поднимался к лицу, обрамленному мелкими темными кудрями, светящимся в темноте рыжим пламенем глазам, к приоткрытым губам, с которых скользят еле слышные вздохи.       Каролина не прогадала. Она знала, как нужно бить.              — Добрый вечер, Ясмин, — наконец произнес Зейн, с усилием задерживая взгляд на глазах девушки. — Ваше платье…       — Вам не нравится? — спросила почти без задней мысли Ясмин, подходя ближе.       Каро, кажется, говорила о том, что подобные вопросы — мат, отправляющий в нокаут удар, то, что обрекает мужчину, которому этот вопрос был задан, на проигрыш при любом раскладе, при любом его ответе.       Зейн хмыкнул, пряча руки в карманах брюк:       — Кажется, я говорил, что могу прислать несколько платьев, в которых вы бы могли пойти.       — Но я отказалась, — улыбнулась Ясмин. — Я помню. Однако вы не ответили на мой вопрос.       Мужчина, немного отойдя, открыл дверцу автомобиля, слегка кивнув в сторону. Девушка, пытаясь шагать как можно менее широко, ловко юркнула в салон, даже, кажется, ничем не посветив прохожим, что при таком платье казалось невозможным. Перед тем, как, к неудовольствию таксиста, громко хлопнуть дверцей, обойти автомобиль сзади и сесть рядом на пассажирское сидение, Зейн обронил короткое, тихое, будто невольное: «Нравится».       До ресторана, расположившегося от пансиона не так уж и далеко, они ехали в полном молчании, которое даже никому не хотелось нарушать, даже таксисту, подзарядившему какое-то бразильское радио со странными песнями. Ясмин порой косилась на Зейна, выглядящего почти так, как он был на «свадьбе» девушки: белая полупрозрачная рубашка привычно расстегнута на две-три пуговицы, отчего из-за ворота были видны острые ключицы и еле выделяющаяся ложбинка, поверх — легкий черный пиджак, который мужчина не потрудился застегнуть; довольно развязно, а все же изысканно, отчасти из-за ужасно дорогих на вид часов, серебряных запонок, идеально уложенных волос, отчасти — из-за самого мужчины, что отчего-то напоминал графа: этот почти грозный разлет густых бровей, вечный взгляд исподлобья, тонкий, изящный нос и плотно сжатые губы.       Ясмин доставляло удовольствие разглядывать его, любоваться им. Но все же она прислушивалась к себе и не находила ничего общего у этого желания смотреть на него и любования произведением искусства. Да, порой девушка думала, до чего же мужчина красивый, а все же не было в ней такого трепета, который люди обычно испытывают, смотря на античные скульптуры Аполлона и Венеры. Для нее Зейн был живым, она знала, что сегодня мужчина отдал предпочтение маске идеального спутника, она знала, что под ней прячется все та же душа, которую он имел неосторожность показать на Маскараде Цветов.       Зейн не был идеальным. И в этом была его идеальность.              Автомобиль неспешно остановился, первым быстро вышел Зейн, наверное, понимая, что непокорная Ясмин наверняка захочет сама выйти из машины, толкнув дверцу и кое-как справившись со своим коротким платьем; открыл ей и протянул руку, о которую девушка с удовольствием оперлась. Пока мужчина расплачивался с таксистом, Ясмин представилась возможность рассмотреть место, куда они приехали.       Ресторан, по крайней мере, снаружи действительно был красивый: светло-охристое здание, с сильно выделяющейся, особенно вечером, вывеской, гласящей о названии заведения. Свет из его панорамных окон лился яркий, но теплый, даже снаружи было видно, от небольших, выглядящих довольно роскошно люстр.       Людей было не так уж и много, все ужасно красивые, мужчины — в классических костюмах, однако не претендующих на то, чтобы так заявиться на какое-нибудь официальное мероприятие, женщины — в платьях разного кроя и цвета, в любом случае выглядящих элитно, стильно. Ясмин и Зейн, несомненно, вписывались, потому как выглядели абсолютно так же; когда хостес вел к их столику, несколько человек заинтересованно обернулись в их сторону, как женщины, так и мужчины; эти красноречивые взгляды смущали девушку, словно она идет голой, и лишь Зейн, локоть которого она сжимала (он настоял на этом), вселял некоторое спокойствие, чувство защищенности и надежности.       Столик был возле окна, выходящего не на дорогу, но на террасу, безлюдную, даже завораживающую этой пустотой. Благодаря ей создавалось странное ощущение, что это место не то что обособлено — кроме него и нет ничего в этом мире, поглощенном мраком, и, несомненно, чувство это было довольно приятным.       Зейн отодвинул для Ясмин стул, чтобы она присела, сам следом сел напротив; быстро к ним подскочил улыбчивый официант, протянул обоим книжки с меню и так же незаметно упорхнул прочь. Девушка пыталась вчитаться в названия блюд, в их описание, состав и способ приготовления, однако буквы плыли перед глазами, не желали складываться в слова, что даже, на удивление, не раздражало.       Сидеть здесь, в этом довольно уютном, но выглядящем по-прежнему элитно месте, за полированным темным столом, напротив мужчины, расслабленно откинувшегося на спинку стула, сосредоточенно вчитывающегося в меню, напротив мужчины, о котором, может быть, незаметно мечтала последние четыре года, который не занимал твои мысли, но прятался глубоко в сердце, слушать тихую лиричную музыку и слабо перебивающие ее веселые голоса людей доставляло странное удовольствие, заставляло улыбаться от какого-то тепла, что вселяли в сердце это место, этот мужчина, эти обстоятельства и плавно толкали в кровь, разливая по всему телу.       — Вы выбрали? — спокойно спросил Зейн, откладывая меню, заглядывая в глаза Ясмин, что будто бы все это время смотрела на него, а не меню читала.       — Нет. Или да. Я… — она неловко усмехнулась. — У меня глаза разбегаются, я не понимаю, чего хочу.       Мужчина вдруг приподнялся с места, перегнулся через их небольшой столик и, оперевшись о почти зеркальную поверхность руками, навис над Ясмин и меню, которое еле заметно трепыхалось в ее вдруг начавших дрожать руках.       — Я выбрал, — его указательный коснулся глянцевой поверхности меню, — Salada Caprese, это, — Ясмин почувствовала, как мужчина перевел на нее взгляд, и сама посмотрела на него снизу вверх, — с рукколой и вялеными помидорами; я ел когда-то давно, мне понравилось. Советую еще, — он вновь взглянул на меню, замотал пальцем, нахмурившись, не находя, видимо, того, что хотел показать, махнул рукой, — советую еще Verao, это тоже салат из креветок, помидоров и жареных ананасов.       — Звучит забавно, — Ясмин попыталась сказать это с легкой ухмылкой, но вышло с придыханием, со слышным в голосе трепетом.       Зейн улыбнулся:       — Есть немного, но, на самом деле, это довольно вкусно. Есть еще Peixe Crocante, это рыба с кунжутом, рукколой и пармезаном. Я не любитель морской живности, но мои знакомые отзывались очень хорошо. Еще рекомендую Frango a Parmegiana, это запеченное филе. Алкоголь закажу я, если вы доверяете мне.       — Я доверяю вам.       Испуганно замерло на мгновение сердце.       Я верю вам. Я верю вам. Я верю вам.       — Надеюсь, это не водка, — неловко усмехнулась Ясмин, думая, что ее слова прозвучали как-то странно.       — Вы не за того человека меня считаете, — ухмыльнулся Зейн, вновь, к разочарованию девушки, присаживаясь.       Сердце вновь пропустило удар.       Снова фраза оттуда. Так жутко, но так естественно, что Ясмин запомнила чуть ли не каждое слово, сказанное ими друг другу, и помнит уже четыре года. Но наплыв таких воспоминаний смущает, сбивает с толку, из-за чего в начавшей проясняться голове девушки вновь густеет каша из невнятных мыслей.       — Малы вы еще для такого, — продолжал он с легкой усмешкой. — Шампанское банально, но от классики отступать не буду — Фраголино.       Ясмин недоуменно выгнула бровь.       — Клубничное шампанское, — терпеливо пояснил Зейн. — Я думаю, вам должно понравиться. Любите клубнику?       Девушка неопределенно кивнула. Ягоду эту она любила, просто сама была растеряна, смущена, сбита с толку происходящим — близостью и расслабленностью Зейна, фразами, этими чувствами, хлещущими ее изнутри, обстановкой ресторана, — хоть настраивала она себя долго на любой ход событий, а все равно оказалась неготовой. Наверное, ей было бы проще, если бы Зейн сперва с ней по паркам походил, у Лукреции с ней подольше бы посидел, а не повез сразу в шикарный ресторан, с подобными которому заведениями Ясмин почти что не имела дела.       — Готовы сделать заказ? — вновь спросил мужчина, как-то странно прищурившись.       — Да… да, наверное.       «Закажу то, что он рекомендовал», — блеснуло в ее голове, когда Зейн властно поднял руку, показывая, что они выбрали.       Сперва мужчина неспешно проговорил официанту свой заказ, перевел взгляд на Ясмин, выглядящую, должно быть, как-то потерянно, неловко, что не стал дожидаться, когда она сама начнет диктовать, а вкрадчивым голосом за нее начал:       — А девушке…       Девушка встрепенулась, вся подобралась и, совсем немного заикаясь, проговорила официанту то, что сама будет: салат Verao и Frango a Parmegiana. Официант с улыбкой кивнул, даже не подав виду, что, может быть, Ясмин выглядит смешно или странно, и упорхнул на кухню. Только он отошел от столика, Зейн немного склонился вперед, негромко спросил:       — Все в порядке?       — А? — девушка вздрогнула. — Ну конечно, — улыбнулась, — что может быть не так?       — Вы как будто мыслями не здесь, — мягко заметил мужчина. — Если вам здесь некомфортно, мы можем уйти. Поверьте, в Рио-де-Жанейро много других ресторанов, это не будет проблемой, если при…       — Нет, мне комфортно здесь, комфортно…              Оказалось тяжело вновь столкнуться с теплым взглядом этих красивых темно-рыжих глаз. Это все утягивает, утягивает, утягивает в бездну воспоминаний, туда, в светлый просторный зал, где наверх уходили мраморные лестницы, где веселились люди, кружились в танце, пили алкоголь, где от жуткой женщины в красном совсем юную девушку спас незнакомец в ярком наряде, утянул ее в танец, а затем в тени, в самом углу зала поцеловал, где впервые его душа кому-то открылась… Ясмин помнит все до мельчайших деталей, и особенно — этот нежный взгляд, который еще никогда прежде не падал на нее, которого не было все следующие четыре года, который вдруг вновь, вновь касается ее; потому опасно росло чувство, что вот-вот прозвучит: «А я говорил, что мы с вами обязательно встретимся». Но вся эта нежность была как бы новой, как в самом начале танца, а не в последний миг до их расставания; странная обида даже еле ощутимо грызла сердце, словно Ясмин идет по второму кругу, когда нужно уже большее, хотя бы поцелуи…       «Нет! Нет-нет-нет, какие еще поцелуи?!» — Она спрятала лицо в волосах, подперев щеку рукой. А все же девушку можно было понять. Это как смотреть заново нудный сериал, зная, в какой конкретно серии случится поцелуй, с нетерпением ждать его, наблюдая за всей скучной предшествующей тому частью. Ведь она уже знает, как он нежен и мягок, как он целуется, какая его может одолеть страсть, а должна делать вид, что впервые познает внимание Зейна… Нет, безусловно, счастье, что он вообще обратил на нее внимание, конечно. Но ведь известно, что человек становится жадным, познав сладость, какой прежде в его жизни не было, хочет больше; так и Ясмин тяготится этими прелюдиями, которые преподнесла ей судьба.       А по-другому никак. Если она кинется на него сейчас с поцелуями, конечно, мужчину это только оттолкнет, они вернутся к той мертвой точки, с которой кое-как совсем недавно сдвинулись. И тогда нужно будет преодолевать третий круг, а это просто невыносимо.       Ясмин трепещет перед Зейном, потому что вновь чувствует его душу, видит, как медленно в нем просыпается то, что так умело пробудила тогда, четыре года назад, таинственная незнакомка; потому что она знает, что Зейн может ее поцеловать, знает, что в итоге он все-таки вновь поцелует ее, но ожидание того, может, и сладостно в некоторой мере, а все же мучительно.       А если…                     — Спасибо, — Зейн кивнул официанту, что принес ведерко с шампанским.       Проворный парень разлил светло-алую жидкость по бокалам, снова поставил бутылку в то положение, в котором принес, улыбнулся, сказал что-то про приятное проведение вечера и ретировался. Мужчина секунд десять смотрел ему вслед, взглянул на алкоголь в своем фужере, хмыкнул:       — От вас взгляд отвести не могут.       Ясмин смущенно прикусила губу, приподняв свой бокал с еле слышно шипящим вином, произнесла как-то неловко, будто желая сказать совсем другое:       — От вас тоже.       Зейн бегло глянул на девушку и тут же отвернулся, посмотрел в зал, чтобы словно удостовериться в словах Ясмин. В голове блеснула заставившая ее застыдиться мысль: «Он смутился?» Конечно, одно дело, когда сам сыплешь комплиментами, другое — когда кто-то на это отзывается; а все же дело будто было в чем-то еще, не только в смущении, словно нечто также волновало его, мешало спокойно смотреть ей в глаза, и Ясмин имела глупую надежду, что Зейн вспоминает, узнает. Девушка корила себя за такие мысли, потому как не может он — он, Зейн, не брезгающий проводить с девушками совсем непродолжительное время, он, все же простивший Ясмин, — продолжать помнить аж спустя четыре года ту незнакомку. Это совсем не в характере мужчины.       О его «любовных» похождениях девушка знает с малых лет, знает, что ее отличает ото всех тех, кто с ним вдруг появлялся — он словно ее добивается, и это длится гораздо дольше недели, которой прежде Зейну было уже много. И та девушка в платке персикового цвета могла, на самом деле, оказаться одной из тех, кто влюбляется в мужчину, но не может надолго удержать его внимание. Ясмин сомневается, что он вообще когда-то кого-то любил (конечно, конечно, это не из-за того, что ей приятнее думать: она — первая, к кому он испытывает серьезные чувства, конечно), уж тем более, это не может коснуться той, кого он знал от силы полчаса. Ясмин могла в него влюбиться — что, собственно, и сделала, — потому как была совсем юна и неопытна, а он стал первым мужчиной, который обратил на нее внимание. Это называется первой любовью, только у обычных детей она случается лет этак в одиннадцать-четырнадцать, Ясмин совсем немного запоздала. А вот мужчине тогда было уже тридцать восемь или тридцать девять, к тому времени он стольких девушек и женщин навидался…       Девушка вдруг с усмешкой вспомнила о Каролине, о том, какой удар она ему нанесла одним своим существованием. Сейчас Ясмин понимает, что даже тогда чувствовала некоторую ревность, наблюдая за их перепалками, думая о том, какие они разные и одновременно одинаковые, что «от ненависти до любви один шаг»… Конечно, при каких-нибудь определенных обстоятельствах это могло привести к союзу, но в нем бы правила не любовь, а манипуляции и подчинение друг друга: оба сильные, оба энергетические вампиры, оба уперты и по-своему коварны; это длилось бы долго, но не так сладко, как воображала себе несчастная Ясмин.       Сейчас они не то чтобы дружат — просто не грызутся, и обоих это устраивает. Устраивает и Ясмин.              — Как вам ресторан в целом? — спросил Зейн, все же взглядывая в глаза девушке.       Ясмин улыбнулась, поднимая наполненный шампанским фужер:       — Шикарно… Мне правда нравится. Спасибо, что… пригласили меня. Я все еще не знаю, чем обязана такой чести, — усмехнулась девушка, пытаясь спрятать лицо за бокалом: оно медленно приближалось своим оттенком к цвету алкоголя. — Но спасибо.       — Почти как тост, — хмыкнул Зейн, приподняв свой фужер.       «Проигнорировал», — одновременно с облегчением и досадой подумала Ясмин, чокнувшись с ним бокалами и сделав осторожный глоток. Сквозь легкую клубничную сладость пробилась алкогольная горечь, заставившая Ясмин поморщиться, однако вкус все же ей понравился — очень необычный, приятный, — что девушка почти тут же вновь улыбнулась.       — Как? — спросил мужчина с усмешкой, отставив свой бокал.       — Интересный вкус… Вы же понимаете, что я впервые пробую алкоголь?       — Кадир меня не просвещал, но я догадывался. Шампанское — легкий алкоголь, особенно Фраголино, так что с вами ничего не случится.       — Я знаю, — Ясмин отвела взгляд. — Но я слышала где-то, те, кто прежде ни капли не выпивали, быстро пьянеют поначалу с непривычки…       Зейн пожал плечами, вновь потягивая шампанское:       — Все индивидуально. Кто-то может опьянеть от одного аромата алкоголя, а кто-то и после двух литров будет трезв как стеклышко.       Кто-то посмотрит на меня и скажет: «Вы такой красивый, господин». А кто-то презрительно плюнет в мою сторону и посчитает, что мне бы найти хорошего стилиста, визажиста и хирурга и тогда стану конфеткой.       Ясмин сжала кулаки под столом. Это Фраголино бьет в виски или очередное за этот вечер воспоминание? Это притянуто, притянуто, притянуто, ничего общего с тем, что он сказал тогда, это притянуто…       — Во всяком случае, — Зейн ухмыльнулся, — я буду следить за вами, контролировать вас, если вдруг что замечу.       — Наверное, не стоит доводить меня до такого… — тихо усмехнулась девушка, так и не сумев договорить свою мысль, потянувшись к своему бокалу, а все же не взяв его.              Мысли о Маскараде Цветов не могли отпустить Ясмин, все это казалось таким странным, что именно сегодня, сейчас и она, и он позволили себе высказываться несколько похожим образом, как тогда, казалось жутким и одновременно, кажется, нужным. Девушка была растеряна, смятена, сбита с толку; в подсознание слишком резко порой врывались какие-то посторонние звуки, голоса окружающих, высокие ноты музыки, заставляя вздрагивать; она то отчаянно искала, за что можно зацепиться взглядом, хваталась за каких-то людей, предметы на столе, буквы в меню, то неотрывно смотрела на мужчину, долго, завороженно, любовалась чертами его лица, о чем он, наверное, и не догадывался; иногда ей хотелось улыбаться, смеяться, острить и веселиться, в такие моменты она даже чувствовала себя ужасно счастливой; иногда же — вскочить, выбежать из этого здания: на нее давило нечто, не имеющее ни формы, ни названия, что-то тяжелое, большое, противное; порой казалось, насколько ясны ее мысли, как она все хорошо понимает, в другое же время — представлялся огромный черный ком, запутанный клубок в ее голове из невнятных, не имеющих никакой конкретики, из ниоткуда взявшихся темных мыслей.       Ясмин посмотрела на свои руки, тонкие запястья, синие вены под кожей, выделяющиеся на тыльной стороне ладоней фаланги, еле заметно дрожащие ледяные пальцы, медленно согнула, разжала, словно проверяя, может ли она шевелить конечностями, опустила руки вновь на стол, со вздохом закрыв глаза. Страшно не чувствовать себя, не слышать голоса разума, благодаря которому Ясмин продолжала что-то говорить, делать, но при этом то не ощущение, что смотришь на все будто со стороны. Все же ее мысли скатались в такой большой клубок, что невозможно выцепить ни одну из них, услышать, понять. Страшно. Сердце чувствует не то чтобы дискомфорт, нет — что-то странное, необычное, ощущает решительность, словно что-то свершается и, видимо, свершается без ведома Ясмин, раз она не понимает, почему же так волнуется этот хрупкий орган, бьется о ребра в невыразимом желании избавиться от из ниоткуда взявшейся несильной, но навязчивой боли, придавившей, как-то тянущей сердце вниз.              Ясмин коснулась изящной ножки фужера, прокрутила его на месте, невидящим взглядом смотря на плескающуюся на его дне алую жидкость, громко выдохнула, когда бокал чуть не опрокинулся, отставила его, продолжая глядеть на налитое в него шампанское, произнесла вдруг негромко, но четко:       — Зейн.       Краем глаза девушка уловила какое-то движение: наверное, мужчина поднял голову.       — Да? — протянул он, судя по голосу, улыбаясь.       Поднять взгляд на его глаза, полные тепла, оказалось невероятно тяжело, но девушка чувствовала, что это необходимо; сердце билось очень тяжело, с болью, отдавая неприятной вибрацией по всей груди. Ясмин рвано выдохнула, пытаясь хоть немного упорядочить мысли, словно это могло помочь ей или вообще остановить ее, проговорила:       — Четыре года назад…       Зейн спустя секунд пять медленно кивнул, как бы показывая, что слушает девушку, в ожидании дальнейшего слова посмотрел в ее глаза. Ясмин впилась ногтями в кожу ладоней, ощущая, как усиливается дрожь в руках, не отрывая взгляда от мужчины, что под ним еле заметно напрягся; каждое слово застревало в горле, не желая звучать, и чем ближе девушка подбиралась к сути, тем труднее было произнести хоть что-нибудь; она делала невероятное усилие над собой.       — На Маскараде Цветов…                            Щелчок, как при проворачивании ключа в тяжеловесном замке.                     В лице почти не изменился, лишь уголки губ немного опустились, при этом как-то нервно еле заметно дернувшись; не появилось ни единой новой морщинки на лбу и у глаз, ни складки на переносице, меж бровей, в районе носа, губы не сжаты, брови не сведены, крылья носа в прежнем положении, не вздуваются; кожа ни побледнела, ни покраснела. Все так, как было за секунду до этих слов, все почти так. Почти, потому что глаза, взглядом впивающиеся в лицо девушки, темные, с еле видной рыжиной, словно покрылись тонким слоем пошедшего многочисленными мелкими трещинами стекла, словно предстал в них дотла сгоревший лес, где с усилием проросли наконец новые деревца и пушком появилась на черной земле трава, где кто-то коварный, злой бросает подожженную спичку, словно в один лишь миг ясное небо заволокли черные грозовые тучи, погрузив все в беспросветный мрак, и пошел от земли неприятный пар.       Это отвратительное понимание, чуть ли не с первой же секунды, набросившиеся на него воспоминания, на которые, оказывается, сердце откликается все так же живо, и эти чувства, что не остались картонкой в памяти, что просто притаились, притихли, заснули, а думалось, померкли до тонкого слоя пыли в этом хрупком органе и просто растворились. Все это пронеслось в глазах, словно это произошло не четыре года, а день-два назад, когда еще живы все сцены в памяти, когда еще помнишь каждую деталь, каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение.       Конечно, он давно не ищет ее, может быть, пытался первые полгода-год, заглядывал в лица прохожих, все искал, искал эти глаза; но Сефер конечен, он решил, что она уехала, что она никогда, на самом деле, не жила в этом городе, что она приезжая, покинула Сефер вместе со своей огромной семьей через день после маскарада, может быть, думая о нем, может, нет. И он смирился. Продолжил сидеть в своем бутике, кататься к Кадиру, проводить с женщинами короткие дни и длинные ночи, видя в раскрасневшихся напряженных лицах ее, но не чувствуя и капли того, что чувствовал тогда. Смог подавить в себе все это, потому что подобное лишь мешает, не дает сосредоточиться, вынуждает обижаться ни за что на дочь лучшего друга, вкладывает в каждое его слово, каждое движение нервозность, раздражительность, досаду.       Похоже, в нем все это жило и продолжает жить. Никогда его душа этого не забывала, с трепетом продолжала ждать момента, когда наконец на улице вдруг пройдет мимо девушка, к которой он тут же обернется, которую догонит, которой внимательно посмотрит в глаза, чтобы и она узнала его; они улыбнутся, скажут, как долго искали друг друга…       А оказалось, что все это время она была рядом.       Девочка, что делала ему подлости разного рода каждый раз, когда он приходил в их дом.       Взбалмошная, непослушная девица, открыто поддерживающая мятежника.       Красивая, умная девушка, искренняя во всем, что делает, не сдающаяся, никогда не падающая духом, готовая на подвиги, на великие свершения.       Ясмин Аль-Азиз.              — Нет…       Зейн мотнул головой, видно, силясь отвести взгляд, а все же не смея, впиваясь в глаза Ясмин в немой мольбе сказать, что это все шутка, глупость или же, наоборот, подтвердить, что это правда, что Ясмин не врет… Девушка видела, он сам не может понять, что испытывает по этому поводу, это свалилось на него как гром среди ясного неба.       Ясмин выдохнула, насильно себя успокаивая, хоть и не особо получалось, произнесла еще тише:       — На Маскараде Цветов… была… я…       Закрыл глаза. До этого могло оказаться, что его опасения напрасны, что сейчас девушка выдаст что-то наподобие: «Вы искали меня», «Вы были там», «Вы отдыхали в последний раз». Не осталось путей отступления. Ясмин призналась, что тогда была она.       Зейн вздохнул, вновь открывая глаза, стараясь выглядеть спокойным, осторожно спросил:       — О чем вы, Ясмин?       — Вы же поняли… — прошептала девушка; пришлось спрятать руки под стол, потому что дрожь в них только усиливалась с каждым мгновением. — Вы тогда были… и познакомились с одной девушкой…       Запутавшийся в себе, в своих чувствах и эмоциях. Ничего не изменилось с того самого дня. Смотрит беспомощно, растерянно, как ребенок слышит от своих злых сверстников, что зубной феи не существует. Что бы ни сказала Ясмин — призналась бы, что пошутила, или продолжила убеждать его в такой правде, — он уже не сможет успокоиться: вновь всколыхнулось все это в его душе, вновь сползла с лица маска, приоткрывая жуткое месиво из убеждений и чувств, нежности, злобы, лицемерия, искренности, счастья, отчаяния, яркого света и тьмы.       Зейн налил рваным движением себе Фраголино, проигнорировав фужер Ясмин, тут же выпил, отодвинул бокал, никак не изменившись в лице.       — Давно вы догадались, что… — его красноречие подводило, он явно не мог подобрать слова, — тогда были со мной?       Ясмин смутилась:       — Я почти с самого начала знала…       Брови мужчины удивленно взметнулись вверх, почти тут же свелись вновь к переносице:       — Позвольте, «почти с самого начала» — это с какого момента?       Ясмин понимала, почему ему было важно это знать, это заставляло ее рдеться еще больше, что мужчина не мог не заметить. Она произнесла негромко, робко:       — Ну… Я случайно открыла глаза, когда мы… — девушка спрятала лицо в ладонях, — когда мы перестали целоваться.       Она не видела в данный момент выражение его лица, но готова была поклясться, что Зейн также не хотел, чтобы Ясмин смотрела на него сейчас. Стыдится? Злится? Смущается? Грустит? Она чувствует всю боль мужчины, потому что сама испытывала подобное, только четыре года назад, когда увидела это лицо без платка.       — Почему же вы молчали четыре года? — сдавленно произнес Зейн. — Почему решились сказать только сейчас?       Ясмин промолчала: ответ на этот вопрос она не знает, нет, не чувствует, ведь в глубине своего сознания затаилась простая истина, которую девушка пока не понимала или не принимала.       — Почему именно сегодня? — продолжал мужчина. — Почему вы не сделали это тогда, когда я зашел в этот чертов кабинет, когда вы еще… заплакали…       Еще одни пазлы сошлись.       — …Или хотя бы на следующий день? Почему?       — Вам это было не нужно, — прошептала Ясмин, не смотря на него.       — А сейчас?              Резко подняла голову, наконец посмотрела вновь ему в глаза.       Зейн порывисто сжал кулаки, почти выдерживая взгляд девушки, но в его лице что-то дернулось: злоба и отчаяние, кажется, за секунду до этого кривившие его, вдруг спали, как по взмаху руки, мелькнул в глазах сильнейший ужас и почти успешно скрылся за бесстрастностью, которую мужчина с ожесточением натягивал на себя. Даже сейчас, даже сейчас прячется, пытается подавить, отчаянно пытается вернуть маску, сброшенную легкой парой слов, злится, что не в силах. Выстроенное спокойствие разрушается, трескается, как стекло, вот-вот упадет полностью, с собой унесет все маски, заставит Зейна вновь открыть свою душу, заставит.       Зачем он произнес это «а сейчас»? Зачем? Он не хотел говорить подобного, видно, как все его существо воспротивилось словам, вылетевшим из его же уст, но сказал. Непонятно, кому он сделал еще хуже: себе, потому как это подняло протест ему самому, или Ясмин, которой словно бы сказали: «Ничего не изменилось».              Мужчина зажмурился, проглатывая все эмоции, вдруг пожелавшие показаться миру, произнес сдавленно:       — Нам лучше отложить этот вечер.       Ясмин с отчаянием вцепилась в край стола; Зейн заметил, как сильно у нее дрожат руки.       — Зейн! Вы не можете!..       Он порывисто встал из-за стола, тут же укорив себя за тот жест, присел обратно, что только ухудшило ситуацию, вытащил из внутреннего кармана пиджака портмоне и бросил на стол не глядя какую-то купюру: за шампанское, — снова встал.       — Теперь я не настроен на приятное проведение вечера, — произнес он спокойно, хотя по лицу пробегали самые разные эмоции. — Я думаю, стоит перенести на понедельник… или пятницу… Там виднее будет.       Ясмин также быстро поднялась, не помня себя от отчаяния, схватила за руку его, уже развернувшегося было к выходу, вцепилась в рукав и даже дернула на себя, останавливая его, не желая терять время на выход из-за стола. Зейн посмотрел на нее чуть ли не в испуге, но тут же подавил в себе и эту эмоцию, нахмурившись и плотно сжав губы.       — Вы убегаете? — прошептала она. — Вы правда убегаете?       — Я не убегаю, — процедил он, видимо, изображая, что единственное, что сбивает его спокойствие — гнев. — Но, должен признать, ваше признание меня потрясло, и вы понимаете, что я не смогу перестать думать об этом, пока буду сидеть с вами.       Зейн посмотрел в сторону, и Ясмин проследила за направлением его взгляда: некоторые в ресторане начали на них оборачиваться, всеми силами пытаясь скрыть, что чьи-то любовные разборки их сильно интересуют, косились не то с подавляемыми улыбками, не то хмуро, не то испуганно, словно они могут начать бить посуду. «А хочется», — призналась самой себе девушка, мучась от такой его бурной реакции на ее признание.       — Давайте, надевайте свою чертову маску вновь, — прошипела она, чтобы только он и никто больше в притихшем ресторане не слышал ее слов.       Зейн с ужасом впивался в лицо Ясмин долгих десять секунд, словно она сказала о чем-то очень личном, о том, что ни в коем случае даже трогать нельзя.       Девушка не понимала, что делает, почему не кидается с извинениями и мольбами остаться на колени перед ним, почему несмотря на хлещущее ее отчаяние говорит такие слова, зная, какую боль они могут ему причинить, впивается в его руку, чуть ли не рвет плотную ткань его пиджака, чувствуя под ногтями мягкую кожу. Все было довольно просто, но эмоции и чувства глушили голос разума: она страстно желает сдернуть с него маску раз и навсегда, чтобы он вышел на эмоции, чтобы перестал, в конце концов, прятаться под спокойствие, перестал скрывать свои эмоции, чтобы вновь подпустил ее к своей душе, как сделал однажды.       Ясмин не понимала. А Зейн понимал. Это его бесило? Раздражало? Печалило? Радовало? Пугало? Она ведь сможет, она коснется его души, рано или поздно, для нее уже нет помех, он добровольно открыл ее Ясмин тогда, четыре года назад, и сердце уже не в силах забыть этого.       Почему же ей оказалась Ясмин, ну почему?                     Зейн промолчал, лишь выдернул из ее ногтей свою руку, нервно одернул пиджак и, кинув на всех посетителей ресторана, почти в открытую пялящихся на них, презрительный взгляд, широкими и быстрыми шагами направился к выходу из заведения. Ясмин открыла рот, задохнувшись от возмущения, вдруг накинувшегося на нее, схватила свой клатч и, бросив небрежный взгляд на остальных, засеменила за мужчиной, помня, что широкие шаги в таком платье ей недоступны.       Зейн, только покинув стены ресторана, резко остановился, порывисто обернулся к Ясмин, чуть не налетевшей на него. Мужчина дернулся, протянув руки, чтобы поймать, но тут же опустил, видно, злясь из-за того, что опять показал свое небезразличие; вынул из кармана брюк телефон, быстро что-то набрав на нем, приложил к уху.       — Я заказываю такси, — счел нужным пояснить. — Довезу вас до пансиона и пое… Алло? Да, здравствуйте…       — Вы не можете так поступать, Зейн! — с нескрываемым отчаянием в голосе произнесла Ясмин, сжимая кулаки. — Вы ведь понимаете, что поступаете некрасиво?       Мужчина, полностью игнорируя девушку, не смотря на нее, называл адрес диспетчеру, будто специально растягивая слова. Ясмин затрясла в воздухе руками:       — Вы поступаете неправильно! Сбегаете со свидания… в смысле, — девушка смутилась, — со встречи… Нет! — нахмурилась тут же, краснея. — Это свидание! Вы сбегаете со свидания! Пытаетесь меня игнорировать, когда вам отнюдь не все равно ни на меня, ни на то, что я говорю! Это почти глупо, Зейн!       — Чудесно, — лениво протянул он, убирая раскладушку от уха. — Через пять минут будет уже тут, нам повезло.       — Нам повезло? — Ясмин нервно усмехнулась. — Что мы быстро разойдемся, да? Так ничего и не решив!       — А что решать, Ясмин?! — Зейн порывисто склонился к ней и тут же, словно одернув самого себя, выпрямился, тяжело вздохнул. — Предлагаю отложить этот разговор хотя бы до завтра.       — Отклоняю предложение! Решим все здесь и сейчас!       — Вы устраиваете сцену на людях, — процедил он.       — Да. Потому что мне — лично мне — плевать, что обо мне подумают! Это вы постоянно печетесь об этом, чтобы надеть нужную маску!       — Ясмин, прекратите! — почти рявкнул он, приблизившись к ее лицу. — Вы… Вы юная максималистка, вы ничего не понимаете.       — Я-то как раз все прекрасно понимаю, — ухмылка лишь на миг скривила губы Ясмин. — Когда я узнала вас настоящим, а потом была вынуждена видеть то, как вы выдавливаете из себя все это, я поняла вас!       — А если на маскараде я притворялся? — прищурился он. — А если я настоящий — такая вот скотина, не уважающая чувства других, лицемерная сволочь?       — После таких ваших слов нет сомнений, что вы притворяетесь большую часть своей жизни, — почти флегматично проговорила Ясмин, горделиво задрав голову.       Зейн эмоционально всплеснул руками, отходя от девушки, так сжимая телефон в руке, что пальцы в сгибах побелели. Давай, выходи на эмоции, давай, избавься от этой маски окончательно.       — Почему это вас так поразило? — Ясмин старалась говорить спокойно. — Что такого во мне, что вы так… неприязненно отреагировали на это?       — Вы не понимаете? — вдруг смешок, сильно напоминающий истерический. — Тогда и не стоит вам это знать.       — Будьте хотя бы раз в жизни искренни! Будьте искренни со мной! На том маскараде вы говорили все, что есть у вас на душе, не молчите и сейчас!       — Вы думаете, такими высказываниями лучше делаете сейчас? — сдавленно проговорил Зейн, так и не поворачиваясь к Ясмин.       — Нет. Я знаю, что вам сейчас хреново. С вами по-другому никак.              Мужчина промолчал, приложив телефон к губам в каких-то тяжелых раздумьях; его взгляд испепелял мрак, поглотивший весь остальной мир, на который Зейн так злился. И на мир, и на Ясмин, и на Маскарад Цветов, и на себя прежде всего, и на свое сердце, и на свою память. Как же это все ненадежно, ужасно, как же ему хотелось, чтобы все это оказалось шуткой.       Так оно, впрочем, и получилось. Только пошутила не Ясмин, а судьба.       Небеса — твари.