Кёст Канерва. Через терни — к звездам.

"Любой человек навсегда прикован к прошлому: как бы далеко и быстро он ни бежал — цепь всегда следует за ним. Однако, ползти по земле крича от тяжести пережитого или взять его в свои руки как бесценные драгоценности — выбор каждого." Дети — это чистый, не омраченный жестокостью мира чистый лист. Он как кусок глины, что обретает правильную форму лишь в руках наставника или родителя.  Им, как правило, приятно видеть, как маленькие дети посредством их трудов из наивных вырастают в послушных и покладистых… Это удобно.  Как обученная собачка на поводке. Как овца на веревке. Таким был Кёст. Маленьким и улыбчивым. Его белесые кудри и светлые глаза вызывали восторг, рассыпанные по щекам веснушки были похожи на звездное небо. Его кроткий нрав заслуживал всех похвал. Словно ангел, подаренный Богом. Идеальный послушник для идеальной церкви.  И вера стала для Кёста всем, как подобает воспитанник. Виды икон, барельефов, церковный хор и другие прихожане наполняли мальчика, как родниковая вода кувшин. Полностью и до краев, не оставляя места ни для чего больше. Он жил верой, а вера жила в нем, и пела голосами мальчиков в белых одеяниях, кое-ми любовался сам Кёст на Рождество. И чем старше он становился, тем глубже погружался в это буйство духовности. Заучивая молитвы и участвуя в праздниках, Кёст чувствовал жизнь на вкус. Распаляясь на десятки дел, он чувствовал себя целым. Из года в год, изо дня в день.   Но порой у судьбы есть свои планы. Те, о которых никто не знает. Те, что часто идут наперекор планам других. Ставит палки в колеса.   И этой самой "палкой" стала маленькая девочка, что однажды появилась на пороге церкви. Такая крохотная под резными сводами храма, круглолицая и белощекая. На дворе стоял январь, от её пальтишка все ещё пахло морозом. Каштановые кудри завивались, пока снежинки на них таяли. Большие синие глаза блистали в свете свечей, пока малютка смотрела на Кёста. Смотрела почти сквозь него, куда-то внутрь, в душу. Таких девочек Канерва никогда не видел, но точно понял, что без неё больше жить не станет. Она была неотъемлемой частью его веры, была ангелом, что сошёл с икон. Лора была сиротой. Кёст не помнит, что точно случилось с её родителями, да и вспомнить никогда не стремился. Главное, что ребенок нашёл спасение здесь, в божьем храме, среди пламя свечей и запаха ладана. Но Лоре нужна была полноценная семья, а Кесту нужна была Лора. Нынче спокойный мальчик будто с цепи сорвался. Как злобная голодная собака, у которой забрали кость. Уговаривая родителей забрать бедняжку, он доводил до истерики всех, включая себя, мать, отца и даже бедного сторожа, который это все слушал. Но ему нужна была Лора. Он нуждался в ней, как в воздухе, как в еде, как в воде и молитве. И когда мать согласилась забрать девочку к себе, Кест наконец-то стал самим собой. Снова стал тихим и послушным. Сново стал псом на поводке. Жизнь шла своим чередом. Дети росли, старший Канерва посвящал все время служению церкви и Лоре, заботясь как о ней, так и о родителях и других детях прихожан. Кёст грезил о спасении собственной души через добро к другим. Любое слово, любая помощь, любое поддержка — все ради волшебного рая, ради покоя. Девушка тоже не оставалась в стороне. Рабочих рук всегда не хватало, особенно женских. Лора помогала с готовкой на кухне, не оставалась в стороне, когда нужно было помочь с уборкой. Она была идеальным примером для подражания, кроме одной маленькой "проблемы": все эти разговоры о грехах и искуплении несуществующей вины были ей чужды. Девушка считала, что не перед кем не виновата, потому что с самого детства только и делала, что выполняла просьбы других. В молитвах к Богу лишь благодарила его, а на исповедях вовсе не появлялась. И чем старше становились невинные дети, тем больше странностей выходило на передний план.  — Почему ты не молишься перед сном?  — Я молюсь, — спокойно ответила девушка, соскребая засохший воск с пола. Её брат нависал над ней не хуже, чем сам батюшка. Хотя Кёст в этой рясе выглядел намного лучше, чем Святой Отец. Или же просто был моложе.  — Но ты не просишь у него прощения! И все вокруг шепчутся, что и в грехах своих не покаешься. Ты ведь и так помогаешь всем нуждающимся, так почему ты не признаешь своей вины? — блондин всплеснул руками и поджал губы. Лора точно знала, что он, в добавок к остальным своим прегрешениям, будет молит о прощении за эту дерзость.  Девушка тяжело вздохнула, плюхнулась попой на старую плитку и подняла глаза на брата: — Потому что я ни в чем не виновата. Я никогда ни воровала, ни врала, ни прелюбодействовала, никого не предавала и, — шатенка пересчитывала все пункты по пальцам, а на последнем показала открытую ладонь Кёсту. — И даже букашки не убила. А ты сейчас, видя, что мне нужна помощь, нотации читаешь. Бери скребок и вставай со мной на колени.  Конечно блондин забогровел от стыда и беспрекословно схватил инструмент в руки, принимаясь за работу. Такой послушный и правильный, что аж тошно становится. Но зато его все взрослые вокруг любят, включая мать с отцом.  — А как же первородный грех? И благодарность?  — Не моя вина, что я появилась на этот свет по грехе, не я же его совершила. И нет, я не буду нести ответственность за чужие действия, — отрезала Лора в ответ на вопрошающий взгляд брата. — И я благодарю Господа. За еду, за хороший день и за чистое небо над головой. И каждый раз я благодарю его за то, что он привел меня сюда.  И этот разговор посеял сомнение в юной голове. А ведь и правда, за что Кёсту извинятся? Он также, как и Лора помогает всем нуждающимся. Так чем они отличаются друг от друга? За что её гоняют и косятся? За то, что у неё своя голова на плечах? Тогда какое им до этого дело, если это не их головы и не их мысли? Но чем быстрее шло время, тем больше вопросов становилось. И даже люди начали без объяснений пропадать. Молодые девушки и юноши ходили забитые и почти не покидали стен Церкви. Обычные службы и даже праздники больше не приносили так много радости. Её заменяла гнетущая тишина… Кест всё сильней отдалялся от родителей, но вера и церковь оставалась его домом. Вместилищем его души с облупленной штукатуркой на стенах. Да вот только душа эта с каждым днем наполнялась сомнениями. Вера начала выплескиваться наружу, освобождая место чему-то инородному. Время от времени, поздней ночью, парень выдел в окнах людей, идущих на кладбище. Всегда в черных балахонах, что-то несущие во тьме… Иногда к нему приходили побитые дети. О инородных ранах они всегда молчали, но меньше ни детей, ни ран не становилось. А сам Святой Отец все больше и больше времени проводил со своим лучшим послушником. Разговоры о грехах, об их искуплении, о жертвах, что мы приносим каждый день во имя Господа. Это все было ужасно странным. Будто ему что-то не договаривают. Готовят к чему-то страшному. Но разве могут быть в храме божьем боль, сомнения, или… секреты? По крайней мере, от Кеста, самого преданного мальчика. Самого верного пса.   Но потом Канерва понял, что все это бред. Что нет ни бога, ни рая, ни святых. Нет ни у кого здесь шанса на спасения.    На его глазах Лору, его маленькую Лору забили насмерть. В рваном платье, заплаканная, она молила о пощаде, говорила, что они не могут поступить так с ней. Синие глаза, как и синяки, что расплывались по её коже, наливались слезами. Тонкая ладонь сжима золотой крестик на шее. Кажется, он даже слышал, как хрустят её кости… одна за другой, словно набат под протяжный крик. Оне не сделала ничего плохого. Вообще ничего. Она была не хуже самого Кёста.  А Кеста просто держали… Этот ублюдок в расшитой золотом рясе стоял перед ним и уверял, что это все по воле божьей. Что это та самая жертва, что каждый грешник должен понести наказание. Но за что? Какое наказание может искупится лишь смертью?  Мальчик верил, всю жизнь верил, что все мы спасемся, если будем хорошо молится и держать свое тело и душу в чистоте, а сейчас перед его глазами люди марают руки в крови безгрешной, невиновной ни в чем девчонки. И если бы на небесах и в правду был Бог, то этого бы не случилось. Не здесь. Не в храме. Не под взглядом икон.  Лору закопали на заднем дворе, под какой-то замерзшей березой, без отпеваний или гроба. Её маленькое тело засыпали грязью, пачкая её измазанные в крови каштановые волосы и лицо. Кест смотрел на это из собственного окна, когда в его комнату зашла мать. Его мутило. Ужас пережитого все ещё был свеж. Он видел, как убили человека, его ангела воплоти. Её забили голыми руками… Вошедшая женщина сутулилась, а зубы её кажется уже давно сгнили. И этот человек подарил ему жизнь. И этот человек поклялся заботиться о его маленькой Лоре. Парню не хотелось даже смотреть на неё. Его вообще ни на чмо смотреть не хотелось.  — Сынок, ну не злись, — начала тянуть женщина, ближе подходя к нему со спины. За ней тянулся неприятный шлейф чего-то горелого. — Это должно было случиться, ты же знаешь. Лора была грешницей, её покарал сам Господь… "Прошу, не надо…" — взмолился парень. Но кого он просил? Никто не помог Лоре избежать такой участи, так кто поможет ему? Взгляд невольно упал на стол, а после и на лежащий на нем нож для бритья. Все, что осталось от Лоры, её маленький подарок. Тонкие, словно паучьи лапы пальцы легли на плечи Кеста. В уши заполз мерзкий шепот. — Не злись, ты же знаешь, мама хотела как лучше…   Как лучше?… Кому лучше?   Блондин оторвал взгляд от непримечательной могилки, разворачиваясь к этой дрянной старухе. Знает ли она, как он любовался её глазами в солнечных лучах? Знает ли, как ему нравилось заплетать её волосы? Знает ли, как Кёст искал ее на службе взглядом, чтобы уберечь от осуждающих взглядом. Да что она вообще знает?! — Ты позволила им убить её. Ты своими же руками забила Лорану до смерти, — блондин наступал на маленькую старушку, в глазах которой читалась злость и… страх. Где-то под ногой, в гробовой тишине комнаты что-то хруснуло. — Она ни в чем не виновата. Она была святой для меня. А ты убила её! Ты не достойна никакой любви. Ты не достойна прощения. Ты мне больше не мать.    Больше Кеста ничего не держало в этой чертовой обители. Его единственный Бог, осязаемый и светлый, был избит до смерти церковниками… Людьми, что так лицемерно рассуждают о спасении. И что теперь ему делать? Пожитков у него было не много: нож-бритва, спички, книжка с молитвами пара страниц которой было вырвано, да и паспорт. Парень помнит лишь быстрый нервный сбор вещей и старый рюкзак в руках. На часах 12 ночи. Каждая минута, что Кёст оставался здесь, выводила его из себя. Ещё чуть-чуть и он подожжет батюшку прямо у него в кровати… Последнее, что он увидел, были высокие двери Церкви. И это место святости? Дом Божий? Никто не обращает внимание на детей, покрытых синяками и на вчерашних друзей, что сегодня пропали без вести. Парень подумал, а как бы сейчас на него посмотрел Святой Отец? Вероятно, старикашка в церковной рясе пялил бы на него через весь храм, выпиливая в сознании тот образ, от которого всегда стоит идти в обратную сторону. Именно это Кест и сделал. Повернутся к Богу спиной и быстро пошёл вперед. Эта тварь больше не заслуживает его преданности. Кест знал, от чего ему стоит бежать, но куда? У него больше не было ни дома, ни друзей, даже семьи. Кусочек его души была похоронена в сырой земле, а бывшие мать с отцом остались позади,  в прогнившей секте. Парень застал себя, идущим вдоль большой дороги, пока в ночи мелькали огни города. Светать ещё не начало… это хорошо. Холодный ветерок забежал за воротник, ладони уже занемели. И тут в голову пришла кое-какая идея. Отойдя от дороги, Кёст достал книгу в кожаной обложке и с упоением начал вырывать страницу за страницей. Одна, две, десять… сложив их в маленькую кучку, парень достал спички, чиркнул одну и… поджёг эти молитвы. Старая бумага быстро тлела, согревая замерзшие ладони. Если вера не греет душу, то она согреет хотя бы его грешное тело…   И тогда закончилась одна жизнь и началась другая. Сгорел дотла старый Бог и появилась… надежда. В середине следующего дня парень уже сидел возле кабинете, пока вокруг ходили люди с нашивками на куртках. Кёст уже и не вспомнит тот день… но тот мелкий тип въелся в его память. Парень помнил его темно-коричневые волосы, которые золотились на солнце, и загорелую кожу… а ещё он улыбался во все 32 зуба. Да так вылизано, что хотелось их выбить. Посмотреть, как они разлетаются по холодному кафелю. Кажется его звали Джаспер. И когда он повернулся к голодному и уставшему Кёсту он… растянул губы в мягкой улыбке и кивнул. Чего это он? Такой добрый, солнечный, улыбается ещё. Словно… он был вылизанным пример хорошего мальчика. Кёст что, и в правду был таким же? Противный и странный тип.  Очень странный. Пока Канерва ждал хоть какого-то ответа от взрослых вокруг, этот болван ткнул его… шоколадкой. С таким озабоченным лицом, будто ему не все равно. — Возьми, мама сказала, что тебя нашли спящим на лавке. Ты наверное голодный, — проговорил тот, пошуршав сладостью перед ним. Фиолетовая обертка сверкнула на солнце. — Не буду я ничего у тебя брать. И зачем ты вообще это делаешь?  Джаспер переменился в лице. Насупил ноздри, нахмурил брови. Кёсту показалось, что он сейчас даст ему в нос, как некоторые бесхозные мальчуганы. Но вместо этого тот лишь ответил ему: — Потому что ты голоден. И я могу и хочу помочь тебе. Разве не это называется добротой?      Да, и в правду. Это и была доброта. Бескорыстная, честная. И ничего связанного с искуплением грехов. Просто… шоколадка. Кёст переминал её в руках, сидя с мисс Калински и Джаспером за одним столом. Запах сочной курицы бил в нос, пока мальчик раскладывал вилки по столу. Кёста Канерву пристроили в такую небольшую, но крепкую семью. Глава семьи — Амалия, — сама работала в центре, в который попал блондин, и спокойно взяла его к себе. И сейчас Кёст сидел на стуле, свесив ноги, в домашней одежде и перед тарелкой с едой. И вот, все сели и… сразу стали есть. Никакой молитвы и благодарности Господу. Джас первый засунул кусок себе в рот и начал загребать рис следом.  — Кёст, ты чего не ешь? — окликнула мальчика женщина, чьей копией и был Джас. — А? — Курица. Ты не ешь курицу? А рис? Чем тебя вообще кормили? — тут же влез в разговор Джаспер, только-только проглотив то, что засунул себе в рот. — Нет… я все ем. — пробубнил блондин и взял вилку в руку. Железные зубцы накололи кусок мяса и Кёст быстро засунул его в рот. Это было… странно. Вторая странность за последнее время. Сначала он почувствовал что-то сладкое и не понял, что с его едой, потом он почувствовал само мяса, а затем и вовсе встал в ступор, заев это рисом. Все это имело вкус. Не простая постная каша, а… курица с рисом. Мальчишка начал жадно есть, чем вызвал смех главы семьи. Именно тогда он почувствовал вкус жизни. Она была сочной и горячей.     Через пару месяцев, лежа поздним вечером на кровати, блондину стало совсем неспокойно. Желудок был полон, одет он был тепло. Но Джаспер ещё не вернулся домой с прогулки, а Амалия уже приготовилась ко сну. А ему что делать? И вдруг сейчас происходит что-то ужасное, а он лежит здесь и пялит в потолок. Бездействие тоже действие, и Кёсту оно не нравится. Оно приводило его в ужас. Он чувствует слабость. Свою слабость. Словно он опять в той чертовой Церкви и смотрит на покалеченных детей. Нет, так не может продолжаться, он сейчас же пойдет и убедится, что все хорошо, иначе он сойдет с ума. Блондин встал, засунул свой нож в карман и быстро выскользнул в коридор. Черт его тогда попугал схватить эту железяку, парень и сам не знал, зачем он ему. На вопрос "Кёст, а ты куда на ночь глядя?", юноша ответил каким-то смятым "за Джасом." и вышел на улицу. Холодный воздух проник под куртку. Знакомое чувство, от которого ноги понесли его куда-то в бок. Оттуда обычно двигался этот принц с довольной улыбкой рассматривая вывески на другой стороне улицы. Магазин овощей, закрывающаяся забегаловка, приют с бесхозными собаками. Всегда, в одно и тоже время, с одной и той же улыбкой. Но не сегодня. Не в свете уличный фонарей. Блондин насупился. Ему это не нравилось. Не нравилось, когда что-то идет не так. Не нравилось, когда он сам об этом не знал. Что было дальше он помнил смутно. Помнит только нож в руке, уговоры Джаса, что все хорошо, его разбитое лицо и пару бугаев, что забили его в угол. И боль. Как горячая струя лилась по его щеке и носу, а после и по губам, окропляя их кровью. Амалия была в ужасе, когда увидела его. Продольный разрез от одной щеки к противоположной скуле. И ради чего? Кёст чуть не остался без глаза ради Джаспера и лично устроил поножовщину. А тот отделался фингалом, ушибленными ребрами и синяками. Но Кёст не чувствовал ненависть и негодование, не чувствовал вину. Он чувствовал гордость за себя. Это было странно. Такое страшное решение сделать кому-то больно и совершенно бескорыстное желание спасти другого человека. Но лицо все равно жалко… — Зачем ты это сделал? — спросил Джас, лежа на соседней кровати. — М? — Зачем ты полез в драку? И зачем вообще вышел из дома? Ещё и нож этот взял. Ты же не знал, что что-то случилось. Кёст поджал губы и отвернулся к стене. Лицо всё ещё болело. — Потому что так сердце подсказало…     Время шло, и в след за всеми странностями, что были до этого, прибавилось и чувство вины. Не то, что навязывали в той дыре под прикрытием "веры", а самое натуральное и оправданное. Парень чувствовал себе бездельником. Джаспер проводил весь день то в колледже, то с друзьями, а Амалия на работе. Да, Кёст занимался делами по дому, готовил и ходил за продуктами. Но этим же занимался и Джас, а Амалия по вечерам готовила ужин. Кёсту тоже нужен был неотъемлемый вклад в общество, хоть и такое маленькое, как его семья. И он вернулся туда, откуда начинал. В центр социальной помощи, куда его притащили, как уличного котенка. Там свободные руки были нужны всегда, да ещё за свой труд можно было что-то получить. Не бескорыстная конечно помощь, но работа должна быть работой, а не каторгой за простое спасибо и искупление. Первый рабочий день, нашивка на грудь и какое-то плевое дело с бумажками. Ничего сложного, просто волокита. Но это была работа, нужное и оплачиваемое дело. К 9 утра в центре, а в 5 уже дома. И так пару дней подряд.  Амалия была удивлена тяге Кёста заняться делом. Конечно, это было вполне оправдано. Если ты каждый день работаешь на благо общества, то это и в привычку войдет. А Джаспер лишь одарил его одной из своих улыбок и пригласил его прогуляться вечерком. Чего это он? Нет, они гуляли раньше, проводили время вместе, как все парни в их возрасте. Но так прямо… Ладно, без разницы. Что может произойти?  Они шли вдоль низеньких домов, к пустырю, позвякивая пустыми бутылками в пакетах. В последнее время Джас начал собирать всякий мусор и складировать его под кроватью. Свинство и безобразие. Но прямо сейчас они несли их подальше от дома. Только зачем на пустырь? Почему нельзя было выкинуть их в ближайшую мусорку? Ладно, черт с ним, Джас всегда отличался легкой отшибленностью, Кёст так удивляется, словно ещё не успел к этому прикипеть. И вот они дошли. Выжженная трава и какие-то бетонные блоки. И ни одного мусорного бака… Шатен тут же схватил пакет Кеста и принялся расставлять бутылки на куски бетона и арматуры. — Да что ты хочешь сделать? Я совсем не пойму, ты притащил меня сюда после работы, не пошёл с друзьями, да ещё и бутылки расставляешь. У тебя не горячка случаем? — Канерва насупился, с нарастающим раздражением наблюдая за братом. Снова он ничего не понимает.  Но тут Джаспер остановился и повернулся к нему, словно это у блондина тут шарики за ролики заехали. — Ты тоже мой друг. Самый лучший и близкий. И имей терпение, я хочу расставить их поинтереснее, тебе понравится. Понравится? Интересно, с чего это Кесту понравится расставленный в хаотичном порядке мусор. Это даже на артхаус не похоже даже отдаленно. Но тут Джас наконец закончил и подбежал к Канерве с горящими глазами. И его фирменной улыбкой. Такой же он одаривал каждый раз, как собирал напакостничать. Опять что-то затеял… В ту же секунду Джаспер выловил что-то из-за пазухи. Когда рука выскользнула из под куртки, то солнечный свет блеснул на металлическом корпусе пистолета. Глаза блондина расширились от удивления и страха. Кёст видел оружие только в фильмах и никогда настолько близко. — Откуда у тебя пистолет? Ты что, украл его?! — Что? Нет, — удивился Джаспер и тоже посмотрел на пистолет, словно видел его впервые. — Это от моего отца, подарок. Clock-17, причем с гравировкой. Смотри, вот, — шатен провел пальцем по красиво выведенным буквам, что-то на латыне. Канерва в целом был не селен в языках, и что там было конкретно написано – сказать сложно. — Папа учил стрелять из него, когда ещё был жив.  И тут Кест понял, для чего нужны были эти бутылки. — А от меня ты чего хочешь? Чтобы я посмотрел, как ты виртуозно стекло бьешь? Джаспер усмехнулся и слегка повернул голову. Ускользающее солнце лизнуло его волосы, окропив их золотом.  — Почему это только смотреть? Я собираюсь и тебя научить стрелять из него.  — Не буду я-.. Не успел Кёст закончить, как прогремел первый выстрел. От такой неожиданности, парень схватился на уши и посмотрел на бутылки. Ни одна не упала. Промах! Джас пробубнил что-то по типу "да чтож такое" и выстрелил снова. Опять промах. И это он собирался научить Кёста стрелять? Да он и сам бездарь- Бах! И тут бутылка разлетелась на осколки. — Зачем мне учится стрелять?! — завопил блондин и получил… нет, не по лицу, а пистолет в ладонь. Тот оказался намного тяжелее, чем он ожидал. Таким же тяжелым, как и грехи людей, которые способны поубивать друг друга. — Я ни за что не выстрелю из него. — Ты и не будешь стрелять, — и снова эта мягкая улыбка на смуглом лице. — Я сделаю это за тебя. Позолоченная макушка скрылась где-то за спиной, пока сам Джаспер разворачивал Кёста к бутылкам. Зачем ему это вообще? Что, заняться нечем кроме как стрельбы из этой пушки? Ладони переместились на тонкие запястья и сложили руки Кёста на рукояти. Это ужасно и странно, вот так держать этот пистолет в руках. Чужой палец взвел курок, пока голубые глаза смотрели на цель. — Главное — не бойся. Есть только ты, спусковой крючок и цель, ничего больше. Никакого страха, Кёст, выдохни… — горячий шёпот обжёг ухо. Джаспер держал его запястья, направляя трясущиеся руки. И Кёст выдохнул. Парень неуверенно нажал на курок и раздался выстрел! Пуля полетела вперед, прошла бутылку по касательной и скрылась где-то в высокой траве. Блондина всего передернуло, когда Джас отпустил его. Запах пороха пробил его также, как и звук выстрела, как адреналиновый жар, пробежавший по коже. — Ты как? — Я…? — парень на секунду потерял дар речи. Он еще не понял… прямо сейчас в его руке был пистолет, он нажал на курок, почти попав в бутылку. Он почувствовал силу. Ту, которой он мог пользоваться. Что убудет от той бутылки? Да ничего, ей и так было суждено превратится в мусор, а вот Кёст наконец-то смог сделать хоть что-то, что требует смелости. — Нормально, — все, на что у Кеста хватило духу промямлить. — Не испугался? Будешь еще стрелять? — уточнил Джас, заглядывая в бледное лицо и так совсем не румяного Кёста. — Да. Буду. Простой и короткий ответ. Блондин взвел курок пистолета и уже сам поднял оружие. На этот раз выстрел дался легче, но сказать, что Кёст промахнулся — ничего не сказать. Пуля улетела куда-то в бок. Но ему хотелось попробовать ещё раз. Азарт начал распускаться в груди, как роза на майском солнце. Снова взвел курок, но на этот раз прицелился с помощью Джаспера. Иии…. Третий выстрел! Бутылка разлетелась на осколки под аккомпанемент громкого "бах!" в воздухе. — Вот, уже знаешь, как стрелять. Нужно же уметь пользоваться собственным пистолетом. И глушитель надо найти, иначе весь район перепугаем. — "Собственным"? Что ты имеешь ввиду? Он же твой, подарок от папы, — Кёст осмотрел железный ствол, протягивая его шатену. Тот лишь взял ладонь блондина и положил сверху на пистолет. — Да, это подарок, мой подарок тебе. И я хочу, что ты научился искусно им пользоваться, — четко проговорил Джас, что Кёст даже не посмел ему возразить. Шатен довольно улыбнулся и потрепал белесую макушку. — А теперь давай продолжим, пуль ещё три коробки, а бутылки сами себя не разобьют.    Летнее солнце жгло лицо и волосы. Сидя на кресле, Кёст умиротворенно прикрыл глаза. В кабинете на полную работал кондиционер, но мысль раздеться к чертовой матери голову не покидала. Погода не щадит даже работников социальной помощи. За почти 2 года парень пристроил столько беспризорников, побывал в стольких страшных местах и помог стольким людям, что не хватить и целой книги. Да, автобиография у него была бы насыщенная, тут не поспоришь.  Глубокий вдох. Блондин открыл глаза, прокрутился на кресле и глянул на стол. Папки аккуратно сложены, все подписано, ни одной пылинки. И телефон с наушниками. Наконец-то у Кёста хватило накоплений на новый мобильник. А наушники ему даром отдали. Старые, уже потертые, зато хорошо работают и никому не нужны, кроме него самого. Жизнь налаживается. Парень поднялся на ноги и пойти тут же плюхнулся назад. В глаза побежали искры, а изо рта вырвались ругательства. Кабинет был пуст, все ушли на обед и вернуться не скоро, но сил встать это не прибавило. Наоборот, Кёст боролся к головокружением и мотался между тем, чтобы остаться здесь, в тишине, или пойти покурить. И парень поддался искушению. Табак выиграл этот бой, но не эту войну, когда-нибудь он бросит эту затею. Выходя из чайной на углу, со стаканом какой-то бурды, парень не мог найти зажигалку. Сигарета уже заждалась. Фильтр начал размокать в губах, а огонька не находилось.  — Да твою мать, что ж такое…  Кёст отставил свой "чай" на свободный столик и начал вываливать содержимое сумки на стол. Ни зажигалки, ни спичек. И он считает себя курящим человеком? Даже огоньку не найдется. Хотя нет, нашлось. Чья-то протянутая рука помощи любезно подпалила край сигареты, отчего Кёст даже сначала растерялся, вылупившись на своего спасителя. — А я все маме расскажу.  Джаст. Этот паршивец вложил зажигалку в руку блондина и повернулся к отставленному стакану. Запах не придал ему уверенности в том, что это можно пить, но Джасперу это помешало несильно. Пока Кёст перебирал у себя в голове ответы по типу "А я тоже много чего могу рассказать", "Ой, да иди ты к черту", "Что ты тут вообще забыл?", шатен сделал глоток и поморщился. — Что это? Тебе в кружку тряпку выжали? — Это мой чай за пол цены, — Кёст нарочито выдохнул дым прямо в смуглое лицо, выражая высшую степень своего недовольства, на что Джаспер просто отмахнулся. Кажется ему не было дела ни до курения, ни до какой-то жижи в стакане.  — Пойдем, я покормлю тебя. — Зачем? И что ты вообще тут делаешь? У тебя по расписанию… — взгляд упал на наручные часы. — Вторая пара идет, а ты прохлаждаешься. Из тебя такими темпами выйдет никудышный юрист, ты экзамены завалишь.  — Я пришёл, чтобы поймать тебя на перерыве и сходить поесть. Ты из офиса не вылезаешь, не ешь и куришь. Так что добивай эту бедную сигареты, бери с собой свой "чай" и не ерничай. — А пары?  — А пары, друг мой, подождут. Будь сейчас Кёст в той церкви, никогда бы не подумал, что жизнь повернется так. Стоя напротив Джаспера, он смотрел на него так же, как на Батюшку когда-то в детстве, с удивлением и восторгом, перемешанным со смущением. Однако Джас был честным и добрым, взбалмошным, наивным и светлым, а еще странным. Прогулять пару только чтобы пойти поесть вместе, доброта себе в убыток. "Вот кто должен был подавать пример людям. Ну икона добродетеля", — пробубнил парень, пиля удаляющийся по улице затылок.      Но жизнь — это не вечный свет и радость. Она, как и все вокруг, циклична. И после радости всегда прийдет горе. Амалия заболела. Её кожа побледнела, волосы из толстой шоколадной косы превратились в пару ломких прядей. Всё хуже и хуже с каждым днем. А Джаспер с Кёстом даже ей помочь не могут. Сначала парни дежурили по одному: Кёст на работе в центре, переехав в её кабинет, Джаспер дома, отложив все планы. Но сдались ли Амалии их озабоченные и взволнованные взгляды? Её сыновья бегают с ней, как с фарфоровой вазой, что в любой момент могла упасть, разбившись на осколки. Все катилось к чертям и никак не хотелось останавливаться, только набирая обороты. Кёсту это не нравилось. Не нравилось чувствовать свое бессилие. Но теперь его никто не держал, как тогда, в церкви, когда умирала Лора. Сама жизнь заставляет его проживать эту слабость сново и сново. Чтобы он не делал — смысла от этого нет. Всё, что осталось — это смирение. Тяжелое, грызущее где-то за грудиной, тянущее вниз. Джас чувствовал тоже самое. Блондин никогда не видел его таким хмурым и озадаченным. И молчаливым. Порой Кёсту казалось, что отпущенный ему лимит терпения давно кончился, а слова и чувства - нет. Он винил себя за болтливость и попытки унять горе брата. Он говорил слишком много, но делал слишком мало. А Джасперу, кажется, от его стараний было ни горячо ни холодно. И от этого становилось ещё хуже.  Затем Амалию перевели в больницу. Капельницы, белая плитка и холод. В воздухе этого отделения всегда витал странный запах. Сначала Кёст списывал все на лекарства и моющее средства, потом на собственную усталость и напряженность. Но после нашлось нужное описание. Это запах смерти и безысходности. Всем пациентам здесь не было суждено вернуться к обычной жизни, не суждено было оказаться дома, погладить любимого кота или поужинать с семьей. Всех их поджидала смерть. Смерть с сладковатым запахом спирта. Мама лежала на белой покрывале, с все такой же присущей ей мягкостью смотря на Кёста. Свет (здесь он был холоднее, чем на улице) играл в её светлых глазах. Они оставались такими же живыми, словно ничего и не происходило вовсе. Блондин отвел взгляд, заканчивая чистить яблоко ножом и деля его на дольки.  — Кёст, чего ты так хмуришься? — спросила мальчишку угасающая женщина. — Я? Я не хмурюсь, всё хорошо. И с тобой все будет хорошо. И Джаспер почти закончил писать диплом, он усердно трудится, — слишком сбивчиво, отчего Канерве захотелось ударить себя по лбу и откусить язык. Он все делает только хуже! — Я всегда знала, что Джаспер трудолюбивый мальчик. И ты тоже… вы оба справитесь. От долгого молчания казалось, что в комнате стало ещё холодней. Кёст не хотел справляться. Ему нужно было помочь Амалии почувствовать себя лучше, чем есть на самом деле, помочь Джасперу пережить этот ужасный опыт. Убедить всех, что все лучше, чем кажется. Заглушить тот ужас, что творится у него в голове. Пусть лучше он поможет другим, чем позволит себе утонуть в печали и безысходности. — От этого умер мой отец, когда мне было 12, — тихо проговорил Джаспер, когда они сидели на лавочки у дома. — Эта болячка не лечится и, возможно, когда прийдет время, я тоже умру как они.  — Это не так, Амалия ещё жива, а-а пока человек жив все можно изменить…  На последних словах Кёст потух и сам. Как же бредово это звучит. Уже ничего не исправить. — Кёст. — М. — У тебя… когда-нибудь умирали близкие? Ответ долго ждать не пришлось.  — Да. Лёжа в кроватях, братья знали, что лучше не будет. Мама не поправится, ей осталось совсем недолго. И она, и Джаспер, и Кёст с врачами знали это. Её дни сочтены и проведет она их в больничной палате, среди таких же смертников. Парни молчали. Кёст отвернулся к стенке, стараясь дышать тихо, не прерывая ночной тишины. Казалось, если он сейчас двинется, все накопившееся напряжение обвалится ему на голову, как огромное бетонное здание. Раздавит его в кровавую лужу. Звон в ушас нарастал. В какой-то момент Джаспер тихо поднялся со своей кровати и спокойно пошёл на кухню. Блондин не шевельнулся надеясь, что хорошо притворяется спящим. Шум воды, скрип дивана и шуршание подушек. Джас не вернулся обратно. Он остался на кухне. Ночную тишину разрезал тихий всхлип. Затем хлюпание носа и опять тишина. И так ещё пару раз. Джаспер дышал тяжело и Кёст знал, как сейчас выглядит его лицо: красное, нос насуплен, а губы поджаты. Горячие слезы котились по щекам.  Боже правый, да что за ты так со мной? Блондин крепко зажмурил глаза и, вытащив подушку из-под головы, заткнул ей уши. Это всё сводит его с ума. Эта тишина, это всхлипы, этот запах смерти, который кажется впитался в его кожу. Он не может позволит эмоциям выплеснуться наружу. Не сейчас. Не когда всем вокруг плохо и больно. У него нет права горевать со всеми. День похорон. Амалия прожила ещё два месяца после той ночи. Как и говорили врачи, ни больше ни меньше. Блондин совсем плохо помнит тот день. Было его отражение, стоящие в черном строгом костюме. Был храм, в котором отпивали маму. Была тряска. Тело отказывалось слушаться. А святые лишь язвительно смотрели ему в душу с икон. Он снова здесь, среди них, и снова не смог побороть смерть. Он слишком слаб и труслив. Почти никто не плакал, как это было привычно во время отпевания. А Джаспер и вовсе выглядел спокойнее всех. Его волосы всё также блистали золотом в свете свечей и солнца, пока взгляд был направлен на батюшку. За свои недолгие годы он успел похоронить отца, а теперь смотрит, как уходит его мать. Их мать. И оставшись сиротой, он так спокойно держится. От этого Канерве стало ещё хуже. Да, Джаспер не бьется в истерике, Амелия умерла спокойно и безболезненно, они перешли этот рубеж. Но что делать ему? Что делать Кёсту со жрущей его болью внутри? Плакать? Он не мог, слезы не шли. Кричать? Ему было стыдно делать это даже в одиночестве, это не помогало. Казалось, будто блондин закрыт в клетке. В клетке, которая ковалась годами. Кровь хлынула из носа фонтаном, заляпав его белую рубашку и церковный пол. Это было отвратительно.      Джаспер не нашёл брата дома на следующий день после похорон. Он не оставил записки, на работе тоже не появлялся, сам лично просил отгул на неделю. Стоя в гостиной, Джас начал перебирать места, куда бы сам пошёл в случае чего. Бар? Нет, Кёст не пьет ничего крепче чая, а ещё и танцевать стесняется. Прогуляться? Канерва так отвратительно выглядел после отпевания, что быстрее бы пошёл в больницу или сразу на кладбище помирать следом, чем гулять. Шатен помнил контраст темно-красной крови на его бледном лице. Жуть какая. Калински закусил щёку. Они так долго прожили вместе, а он даже не знает, где его брат. Помнится, Кёст однажды пришел за ним, когда тот долго не возвращался домой. На память ему остался тот рубец на пол лица. В свое оправдание через пару дней он сказала, что Джаспер всегда приходит в один и тот же промежуток времени, перед тем, как Амалия ляжет спать, проходит по улице и задерживается перед окнами дома, рассматривая магазины напротив. И это было так давно и так удивительно. Кёст вообще был удивительным, словно заново учился жить. Джас не знал, что с ним было до. Мама говорила про какую-то церковь, но не более. Когда брату что-то не нравилось, он недовольно поджимал губы и хмурил брови, да так, что у него уже пролегла складка меж ними. Он много молчал, но всегда был рядом. Таких удивительных людей Джаспер ещё не встречал. А еще Кёст любил стрелять. Клок был его настоящей отдушиной. Будто, выпуская пулю, он отпускал все, что его тревожит. Все, что его тревожит… Точно! Какой же Джаспер дурень, ответ лежал на поверхности. Кёсту просто некуда больше идти. Шатен накинул кожанку брата, оставленную им на вешалке, и выскользнул из пустого дома. Быстрым шагом, почти переходящим в бег, Джаспер двигался вдоль знакомых окон домов. С ним все будет хорошо, в случае чего он сможет постоять за себя. У него же пистолет! И стреляет он их него покруче, чем в фильмах. Бах! Бах! И все бутылки падают. Да, падают… Выстрелы стали слышны ещё задолго до самого пустыря. Джаспер успел насчитать 4 выстрела подряд, затем перерыв. Он ускорил шаг. Затем 3 выстрела с большим перерывом. Осталось 14 патронов. Джаспер нахмурился и выдохнул. Всё хорошо, все хорошооо…. Следующая очередь состояла из пяти. 9 патронов, неплохо… Шатен перешёл на бег под звук последних 8 выстрелов. И вот, блондин перед ним, стоит спиной и тяжело дышит. Джаспер знает, что сейчас будет. Джаспер знает, что в пистолете последний патрон.     Сердце колотилось в груди. В голове стоял шум. Было плохо, очень плохо. Свободная ладонь потянулась к магазину, как вдруг что-то легло на его на плечо. Резкий поворот, взведенный курок и дуло уже тычется… в Джаспера. У Кёста сердце ухнуло вниз. Молчание. Джаспер даже не шелохнулся, смотря в слишком светлые глаза. Ни грамма страха. На чужих губах появилась улыбка. Шатен посмотрел на ствол, потом снова на Кёста. Блондин застыл в оцепенении. Шум в голове утих, оставив холодную тишину и вопль "Боже, я чуть не пристрелил его! Я чуть не застрелил Джаста!" Джаспер положил ладонь на пистолет и опустил его к земле. — У тебя один патрон. Один патрон? Кёст достал магазин и ужаснулся. Там и в правду оставался последний заряд. — Ты что, больной? А если бы я прострелил тебя?! — Но не пристрелил. И не пристрелил бы.  Что значит "не пристрелил бы"? С чего он взял, что Кёст не нажал бы на курок, не выпустил последнюю пулю прямо ему в лицо, в его спокойную раздражающую физиономию? Нет, Канерва бы этого не сделал. Он не может сделать Джасперу больно и тем более лишить жизни. Он так переживал за него последние месяцы, старался помочь справится с их общей утратой и не винить себя. И что? И чего он добился? Сейчас парень стоит перед ним абсолютно спокойно, не бросается на него с кулаками и слезами, вспоминая Амалию. А ведь только вчера они оба похоронили свою мать. Не этого ли ты хотел? Чтобы все смирились с горем? Чтобы пережили его? Да, они пережили смерть Амалии, прекрасной и светлой женщины.   Так почему тебе всё ещё больно, Кёст?   — Мне нечего с тобой обсуждать, — прорычал Кёст, отворачиваясь к бутылкам и взводя курок. Выдох. Последняя пуля вылетела из дула, поразив цель. — Ведешь себя, как маленький мальчик, — послышалось за спиной. Слова Джаста прилетели в него, как нож в спину. Кёст нахмурился и медленно развернулся к брату. Внутренняя тревога сменилась на что-то жгучее и грызущее.  — На себя посмотри, идиотина. — И что я сделал не так, м? Скажи мне, приведи пример, — шатен сделал шаг вперед, подходя почти в плотную. Он не злился. Он говорил правду. С абсолютно спокойным лицом Джаспер смотрел на Кёста и от этого становилось ещё хуже. Словно нож в его спине начали прокручивать. — Наша мама умерла, я смирился с этой мыслью, проводил её в последний путь и живу дальше. А ты убегаешь из дома и огрызаешься. Разве так себя ведут взрослые люди? — Я пытался помочь вам! Смерть — это ужасно, а я- — А тебя просили об этом, Кёст? Хоть кто-то попросил тебя о помощи? На секунду парень забыл, как дышать. Это было хуже ножа. Это было больнее. Он снова хотел быть для всех полезным, покладистым. Хотел быть опорой. Хотел быть верной собачонкой на поводке. Кёст больше не мог сдерживаться. Это было выше его сил.  Голова Джаспера болезненно дернулась в бок. Удар был смазанным, наполненным яростью  и пришёлся куда-то в щёку. Шатен пошатнулся и потёр ушибленное место, пока в глазах прыгали искры. — Да какая тебе к черту разница?! Я хотел так лучше! Я хотел был полезным! Какой смысл в том, просили меня об этом или нет?!  Джаспер проморгался и поднял глаза на брата. Щёку жгло. А Кёст был похож на страшную псину, которую с цепи спустили. И на мгновение шатену и в правду стало страшно. Лицо Канервы налилось кровью, складка меж бровей стала больше, чем обычно, а челюсть плотно сжата. А ещё… в его глазах стояли слезы. — Никому не нужны бесполезные нытики! А я просто х-хотел, чтобы меня ль… любили… — со всхлипов закончил Кёст. По щекам полились обжигающие слёзы. Горячие ручейки жгли лицо, стремились к губам и оставляли соленый привкус. Блондин не мог остановится. Они все текли и текли, спускались по подбородку и капали на землю. Так не должно быть. Внутри него всегда был твердый стержень, парень всегда держался. Что ж сейчас с ним происходит? Может… накипело? Кувшин дал трещину, все начало выливаться наружу: гнев, обида, боль. Целых водопад, играющий закатными бликами на его щеках.  А Джаспер смотрел на него, как на самого удивительного человека, что когда-либо удавалось встречать. Его щёку жег удар, а Кёста — слезы. Блондин всхлипывал, тяжело дышал и выл, в попытки сдержаться, прекратить плакать. И Джас был готов подставить вторую щёку, лишь бы ему было спокойней. Легче. Он столько сделал для других и совсем забыл про себя. Разлетелся на сотни осколков, позабыв про свою целостность.  Кёст смотрел на брата сквозь водную пелену и от этого хотелось плакать ещё больше. Ему было стыдно перед ним, как было стыдно… перед Лорой. Она всегда была рада, терпела его, и её шоколадные волосы также играли золотом на солнце. Она берегла его лучше веры, а он так и не смог уберечь её. А сейчас Джаспер стоит перед ним, с улыбкой и теплым взглядом, и держится за свою ушибленную скулу.. — П-прости… п-прости меня… Джас, й-я… Теплые руки обняли его и прижали к себе. Кёст уткнул лицо в чужое плечо, до побеления костяшек сжимая собственную куртку на чужих лопатках. Он выл. И выл громко. Как подбитая собака, на руках у своего хозяина. Сердце ныло, билось об ребра и тянулось куда-то вниз. Он так быстро бежал от того кошмара, от той покорности и лжи, что сам не заметил, как погряз в ней с головой. Он верил в какого-то иллюзорного Бога, помогал людям только ради спасения души, и совсем не заметил, что все это – ложь. Что святые на иконах — это люди рядом, а не где-то далеко. Что все вокруг совершают добро потому что хотят и могут. И стоя так, в чужих объятьях, он чувствовал себя счастливым. Он чувствовал легкость. Он чувствовал себя человеком.    В ужах звучал стук колес поезда. Парень устало потупил взгляд и огляделся. Никого вокруг. Кёст не помнил, сколько он уже едет в этом вагоне метро. Едет и едет. Куда-то далеко, без остановок и конца. И тут он опомнился, подскочил с места и оглядел. Ни одного человека. Блондина обдало холодным потом и он двинулся назад. Ему нужно вернуться домой. Ему завтра на работу, а Джас подымет на уши всех, до кого только сможет добраться. И сколько время? Кёст бежал и бежал, назад и назад, пока поезд бесконечно мчался вперед. Вагон за вагоном. Пять, десять, пятнадцать. Парень не мог вернуться. Назад пути просто нет. И сколько вагонов он не пробежит, поезд все равно быстрее него. Да и… ладно(?). Парень поежился, посмотрел на свои потертые кроссовки, вздохнул и повернулся в обратную сторону. Не успел Кёст сдвинуться с места, как увидел за своей спиной… себя. В той же куртке, кроссовках, с тем же шрамом в лице. Интересно получилось. Почти белые кудри обрамляли его точеное, но скорее худое лицо. Время и ужас реальности его явно не пощадили. Холод голубых глаз тому подтверждение. Второй блондин беспрестанно смотрел ему в глаза и после нескольких минут молчания хмыкнул. И именно таким выглядит Кёст для окружающих? Такой холодный, стойкий. А внутри? — Чего это ты решил вернуться? Смирился чтоли? — Нет, — Кёст оглянулся на дверь предыдущего вагона, а после перевел взгляд обратно, на самого себя. — Просто назад вернуться нельзя. Это бесполезно. Поезд все равно едет вперед.  — То есть ты не больше не хочешь цепляться за упущенную возможность? — Нет, я не собираюсь этого делать. И пока я жив, даже упущенную возможность можно восполнить.  Обогнув собственного двойника, Кёст двинулся в обратную сторону, по направлению поезда. Вслед за его движением. В след за течением времени. Из сна парня выловила страшная тряска. Это был Джаспер, что с ужасом пытался поднять Кёста с места.  Они пропустили свою станцию метро.