Глава 25. Долгий день уходит в ночь

Проснувшись утром, я обнаружила на руке порез. Он был неглубоким, но кровь успела запачкать простыню. Всю оставшуюся ночь после того, как Цзя Цзюэмин ушёл, я провела одна, но, опасаясь его возвращения, заснула лишь под утро, крепко сжимая нож, на который напоролась во сне. Пожилая служанка, пришедшая одевать меня, одобрительно кивнула: она сочла это тем самым доказательством, за которым ей было велено проследить. В этот же день мы покинули Нефритовые Сады. Весь путь я провела в повозке, наблюдая, как равнины с рисовыми полями сменялись лесами, и лишь колыхавшиеся на ветру знамёна с цзяолуном под окнами оставались прежними. Дорога в Моланган заняла почти неделю. Уже на следующий день у меня заныла спина, затекли ноги и шея, и, унывая от скуки, я пересчитала дощечки на полу и стежки на рукавах по крайней мере сотню раз. Четыре стены и бесконечная дорога медленно сводили меня с ума. Словно меня заколотили заживо в этом покачивающемся гробу на колёсах. Мы двигались длинной процессией: Цзя Цзюэмин скакал один, всегда впереди, указывая дорогу, за ним и по бокам ехали всадники со знамёнами, затем — лучшие воины и ученики клана согласно рангу, и замыкали строй повозки с багажом и я. Как только мы ступили на земли клана Цзифэнъань Цзя, погода тут же испортилась. Безоблачное небо затянулось серыми тучами, а ропот воды стал нашим постоянным спутником. Постепенно из далёкого шёпота он превратился в откровенный гул. Почувствовав, как повозка начала замедляться, я откинула занавеску. В нос ударил резкий запах соли и мангровой тины, перемешанный с липким, удушающим воздухом, что предвещал грозу. Впереди расстилалось бескрайнее Южное море — его тёмные, иссиня-чёрные воды сливались с небом такого же оттенка, а где-то на горизонте угадывался волнистый силуэт острова, что напоминал спящего дракона. Это был Цзифэнъань — Муссонный Берег, что дал имя всему клану Цзя. Дорога привела нас к рыбацкой деревне. Причал здесь был сложен из почерневших от времени и соли брёвен, меж которых хлюпала тёмная вода. Местные лодки — узкие, с просмолёнными боками — стояли борт о борт, и каждая носила следы жестоких муссонов: залатанные паруса, потрескавшиеся вёсла. Этот причал был единственным путём к Цитадели Восьми Ветров, ибо старые рыбаки говорили: «Только здесь ветер считается людскими жизнями». У причала также были пришвартованы иные, более изысканные лодки, принадлежавшие клану Цзя, — с изогнутыми, как лебединые шеи, носами. Слуги и адепты клана ловко перебрасывали багаж на борта, заставляя их неустойчиво покачиваться. Жуань Лань тоже покинул Нефритовые Сады вместе с нами. Всю дорогу он находился под неусыпной опекой дяди, но уже по прибытии к причалу он выглядел ещё более болезненным, чем раньше. Естественно, он упрямо стискивал зубы и делал вид, что всё это — выдумки окружающих, а не признаки того самого нездоровья, от которого отец так отчаянно открещивался. Вместе с другим адептом они взялись за тяжёлый деревянный ящик. Юноша, один из тех самых, кого Динхай-цзюнь прилюдно отчитал за неправильно подогнанные стремена перед охотой, был на вид того же возраста, но совершенно иной породы. Крепкий, на вид весьма глуповатый, он напоминал скорее работягу с рисового поля, чем приглашенного ученика Жуань. Хранитель нарочно подбирал таких товарищей наследнику — чтобы на их фоне посредственные успехи младшего Жуань в самосовершенствовании выглядели достойным результатом. Жуань Лань, пошатнувшись под непомерным весом, чуть не уронил ношу себе на ногу, но успел перехватить угол ящика. — Я держу, — натужно прошипел наследник. Однако сделать и двух шагов им не дали. — Опусти, — ровно сказал Цзя Цзюэмин. Я даже не заметила, когда он подошёл. Одним жестом он подозвал двух слуг, которые тут же перехватили ящик из рук юношей. Напарник Жуань Ланя выдохнул с облегчением и отступил, потирая ладони. А вот наследник ничуть не обрадовался. Его щёки залились густым румянцем. — Не надо, я хочу помочь, — Жуань Лань попытался оттолкнуть слуг, но те уже понесли ношу к лодке. — Цзя-бофу, я не маленький, чтобы мне помогали таскать вещи! Я должен помогать… — Поможешь, но не сейчас — перебил Цзя Цзюэмин, не повышая голоса. — Надень накидку. У тебя был жар неделю назад, снова простудишься. — Две, — поправил Жуань Лань тихо. — Две недели назад. И мне уже лучше. Я же говорил. Глава клана развернулся к стоявшему поодаль молодому человеку в строгих одеждах старшего адепта клана Цзя. — Староста Чжань, тебе было поручено следить за наследником. Чжань Сююань оставил дела и коротко склонил голову: — Виноват, глава Цзя. Недосмотрел и понесу за это наказание. Цзя Цзюэмин недовольно цокнул — и этим всё сказал. Карать он никого не собирался. В его клане не ценили оправданий, так же как и бессмысленных взысканий; здесь учили быть в ответе за собственные поступки или бездействие как единственный путь к внутренней чистоте и познанию истины. Ущемлённый Жуань Лань не поднял глаз на дядю, а лишь уставился на свои сапоги, скрывая стыд на лице. — Я расскажу цзуму… — робко пробубнил он себе под нос, но не договорил. Отцу, естественно он говорить не стал бы, у него на подобное времени просто нет. Цзя Цзюэмину хватило одного хмурого, как первый порыв муссона, взгляда, чтобы Жуань Лань сглотнул и его румянец сменился мертвенной бледностью. — В лодку, — приказал Цзя Цзюэмин, словно ничего не слышал. Жуань Лань не стал ослушиваться. Напарник зашагал за ним следом. Цзя Цзюэмин бросил короткое распоряжение слугам: — Зашторьте навес и принесите наследнику меховую накидку. Первый шторм всегда непредсказуем. Он не должен снова простыть. Я отвела взгляд. Мне не следовало смотреть — это было слишком личное, слишком болезненно напоминало… о другом. — Госпожа, — почтительно произнёс один из адептов, указывая на ближайшую лодку. — Пожалуйста, пройдите. Деревянное судно качнулось на волнах, я сделала шаг назад. Ком в горле не позволил мне вымолвить ничего, кроме невнятного звука. Адепт переглянулся со своим приятелем — тот лишь пожал плечами в ответ, и они оба повторили приглашение, уже настойчивее. Я отступила ещё на шаг, ноги подкашивались. Вид этой тёмной, бездонной воды под хлипким судёнышком внушал животный ужас. Одна сильная волна — и промокшая, многослойная одежда мигом утянет меня на дно, прямиком к Яньло-вану, где владыка загробного мира уже заждался, чтобы взыскать свой долг. — Нет, нет, нет, — наконец выдавила я. — Я пойду пешком, по суше. В обход. Да хоть через горы. Цзя Цзюэмин, уже стоявший в лодке, обернулся. Его лицо, и без того хмурое, потемнело под стать небу. — В чём дело? — рявкнул он с таким раздражением, словно каждая минута задержки могла отложить возвращение домой на дни. — Госпожа… боится садиться в лодку, — замявшись, доложил адепт. Цзя Цзюэмин посмотрел на моё лицо, бледностью сливавшееся с волосами. — Все садятся, — заявил он. — И ты сядешь. Он шумно вздохнул, явно не желая разбираться с капризами. Затем одним прыжком оказался на берегу прямо передо мной. Я инстинктивно отпрянула, но его руки — сильные, не допускающие возражений — обхватили меня. — Пусти! — закричала я. Мой крик, пронзительный и полный чистого страха, разнёсся над пристанью, заставив всех вокруг замереть и обратить на меня взоры. — У вас это семейное — вот так хватать людей? — К Цитадели Восьми ветров не подобраться по суше, — прошипел он, пока я колотила его со всех сил. — Я лично позаботился об этом. Не обращая внимания на смущённые взгляды свиты, он донёс меня до лодки и буквально бросил на деревянную скамью. Удар о твёрдое дерево отозвался во всём теле, на мгновение прервав мои вопли. Я тут же вцепилась в борт так, что костяшки побелели. Сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди. Цзя Цзюэмин опустился напротив. Его лицо было каменным. — Греби, — бросил он не гребцу, а самой лодке, которая рывком отделилась от берега. Судно медленно поплыло к противоположному берегу под сгущающимся небом. Началась мелкая изморось. Жуань Лань с напарником поспешили укрыться под небольшим навесом в кормовой части. Проплывая залив, бесконечные зелёные холмы, накрытые туманом, долго оставались единственным, что окружало нас. Здесь не было лысых участков, где виднелись бы деревни или храмы. Словно главный порт империи был не больше рыбацкой деревни. И внезапно, откуда ни возьмись, посреди этого изумрудного моря возвышалась исполинская золотая статуя Будды, безмолвно взирающая в сторону материка. Оттуда же, из затянутой быстро плывущими облаками дали, донёсся тяжёлый звон колокола. — Слышал? — шепнул напарник, толкнув Жуань Ланя локтем. — Трижды прозвенел. Значит, в монастыре Линьюань снова зажгли курильницы. Наставник прервал обет молчания, чтобы даровать наставления. Интересно, какая мудрость ему открылась на сей раз? — Ш-ш! — Жуань Лань испуганно покосился на дядю. — Не подавай ему идей. Если дядя решит, что я плохо преуспеваю в учёбе, он пригласит учителя в Цитадель. Будешь вставать в час мао, спать на голой циновке и видеть одну чашу риса в день. Напарник тут же осёкся и больше не произнёс ни слова. Одна чаша риса в день, да ещё и без всего, ужасала его не больше любой кровавой пытки. На протяжении всей поездки я, не спуская глаз с отдаляющегося берега, шептала сутры своей богини. Адепты, плывшие параллельно с нами, отворачивались, пряча ухмылки, когда натыкались с испепеляющим взглядом Цзя Цзюэмина. Наверное, он и сам прикидывал, не будет ли проще действительно меня утопить, чтобы я наконец угомонилась. — Не трясись так сильно, — в конце сказал он, устало вздохнув. — А то лодка действительно перевернётся. Первая холодная капля дождя упала на запястье Цзя Цзюэмина, который, как опытный мореход, загляделся на небо, пытаясь предсказать, как поведёт себя стихия. Дождь обрушился на нас стеной, стоило носу лодке уткнуться в причал Цитадели Восьми Ветров. Как только мы пришвартовались, Цзя Цзюэмин спрыгнул первым. Не взглянув на слуг, которые бросились к нему с зонтами, он прошёл сквозь них, не замечая ни дождя, ни людей. Я до сих пор тряслась, а ноги были ватными. Пожилой мужчина с длинной острой бородой помог мне выбраться из лодки и, бережно придерживая за руку, сопроводил под крышу. — Ну как вам наши края, госпожа Цзя? — с улыбкой спросил он. Это был управляющий Мао, человек, державший в узде Цитадель Восьми Ветров со всеми её слугами и хозяйством. Его тон был безупречно вежливым, но в нём была доля снисходительного любопытства, с которым смотрят на новую породистую кобылу в конюшне и прикидывают, что же с ней делать. — Говорят, не найти на всём свете моря, что сравнится с красотой нашего, особенно на рассвете. Как говорят, солнце встаёт над Цзифэнъань и садится над Ваншэнь, — и, недолго думая, он с насмешкой добавил, — хотя там оно уже давно село. Каждый шаг давался как попытка вытащить сапоги из трясины. Управляющий Мао терпеливо ждал, пока я переставляла ступни, время от времени похлопывая по руке, словно подбадривал ребёнка, которого учит ходить. Раз, два, три. Шаг. Ещё шаг. Вот умница. — Вам стоит посетить наш Нижний Причал с восточной стороны поместья. Там нет течения, и адепты часто купаются. Для этого даже построили ступени, уходящие прямо в воду. Вы любите плавать, госпожа Цзя? Я сжала ткань платья. Каждое напоминание о моём новом статусе било словно разряд молнии. — Я… не умею плавать, — выдавила я сквозь зубы. Улыбка тотчас исчезла с лица управляющего Мао. — Ох, как грубо с моей стороны, — сказал он, покачивая головой как ни в чём не бывало. — Этот старик просит прощения госпожи Цзя. Третье «госпожа Цзя» обозначило точку кипения. Под натиском моего гневного взгляда, лишённого всякой милости, старик тут же осел. Я уверена, с его тягой к пустой болтовне, к утру по Цитадели расползутся слухи о «Белой ведьме» и её косых взглядах, но если все, от прислуги до адептов, будут бояться или открыто презирать меня, то это поможет Динхай-цзюню решиться отправить нелюбимую супругу так далеко, что до моего храма останется рукой подать. Слуга в мокром плаще догнал главу Цзя и что-то зашептал на ухо. Я не разобрала слов — только услышала обрывок: — Она знает. Цзя Цзюэмин напрягся. Его брови сошлись к переносице — мрачно, почти угрожающе. Он не ответил, лишь чуть повернул голову, и слуга тут же отступил. — За мной, — приказал он мне. Никакого тебе «пожалуйста». Словно за лишнюю вежливость Хранитель изымал с него налоги. Он зашагал, не оглядываясь. Дождь с оглушительной силой колотил по черепице. Мне приходилось чуть ли не бежать, чтобы не отставать. Внезапно передо мной метнулось нечто пестрое. Короткий, звонкий звук — динь-динь! Черно-белый кот, возникший словно из ниоткуда, с вызывающей грацией бросился мне под ноги. Я дернулась в сторону, боясь раздавить это пушистое недоразумение с колокольчиком на шее, и потеряла равновесие. Не успев сдержать инерцию, я впечаталась лицом в лопатки Цзя Цзюэмина. Будто в каменную стену. — Ай… — вырвалось у меня непроизвольно. Цзя Цзюэмин резко замер, словно я ударила его ножом. Его плечи чуть содрогнулись. Мурашки, что ли, пробежали? Он брезгливо повёл ладонью по тому месту, куда я врезалась, стряхивая с себя невидимую грязь. Я отступила на шаг, потирая переносицу, и про себя с досадой подумала: «Ну вот, сейчас начнётся. Припомнит мне и тот раз тоже». — Ни слова про её глаза, поняла? — строго сказал Динхай-цзюнь да так, что не хотелось проверять, о чем речь и что будет, если ослушаться. И, словно подумав ещё, добавил: — Лучше вообще держи рот на замке. Мы вошли в длинную галерею. Цзя Цзюэмин остановился перед высокой дверью, и помедлив всего мгновение, решительно толкнул её и шагнул внутрь. Я вошла следом. Словно не ожидая, что средь бело дня стемнеет как ночью, в комнате горело всего несколько ламп, а главный источник света исходил от окна, за которым бушевал шторм. Там же, у окна, в резном кресле, сидела женщина с занхуа сплетённого из жасмина в волосах. В свои годы она походила на распустившуюся дикую орхидею: возраст лишь придал ей ту редкую, острую красоту, что бывает у цветов, переживших бурю. На ней была одежда цветов клана Цзя, а глаза прикрывала шёлковая повязка, не способная до конца скрыть шрамы и отсутствующие глазницы. Это была Эрчжу Тинфэн — мать Цзя Цзюэмина. Рядом, за тяжёлым столом из чёрного лакированного дерева, сидела пожилая женщина, чьи волосы тоже украшала занхуа, только уже из других цветов. Перед ней лежали костяные плитки для гадания по системе люйхэ. Молния ударила снова. В комнате на мгновение стало светло как днём. Бабушка Цзюэмина подняла взгляд, словно предупреждая, что матушка сегодня в плохом расположении духа и ничего хорошего от этого не стоило ожидать. Она шумно перетасовала кости, заставляя их грохотать о деревянную поверхность, и, доставая по одной, начала записывать их значения на бумагу, бормоча что-то себе под нос о балансе неба и земли. Цзя Цзюэмин подошёл к матери и опустился на колени. — Сын приветствует матушку, — произнёс он ровно, склоняясь в поклоне. Хлоп. Громкая, звонкая пощёчина прилетела ему от матери так неожиданно, что я вздрогнула. Эхо удара прокатилось по комнате, смешиваясь с раскатами грома за окном. Моя, по сравнению с этой, была вообще нежной, а он даже бровью не повёл. — Виноват, — спокойно произнес он. — Виноват? И в чем же? — едко переспросила Госпожа Муссонных Ветров. — В том, что подвёл матушку. Не исполнил её просьбу. Он говорил без оправданий, так же, как староста Чжань, когда глава клана указал на его оплошность — без единой попытки смягчить участь. Словно «я не успел», «я не смог», «случилось то, что не зависело от меня» просто не существовали в его лексиконе. — У тебя было только одно поручение. Одно, — выпалила она сквозь зубы. — И даже с ним ты не можешь справиться. Бестолочь. Я просила вернуть мне моего сына, моего А-Лина. Вместо этого ты ещё и какого-то мертвеца привёл. Этот дом что, мало покойников повидал? Эрчжу Тинфэн цокнула, сдерживая раздражение. Злиться было бессмысленно — всё уже сделано. Она откинулась на спинку кресла, и её пальцы, лежавшие до этого смиренно на подлокотниках, крепко, почти со злостью вцепились в них. — Лучше бы тогда Ван Чэнсин попросил твою голову, — наконец сказала она. — Ты ей всё равно не пользуешься. Сын снова поклонился — глубоко, почтительно, принимая её слова к сведению. Лицо его по прежнему оставалось бесстрастным, как у изваяния, не считая покрасневшей щеки. Только жилка под глазом чуть заметно дёрнулась. Но она была старой, эта жилка — единственной реакцией которая могла проскочить у него, памятью о тысяче подобных возвращений домой, где вместо долгожданного штиля его встречал непрерывный шторм. На миг мне показалось, что я сейчас увижу его унижение и испытаю облегчение, даже радость. Разве не он душил меня на арене, под одобрение толпы? В конце концов, разве не он посадил меня на цепь, купив как кобылу на торгах? Но вот проблема — облегчение не пришло. «Барышня Мэн» не могла отвести взгляд. И не могла не признать: в этом было что-то до боли знакомое. Сын, стоящий на коленях перед матерью, которая никогда не будет довольна. Дочь, которая никогда не станет той, кого ждали. Как глупо, почему я никогда не могу просто стоять в стороне и оставаться бесстрастной? Почему я всегда смотрю на чужие раны и чувствую их как свои? Это нечестно. Дурацкое сердце, дурацкий обет невмешательства, что рассыпается в прах каждый раз. Я с силой прикусила язык и заставила себя молчать. Мне нет дела до этого. Лицо Эрчжу Тинфэн вдруг смягчилось. Она провела большим пальцем по щеке сына, словно пытаясь стереть горящие красные следы своей любви. — Вот бы вы втроём снова стали маленькими, — ласково прошептала она. — Когда дети маленькие — и беды их крошечные. А эти уже не умещаются в моём сердце. А-Лин ведь обещал мне, что вернется. Он дал слово, что он вернётся и принесёт мне жемчуг, чтобы я снова сделала всем бусы. Я горько усмехнулась, отведя взгляд, и почувствовала себя столь мелкой и незначительной, что самой от этого стало противно. Ты даешь обещание только тем, кто тебе дорог? — Матушка, — вежливо произнёс Цзя Цзюэмин, поднимаясь с колен, но не вставая — так и оставшись на одном колене, как верный вассал перед своей госпожой. — Позвольте представить вам ценительницу Лэн, Жрицу Лунной обители, что на вершине Ханьмо. Он взял матушку за руку, позволяя себя «увидеть». Костяшки снова застучали, зацокали по столу. — И в добавок, — вмешалась пожилая Чжань Жолань, продолжая сверять у духов ответ на интересующий её вопрос. — Хранитель назвал её сильнейшим культиватором. Она в одиночку одолела лучших учеников всех кланов в кровавом поединке. Даже Хэйчао не смог её остановить. Эрчжу Тинфэн тяжело вздохнула, словно слышала какую-то несусветную чепуху. — Лису и петуха назовёт мастером всех песен, — сказала она. — Ему бы стихи писать, а не сидеть одному в этом нефритовом саду в окружении одних обезьян. Вот что происходит, когда в мире нет порядка — дети матушке спокойно остаток жизни прожить не дают. — Разве матушке положено так говорить о сыновьях при гостье? — вырвалось у меня. Не знаю, что заставило меня открыть рот. Тот самый обет, который мне вбивала собственная матушка с детства, велел свидетельствовать, но не судить. Но я не могла просто стоять в стороне. Эрчжу Тинфэн замерла, словно прислушивалась к чему-то, недоступному слуху. Обычные покойники не говорят, они от силы мычат. Жизнь — это поток духовной силы, которая связывает душу с телом, как ветер что раздувает парус и позволяет лодке плыть. Когда человек умирает, этот поток обрывается и тело становится пустой оболочкой, мышцы забывают как двигаться, и заговорить покойник может лишь благодаря чужой помощи — но это уже эхо, а не проявление собственной воли и мыслей. — Кто это тут себя «гостем» возомнил? — спросила она у сына. Надеюсь Богиня поймёт и простит меня. За то, что я намеревалась сказать, матушка покарала бы меня ударами палкой. Пять за одни лишь слова, десять за высокомерие и ещё двадцать за проявление скверного отцовского характера, который она так отчаянно пыталась из меня выбить, чтобы на его месте осталась только праведная жрица. — Слепой Тигрице даже с глазами бы не различить Мастера Инь от покойника. Старшая Жрица Лунной Обители, не принадлежит ни миру живых, ни миру мёртвых. Она — проводник. Цзя Цзюэмин бросил на меня свой колючий взгляд. В его глазах, отражая слепящие вспышки за окном, плясали те же самые молнии. Эрчжу Тинфэн подалась вперёд. Её лицо, изрытое шрамами, было страшным. Но страшнее была улыбка, что тронула её губы. — Да разве? — сказала она почти ласково. — Тогда позволь взглянуть на тебя, мастер Инь. Тётушка Лэн всегда говорила, что мой язык доведёт меня до беды. Что ж, её учения — всегда оставаться в стороне — тоже привели бы меня в туда же. Просто иным путём. Эрчжу Тинфэн протянула руку, звеня нефритовыми браслетами. Рука была красивой — утончённой, без единого намёка на возраст. На каждом пальце по кольцу: с бирюзой, нефритовое с вырезанными водным драконом, золотое, с алым камнем. Эта рука не принадлежала слепой старухе, изъеденной шрамами. Эта прекрасная рука помнила рукоять меча, власть. И до сих пор удерживала их. Цзя Цзюэмин скосил на меня взгляд. Не зли её. Ты не знаешь, на что она способна. Я всё же подошла, однако на колени не опустилась. Тогда Госпожа Муссонных Ветров безошибочно нашла моё запястье и её аура окутала меня, словно липкая влага перед тем как дождь обрушиться на землю. Она держала меня так довольно долго, молча покачивая головой, словно прислушивалась к чему-то. Наставники в Медном Сердце твердили: есть культиваторы, способные видеть без глаз и слышать без ушей. Коснувшись другого живого существа, они могут сформировать его духовный портрет. Но для этого нужны годы самосовершенствования. Десятилетия, потраченные только на то, чтобы научиться не смотреть, а видеть. Не слушать, а слышать. Она цокнула. — Говоришь уверенно, а сама-то вот как напугана. Я посмотрела на её пальцы. Она схватила меня там, где чувствовался пульс. Но одёрнуть руку было бы слабостью. А жрица не имеет права на слабость перед лицом тигрицы, которая по прежнему готова вцепиться в глотку тому, кто встанет между ней и тем, что она считает своим. — А ты, — задумчиво протянула Госпожа Муссонных Ветров, — напоминаешь мне кое-кого. Как бабушка перебирала костяшки домино, так и она молча принялась перебирать в памяти разные имена, а потом вдруг назвала жену последнего Императора Ван. — Ещё та сучка, — и, недолго думая, добавила: — Была. Тебе рассказывали, наверное, что она со мной сделала? Она сняла повязку. Я не успела отвести взгляд — и тут же пожалела об этом. Там, где должны были быть глаза, зияли две чёрные впадины. Кожа вокруг них втянулась, сморщилась, и оттуда, из глубины, выползали тонкие, похожие на корни деревьев, шрамы — гнилостные, словно болезнь, что не остановилась с потерей зрения, а продолжала пожирать плоть год за годом. В начале войны Братство Трёх Драгоценностей, на удивление всем, захватило пол-империи за пару лун, и, казалось, уже скоро они войдут в столицу без боя. Тогда Императрица вызвала Эрчжу Тинфэн на поединок, чтобы решить вражду раз и навсегда. Мать против матери. Тем самым она выиграла время для армии Императора, чтобы собрать свои силы. — А что в итоге сделала я с ней? — голос Эрчжу Тинфэн стал жёстче. — Не знаешь? Я вспоминаю это каждую ночь. И с удовольствием бы повторила ещё раз. Если бы не её поганый муж, мы могли бы стать подругами: я бы лично научила её взвешивать каждое слово, прежде чем открывать рот. Громкие речи стоят ровно столько, сколько силы за ними стоит. — Матушка, — тихо протянул Цзя Цзюэмин, напоминая о границах, которые не следует переступать. — Словно мёртвым есть дело до нас, — отмахнулась Эрчжу Тинфэн. — Она с Цзыхэ давно разобралась на том свете. А я с ней и её семьёй на этом. Мой сын прикончил её сына. Всё на своих местах. Что ещё надо? — Разве месть — повод для гордости? — холодно бросила я. — Смерть не возвращает честь, она лишь множит долги. Эрчжу Тинфэн ухмыльнулась. — Тебе ли меня учить, девочка? Сколько ты знаешь о чести и долге? Скольким тебе пришлось пожертвовать ради семьи? Эрчжу Тинфэн задала вопрос, на который невозможно ответить. Разве можно сравнить весеннее наводнение с летней засухой? Я не знала, что значит стоять у развалин всего, что тебе дорого, и при этом не иметь права на слёзы — потому что за спиной целый клан. В Лунной Обители у меня была тётушка, которая подняла меня с колен и поставила обратно на ноги. Мои «потери» — это выборы, которые делали за меня другие. А она выбирала сама. И расплачивалась лицом, глазами, кровью близких. Потому что есть раны, перед которыми мои — лишь царапины. И есть достоинство, которое не нуждается в словах. — Так я и думала, — сухо усмехнулась она. Я опустила взгляд на свою руку, которую она всё ещё держала. Серебряные браслеты на моём запястье почернели. Сильно. Сильнее, чем тогда, на рынке, когда слепой мальчик коснулся их своими тонкими пальцами. Они больше не отливали светом ламп — они были чёрными, как угли, как та тьма, что расползалась по лицу этой женщины. Слепой Тигрице Юга осталось жить совсем немного.