Глава 26. Драгоценность, скрытая в глубине глаз

Когда мы уже собирались уйти, старуха вдруг потянула меня за рукав, останавливая. — Запомни, девочка, — сказала госпожа Чжань, и её глаза — с пожелтевшими белками, окружённые сетью морщин — смотрели на меня без особого интереса. — Ты умрёшь с первенцем под сердцем. Я бросила весьма красноречивый взгляд в сторону главы клана Цзя. Он устало закатил глаза. А после вышел. Дверь за ним закрылась со стуком. — И это показали вам гадальные кости, почтенная? — спросила я с наигранным, почти ленивым любопытством. — Забавно. Но я не верю в подобное. Только моя Богиня показывает истину избранным. Чжань Жолань не обиделась, лишь покачала головой. — Кости да, но твои. Я и так всё вижу. А эти, — она ткнула сухим, костлявым пальцем в разбросанные по столу гадальные плитки, — только подтверждают. У тебя слишком узкие бёдра. Никакая культивация, никакое золотое ядро не спасёт, когда придёт час. Луна твоя — не акушерка. Она не придёт, когда настанет час, она останется наблюдать с неба, как ты мучаешься. Я сжала кулаки, спрятанные под рукавами. Хотелось сказать ей что-то язвительное — о суевериях, о старушечьих сказках, о том, что она не моя мать и не имеет права выносить мне такие приговоры. Но язык не слушался. — Что ж, — я выпрямилась. — Значит, буду молить Богиню, чтобы она отвела эту участь. «Первенец». Матушка говорила, что женщина должна рожать — это её долг, её путь, её способ продолжить род. Она родила меня — и едва не умерла. Говорят, после меня у неё были ещё две беременности, и обе закончились ничем. Цзя Цзыхэ родила тебя, Ван Цилина — и умерла. Пань Шуань рожала наследников Жуань — и умерла, оставив после себя только хилого мальчика и дочь, которая никому не нужна. Разве теперь мой черёд? Нет. Все эти слова, все эти мысли — слабости. А жрица не имеет права на слабость. Чжань Жолань усмехнулась. — Молись, девочка, — сказала она, возвращаясь к своему столу и беря в руки следующую костяшку. — Луна, может, и услышит. А может, и нет. По распоряжению Эрчжу Тинфэн мне выделили покои, которые пустовали долгие годы — с момента, как ты совершил свой первый грех. Это были покои Цзя Цзыхэ. И, словно продолжая насмехаться надо мной, управляющий Мао напрочь запретил что-либо переставлять из мебели, дабы я не забывала, что назвала себя здесь «гостьей». Комната оказалась не похожа на остальные помещения Цитадели. Здесь царил самый светлый оттенок синего из всех, что носила семья Цзя, — цвет прибрежных вод под чистым небом. Стены украшала живопись со спокойными водоёмами, где время, казалось, остановилось. В центре комнаты, на низком столике, стояла одна-единственная голубая фарфоровая ваза, а в ней — всегда одна-единственная ветвь баугинии. Назначенную мне служанку звали Мули. Управляющий Мао пристроил её ко мне спустя пару дней после моего приезда — видимо, затаив обиду. У Мули были лицо и манеры простолюдинки: ни красоты, ни отталкивающей грубости. Даже базовые знания этикета напрочь отсутствовали. Она постоянно путалась в званиях и чинах, то присваивая одному человеку три степени вежливости, то пропускала фамильярности между слов за которые любая другая госпожа давно бы её выгнала. Мне пришлось учить её всему: от поклонов до того, как вставлять шпильки. До этого, как она сама призналась, работала она только в поле, от заката до рассвета. Носила Мули простую выцветшую одежду и вечно что-то нервно перебирала руками. Мои волосы стали её главной страстью — она неустанно теребила их, словно не могла оставить в покое. Все предлоги были хороши: то причёску поправить, то расчесать заново. Но я не злилась на неё, ведь она не давала мне сойти с ума в этих четырех стенах, где все заставляло думать о тебе. Муссоны не прекращались ни за окном ни у меня в сердце. Ночи напролёт я проводила считая тени на сводах потолка, думая о том, что так и не удержала. Днём Мули разбавляла моё одиночество бесконечными сплетнями, подслушанными у прачек, и учила деревенским играм, которыми мы коротали монотонные дни. Каждое утро Госпожа Муссонных Ветров отправляла слугу, дыбы я исполнила свои обязанности невестки, провела тренировку адептов и выбрала, что слуги будут подавать семье на завтрак. И каждое утро Мули приходилось долго распинаться о плохом самочувствии госпожи Мэн Цуэр, то у нее одно заболит, то она захворает. Она досмерти боялась, что если я и дальше не буду показывать должного уважения старшей госпоже этого дома, муж мой попросит развода и нас обеих выставят за дверь или, куда хуже, посадят в лодку и отправят дрифтовать в море (хотя даже и не знаю откуда она это взяла). Я пила отвары для сна, которые сама же и готовила из украденных с кухни ингредиентов, но сны обращались кошмарами. В них я всегда бежала, но так и ни разу не могла удержать руку отца, матушки, Гуаньюй, твою. Стены кружились и расплывались, давили, словно я вдруг стала огромной в этой крошечной коробке. Воздух, мне всегда было трудно дышать. Забери меня, забери отсюда и верни туда, где ты меня нашел. Верни меня домой, в ту пещеру, где я была изваянием из холодного нефрита. Я не хочу чувствовать, не хочу эти чувства. Я не хочу без тебя. Как-то раз ночью я соскочила, чтобы открыть окно, и в темноте разбила себе лоб, споткнувшись о тумбочку с вазой. И, только ощутив тёплую алую струю, стекающую по лицу, я наконец перестала удерживать в себе те чувства, в которых боялась признаться. В ночь, когда наши руки сплелись узами клятвы, ты осторожно вытянул шпильку из моих волос, и они упали каскадом на плечи. Казалось, вот она, та самая истина, которая нас теперь связывает: ты — мой, только мой, а я — полностью, безвозвратно твоя. Кровь всё ещё струилась по ладони, пока я водила пальцами по твоим губам, и наши тела сплетались. Мой. Отныне и навсегда. Медленными поцелуями — от щёк до ключиц, от ключиц до кровоточащей ладони — ты водил губами, спрашивая разрешения. А я не умела настаивать, я умела только позволять. И я позволила, вцепившись в простыни под нами. — Больно? — прошептал ты, замерев надо мной. — Прости… Прости меня, Цуэр. Ты боялся моего ответа больше, чем голод Кольца, и нежно целовал, заглаживая несуществующую вину. Каждое движение было плавным, словно мы плыли по той самой реке у подножия Ханьмо, где когда-то матушка пыталась меня утопить. И странное дело — эта боль, этот страх падения в бездну, из которой нет возврата, не исчезли, но перестали иметь надо мной власть. Их заглушило твоё дыхание, твои пальцы, гладившие мои волосы, твоё сердце, что билось в такт моему. Тогда я ещё не знала, что самая страшная боль — не та, что разорвёт тело, когда в него войдёт Хэйчао. А та, что наступит, когда я солгу себе, будто человек, который умел быть таким бережным, по-настоящему будет любить меня и после. Непогода в Молангане была обыденностью. Порывы ветра сбивали с ног, а высокие волны то и дело пытались поглотить неприступную Цитадель. Даже официально считаясь госпожой этого дома, только с Мули я не была притворщицей. Она не задавала лишних вопросов о том, откуда у меня столько отговорок, чтобы не разделять стол с семьёй Цзя и умело обходить стороной всех в этом доме. Так прошли первые недели. И однажды, наконец, буря дала короткую, но долгожданную передышку. Случилось это поздним вечером. Как только дождь перестал колотить по черепице, я поспешила выбежать наружу. Луна была прекрасна, освещая мой путь. — Вы знаете, куда мы идём, барышня Лэн? Я ни разу здесь не была, — пожаловалась Мули, не успевая за мной. Признаться честно, я понятия не имела и уже по привычке следовала туда, куда указывал лунный свет. Так мы оказались у тех самых ступеней Нижнего Причала, где до этого не бывала ни одна из нас. Желая подойти к воде, дабы увидеть луну, что отражалась в ней, я шагнула вперёд, и нога уткнулась во что-то выпуклое, но твёрдое. Поначалу мне показалось, что это камень или торчащий корень, но, нагнувшись в темноте, я нащупала что-то холодное. Когда Мули подсветила бумажным фонариком, я разглядела в своих руках нефритовый жетон, где с одной стороны красовалось древо, а с другой — смиренная морда короля обезьян. Я оглянулась по сторонам в поисках владельца, как вдруг до меня донеслись голоса где-то из-за поворота. Жуань Лань рухнул на колени, а его неподъёмный меч звякнул и упал на землю. Он с трудом дышал и пытался прокашляться. Рядом, на перевёрнутой лодке, устроился его напарник, который, кажется, вовсе не страдал излишней рефлексией. Он с аппетитом жевал мясную булочку, время от времени отщипывая крошечные кусочки и бросая их чёрно-белому коту. — И зачем себя так утруждать? — спросил он, подталкивая кусочки отварного мяса поближе к животному, которое сначала глянуло на эти объедки, а потом на него и недовольно мурлыкнуло, словно его только что незаслуженно приняли за помойного кота. — Да ещё и на полный желудок. Думаешь, за один вечер научишься всему, что не освоил за годы упущенных тренировок? Это не твоя вина, что ты так часто болеешь. Перестань. Лучше съешь булочку. Вот. Держи. У меня есть ещё одна с собой. Жуань Лань заставил себя подняться и снова замахнуться мечом. — Знаешь почему союзники отвернулись от Императора и в итоге его свергли? Отец говорит, что люди идут за сильнейшим, и не важно прав он или нет,— оружие в его руке задрожало, впрочем, как и голос, когда он, натужившись, попытался поднять клинок выше плеча, но так и не смог. — Он… Говорит, долг наследника… Резко воткнув меч в землю, он опёрся о него, дабы перевести дыхание, но быстро опомнился, что так не следует поступать с дорогостоящим оружием. — А ты… только о еде и думаешь. Только что ужинал и тут же украл на кухне бао. — Я что, виноват, что булочки твоей прабабушки — просто объедение? — напарник ничуть не смутился, продолжая разговаривать с полным ртом, назло Жуань Ланю. — Вот знаешь, как говорят? Гнилое дерево, которое не пустили на бумагу, исполнило своё самое главное предназначение: оно прожило жизнь дерева. Всё, чего тебе ещё надо? Он кивнул на кота, который так и не притронулся к мясу, и шмыгнул носом, понимая, что только зря еду перевёл на эту пушистую особу с прихотями императора. — Сколько тебе доплачивает отец, чтобы ты меня учил уму-разуму? — Жуань Лань резко обернулся к напарнику. Хотя говорить он пытался ровно, едва ли не свысока, звучало это не внушительно, а скорее жалко. — Я дам вдвое больше. Только отстань от меня. Понял? Со мной не надо нянчиться. Напарник скрестил руки на груди и демонстративно отвернулся, затолкав остатки булки себе в рот. — Мне за это нисколечко не доплачивают. Я говорю то, что думаю. Тем более, откуда у тебя деньги, чтобы ими распоряжаться? Ты даже жетона своего не… Жуань Лань выпрямился, хотя его шатало, и процедил: — Я — глава клана. Напарник снова хмыкнул, не глядя на него. — Да какой же ты глава клана, если у тебя даже жетона нет? Жуань Лань тут же побелел. Его руки заметались по поясу, по груди, выгребли всё из рукавов. Нет, его нигде нет. Он опустился на колени, пройдясь ладонями по земле и прощупывая всё вокруг. — Нет… нет… я его никогда не снимаю, он всегда… Я вышла им навстречу. Доски под ногами скрипнули, и мальчишки резко обернулись, направив на меня фонарь. И только когда неожиданный яркий свет хлестнул меня по лицу, заставляя поморщиться, я поняла, что поступила весьма глупо. Жрицы ведь не прячутся за кустами и, тем более, не подслушивают чужие разговоры. — Ты его ищешь? — спросила я, протягивая ладонь. Увидев потерянный жетон, Жуань Лань соскочил на ноги, и лицо его преобразилось. Его рука дёрнулась вперёд, готовясь выхватить семейную ценность, но замерла в цуне от моих пальцев. Он резко отдёрнулся и деловито скрестил руки на груди. — Ну и сколько ты за него просишь? — спросил он, недоверчиво сузив глаза. — Думаешь, я поверю, что ты не имеешь никаких корыстных целей по отношению к наследнику Мирского Порядка? — он усмехнулся, пародируя медовую улыбку отца, вот только понятия не имел, как правильно ею пользоваться. Кот громко чихнул и, презрительно фыркнув в сторону мяса, скрылся в кустах. Я потеряла дар речи, не ожидая торгашеской наглости от человека его происхождения. — Ладно! Так и быть, уступлю тебе, — он примиряюще развёл руками. — Даю тридцать цяней серебром. И госпожа в жизни не заикнётся, что прикасалась к жетону наследника. Жуань Лань с нетерпением застучал пальцами по ткани одежды. — Это моя последняя цена, — поторопил он. — Берёшь и уходишь. — Барышня, пойдёмте. Луна красива со всех причалов, — жалобно протянула Мули, дёргая меня за рукав. — Отец всегда твердил мне не принимать денег Дома Золотых Цепей. У них даже честно подаренная монета идёт с оговорками и процентами. Я вложила жетон в руки растерянного наследника Жуань. — Не стоит разбрасываться тем, что тебе ещё не принадлежит, — сухо подметила я, расправляя рукава. — Тем более, не зная цены вещей. На тридцать цяней и одной османтусовой конфеты не купить. Где-то за спиной раздались быстрые шаги. Трое юношей, на вид куда старше Жуань Ланя, выбежали к нам и, поклонившись наследнику, обратились к его напарнику. — Глава клана прислал за подмогой, — сказал один из них, запыхавшись. — В Мертвых топях на юге нашли целую стаю водных гулей. Всех, кто может хоть как-то помочь держать сети, собирают в главном зале. Пошли! Юноша жалобно простонал, но всё же последовал за ними, шумно волоча ноги. Жуань Лань бросился следом. — Нет, — отрезал внезапно появившийся староста Чжань Сююань. На вид ему было едва за двадцать, но выправка была такая, словно за его спиной стоял сам глава клана и оценивал, насколько хорошо он справляется со своими обязанностями. — По указу главы клана Цзя, — продолжил староста, сложив руки за спину, — наследнику велено переждать в сопровождении цзуму. Его удел — свитки по управлению поместьем, гражданский этикет и, если он со всем этим справится, занятия каллиграфией. Глаза Жуань Ланя округлились от недоумения, словно его только что опустили до уровня пятилетнего ребёнка, за которым надо присматривать, а его бледное лицо раскраснелось. — Но ведь Цзя-бофу нужна помощь. Долг Хранителя помогать… Я не стану обузой, от меня есть толк… — торопясь вымолвил он, сжимая дрожащие от волнения руки в кулаки, и тут же сжался, ожидая, что за подобную дерзость последует наказание. Староста с недоумением посмотрел на него, не до конца понимая, как на это реагировать, и, под стать главе клана, шумно вздохнул. — Приказ есть приказ, — сухо повторил Чжань Сююань, отдав поклоном дань уважения наследнику Хранителя и поставив точку в разговоре. Обернувшись, он бросил едкий взгляд на учеников, пресекая смешки. Юноши мигом вытянулись в струнку, хотя строй этот оставлял желать лучшего. — Остальные — за мной. Поживее. — Слышь… ну, может, в следующий раз? — подбодрил его напарник, положив руку на плечо. — В следующий раз, — тупо повторил Жуань Лань, стряхивая его руку. — Сколько можно ждать «следующий раз»? Проходя мимо меня, староста не забыл остановиться и сложить руки в безупречном приветствии. Мули поспешила гордо расправить плечи, словно почтение, оказанное новой госпоже дома Цзя, передалось и ей как моей верной служанке. Мне же от этого стало тошно, и я отвернулась. Не так, всё не так. Всё не на своих местах. Сдержи ты нашу клятву, я также стояла бы на этом причале, под этой луной, но совсем иначе. Ученики, спотыкаясь и толкая друг друга, повторили жест старшего, после чего скрылись в темноте, оставив Жуань Ланя стоять на пустом причале, залитом холодным лунным светом и его одиноким фонариком. Уставившись в пол, юный наследник начал ритмично и с силой колотить ту самую хромую ногу, из-за которой он не мог нормально бегать, а ходить приходилось медленно, дабы никто не подумал, что в будущем империя окажется в руках калеки. Все принцы — «особенные», но он был особенным по самой несправедливой причине. Даже отец его стыдился. Возможно поэтому он всегда был настолько занят, что не находил времени для сына? В тот момент он показался мне копией меня самой в его возрасте. И, словно в подтверждение этому, Жуань Лань сорвался с места и, со злостью закусив губу, заковылял к главному причалу. Он бежал изо всех сил, но этого едва хватало на быстрый шаг обычного человека. Я поняла: сейчас он совершит глупость. Эта опасная детская опрометчивость могла стоить ему жизни. Я одернула рукав, за который держала меня Мули, и, переступив через свою ущемлённую гордость, преградила ему путь. — Жуань-гунцзы же не собирается идти один на стаю гулей, правда? — попыталась возразить я. Даже я, не будучи специалистом в охоте на нежить, понимала, что один на один с гулями не выжить. Уж тем более мальчишке, который не выковал первую цепь по традициям Жуань. Какова вероятность, что он вообще толком-то не умеет пользоваться духовной силой? — Отстань, жрица! — брезгливо бросил он, окидывая меня взглядом с ног до головы, словно прислугу. — Думаешь, Цзя-бофу с каждой бывшей своего брата так? Да ему тебя просто жалко стало. Из-за твоей грязной связи с этим… Обладателем Пяти Грехов тебя бы отовсюду гнали как чумную. Так что знай своё место и не лезь, куда не просят! Сердце упало к ногам. Такое чувство, словно меня опять только что пырнули ножом. Интересно, и сколько таких же дур, как я, в Молангане? А во всей империи? Гуаньюй ты тоже вокруг пальца обвёл? Я слегка прикусила руку, прикрывая ею рот, дабы удержать смех. И с чего я вообще возомнила, что могу чего-то значить для человека, который на мгновение оказался всем для меня, затмив собою луну и мой разум? Жуань Лань попытался меня обойти, но я снова шагнула ему наперерез. — Твой бофу приказал оставаться здесь. Ослушаться — значит показать неуважение главе клана. «Кто бы говорил», — добавила я про себя. — Убирайся! — Жуань Лань оттолкнул меня изо всех сил, да так, что я чуть не покатилась кубарем по ступеням и прямиком в тёмную воду, если бы Мули не подхватила вовремя. В одном он был прав: мне здесь не место. В этой семье я никто, а в Цитадели и вовсе временно, пока не пойму, как вернуться домой. Раз он не просил моей помощи, то и не надо. Незачем его останавливать. Но в отличие от него, свой урок я давно усвоила. — Мули, доложи управляющему Мао. Скорее! Чего ты так на меня уставилась? Мули испуганно кивнула и бросилась в сторону жилых корпусов, но почему-то от этого мне не стало легче. Словно предчувствуя вместе со мной, что девушка не успеет найти управляющего вовремя, луна выглянула из-за облаков, вычерчивая серебреную дорожку. Богиня указывала путь. И вёл он туда, куда убежал Жуань Лань. «Я больше никому не буду помогать», — подумала я. — «С меня хватит». Я развернулась и зашагала обратно. Луна застыла надо мной — далёкая и равнодушная. Именно такой её всегда описывала матушка: она не вмешивается. Она видит, но не спасает. Внезапный порыв холодного ветра с залива ударил мне в лицо, колыхая свисающую ткань одежды и теребя волосы. Я остановилась. Ветер стих. Но стоило сделать ещё шаг, как он снова взвыл, разворачивая меня обратно к причалу. — Что тебе нужно? — сквозь зубы бросила я, глядя на луну. — Я не обязана брать чужую карму на себя. Это не служение, это — гордыня. Путь мясника Мэн, а не смиренной дочери Лэн. Луна молчала, свисая над морем. Ветер стих так же внезапно, как и начался, позволяя свободно шагать. Может, богиня всё-таки передумала? Может, на самом деле ей всё равно? Но на полпути к своим покоям ноги остановились сами. Я замерла, глядя в землю и со злостью сжимая кулаки. Жуань Лань в ту ночь был таким же, как я когда-то. Когда ждала, что кто-нибудь из взрослых подойдёт и скажет: «Тебе не обязательно лезть из кожи вон. Ты уже достаточно хороша. Даже со своим проклятием». Я хотела доказать всем — отцу, его воинам, этому проклятому клану и всем вассалам, что смотрели на меня свысока, — что достойна носить имя Мэн. Что мои белые волосы — не проклятие, а сила. Я тренировалась до кровавых мозолей, падала с коня, вставала и снова лезла в седло. Но никто так и не подошёл. Никто так и не сказал этих слов. И если Жуань Лань сейчас утонет в болоте, если гули разорвут его на части, его отец не придёт. Старосты не окажется рядом. Напарник — уже убежал. — Да почему всегда я? — прошептала я, чувствуя, как горло сдавливает злость. Я сделала шаг. Ещё шаг, и ещё. И потом побежала в обратную сторону, ненавидя себя за собственную, никчёмную мягкосердечность. «Это последний раз», — сказала я себе. — «В последний раз я лезу не в своё дело».