Часть 1. Кролик, заяц и сетка-рабица

Кацуки Чендлер был королём детской площадки. Его троном была ярко-желтая горка, с которой он взирал сверху вниз на своё маленькое королевство как жестокий, но справедливый правитель. Залезать на горку, пока он был там, считалось преступлением, каравшимся кулаком в нос и изгнанием из клуба крутых четырехлеток. – Пойдем играть в мяч, Кацуки! – кричали ребята ему снизу, смотря на него, как на единственное в их мире божество. – Ха, челядь! Я сегодня играю со старшими, а не с вами, упыри! – вальяжно отвечал им он, подбрасывая в руке бейсбольный мяч с подписью одного из игроков местной команды. Никто не знал, откуда он взял этот мяч и чья была подпись, но все знали, что старшие – аж третьеклашки! – были теми, кто научил его грозному слову "упыри". Глаза детей заблестели в восхищении, и они с благоговением и ужасом ретировались. Кацуки знал, что малышня побежала рассказывать мамам, какой он был взрослый и классный. Ему это нравилось. Если бы эго можно было увидеть, у него оно бы раздулось в этот момент, как воздушный шарик – настолько он был горд собой. Его идеальный, предсказуемый, контролируемый мир. Потом на площадку пришла Маруша, девочка в красивом платье, сжимавшая в тонких ручках плюшевого кролика. Она была больше диким зверëнышем, чем ребенком, но вела себя любопытно и тихо. Необычная внешность сразу привлекла внимание ребятни, и они прибежали знакомиться. Мир Кацуки Чендлер в первый раз рухнул. Они разглядывали – не его, их правителя – её! Трогали её мягкие волосы и только прорезавшиеся на лбу рожки... – Ты такая красивая, Маруша! – Твои рожки такие тёплые! Она впитывала внимание как солнечный свет, подставляясь под почесывания за ушком, как бродячая кошка, впервые узнавшая, что человеческие руки могут ласкать. Желтая горка была преступно забыта, и Кацуки пришел, чтобы навести порядок на своих землях. – Эй, уродец! – постарался прогреметь, но на самом деле пропищал его голос, мгновенно перекрывая похвалу. Маленькие головы повернулись на звук и застыли. Для них это был безмолвный указ тирана, которому перечить даже думать было нельзя. Кацуки же подошел к Маруше вплотную. Она посмотрела на него всё с тем же любопытством, которое показывала всему миру – тихим и совершенно беззлобным. Кацуки уже в четыре года знал, что злоба – это страх, и отсутствие таковой в её взгляде означало, что она была неправильной. Неправильное было мусором, а мусор внимания был не достоин. А он, Король, достоин был. Он не делал зло, он восстанавливал закон вселенной. Кролик был выхвачен из рук Маруши, и он посмотрел на игрушку так, будто держал что-то абсолютно противное. Затем, с оглушительным треском, оторвал плюшевое ухо и бросил останки, из которых вылез наполнитель, в песок. Это была демонстрация силы. Это была демонстрация того, что случится с новой девочкой и любым, кто станет ему перечить. Это должно было быть окончательное закрепление его власти. Маруша смотрела на него так, будто он сделал что-то странное, но очень интересное. Ей захотелось увидеть, что интересного он может сделать ещë. С тех пор Маруша МакНамара, у которой из игрушек с младенчества были драгоценные камни, преследовала его по пятам. Он стал интереснее того, как играли на каратах блики. Ярче книжек с картинками. Прикоснуться к нему ей хотелось больше, чем к плюшевым зайчикам. Теперь свет она впитывала лишь его. Кацуки это пугало. Она не пыталась с ним играть. Не пыталась заговорить. Она ничего не просила и не давала, только провожала этими большими, странными, абсолютно белыми глазами, будто знала, что было в его голове. Страх – это злость. Кацуки очень, очень злился. – Отстань от меня! – рявкнул он как-то, оттолкнув её на пару шагов назад и сжимая кулаки. Маруша только слегка надулась, не от обиды, а от неудобства. Изделека было сложнее наблюдать. Через секунду она снова следовала за ним, как тень. Он шел и она шла. Он останавливался и она стояла рядом, мусоля во рту пришитое обратно няней кроличье ушко. Он стал её миром, и впервые ему это не понравилось, быть чьим-то миром. Он не понимал, боялся и хотел, чтобы она ушла. Она не уходила. – Твоя подружка, Кацуки? – спросили старшие "друзья" с которыми они играли в бейсбол. Чендлер не знал, но они пригласили его только из-за того самого мяча с подписью. Себя же он ощущал причастным к божественному пантеону, и глубоко оскорбленным предположением того, что "уродец" могла к нему хоть как-то относиться. – Мой раб. – фыркнул он, делая напыщенный вид, но внутренне кривясь. Впрочем, насмешливые и немного уважительные взгляды в ответ были достойной наградой. В тот день он запер её в переулке, огороженном толстой сеткой-рабицей, опрокинув на её пути несколько гнилых досок. Маруша издала животный, отчаянный звук, вцепившись за проволоку забора тонкими пальчиками. В первый раз в её жутких глазах стояли слёзы. Не потому, что её обидели, а потому, что её новое солнце уходит, а она не может последовать за ним. – Я буду твоим рабом! Звук этого голоса, раздавшегося между всхлипами, остановил Кацуки на середине пустыря. Нехотя он обернулся и подошел ближе. Она выглядела в высшей степени жалко: с зайцем, кроликом, не важно, у её ног, забытым в детском отчаянии, с тянущимися через забор грязными руками. – Будешь моим рабом? Зачем мне такой раб, как ты? – он осматривал её, оценивая пользу для своего "королевства". – Тогда не буду рабом! – вскричала она. – Буду... я буду... последователем! "Последователь" звучало, как будто он был лидером. Лидер – это круто, подсказала незамысловатая детская логика. – Ладно, – решил он, сказав это так, будто делал большое одолжение. – Последователь. Будешь делать, как я скажу, поняла? – Да! Маруша внимала каждому слову нового закона своего существования с преданностью, определенной этим титулом. "Последователь" стало её наградой и смыслом. Этим вечером Кацуки Чендлер привел домой девочку с плюшевым кроликом в руке, сжимавшую его ладошку, сказал что она его "последователь" и определил тем самым её как свою вечную, самую преданную собственность.