Часть 2. Хезер и Хезер

"Последователь" происходило от слова "следовать" – об этом Кацуки Чендлер едва ли думал, когда впускал её в свою жизнь. Маруша была везде – со временем она оккупировала всё большую часть его пространства. Её присутствие за обеденным столом семьи Чендлер никого не удивляло. Его родители не возражали – знакомство с семьей известного на весь Вестербург ювелира было полезным активом. Кацуки ничего не знал об активах. Он знал, что у его Величества был личный советник, которого он представлял как шута. Этот шут пускал слюни на его подушку, был хранителем подписанного мяча и всё ещë ходил с ним за руку. Им уже шесть – совсем большие, и они идут в одну и ту же школу, в один и тот же класс. Отталкивать её он не пытается и от чужого мнения зависит меньше – в нос теперь получает не тот, кто залезает на его горку, а тот, кто говорит хоть слово о том, что великий Кацуки якшается с девчонкой. Признаёт ли он её равной? Нет, нет и еще раз нет. Он отрывал ухо от её плюшевого кролика уже три раза, а потом вообще запретил ей носить с собой игрушки. Они с Марушей уже большие, а игрушки – для малышей. Она все равно носит это заплатанное уродство с собой. За это время Кацуки понял, что некоторые вещи она делает с упорством бульдозера, даже если он ей запретит. Например, держать его руку. Всегда. Везде. Однажды он снова угрожал порвать кролику ухо, в наказание за неповиновение. Она его укусила. Сильно. Кролика он после этого не трогал, но руку из её хватки вырывал стабильно – трогать девочку было в его кругу признано слабостью. Пятиклашки сказали ему, что девочки разносят "девчачий микроб", который делает мальчиков менее мужественными, и Кацуки избегал Марушу неделю. "Менее мужественный" означало "менее король", а это было недопустимо. Сдался он быстро, когда она залезла на дерево возле окна его спальни и отказалась слезать до самого вечера. Потом она долго плакала, обнимая и цепляясь за него с такой силой, что ребра трещали, а её кролик был зажат между ними в лепешку. – Я сильнее любого микроба! Бросай ныть уже, черт возьми, – пробурчал он тогда. Новое крутое выражение он в последнее время добавлял после каждой фразы, подцепив его из одного из папиных "запретных" фильмов на кассетах. "Не хочу есть кашу, черт возьми!" "Домашка – отстой, черт возьми!" только и раздавалось, сразу же прерванное подзатыльником от его матери. Когда им было по семь, мама Кацуки поменяла обои в его комнате на тошнотворный пурпурный. Кацуки сказал, что уйдет жить к Маруше или сразу на улицу, но больше шагу не сделает туда, где висит что-то такое. – Это похоже на небо! – сказала Маруша тогда. Совместными усилиями на стенах появились нарисованные белой краской звездочки. Это был акт вандализма для всех кроме него и ее. Маруша сказала, что оттенок обоев его мама назвала "Хезер", а он решил, что это звучало как титул. Он победил обои, и как древний воин съедал сердце поверженного противника, он забрал у обоев имя. Кацуки "Хезер" Чендлер – крутое прозвище, происхождение которого знали только он и его верный последователь. В углах после они стояли порознь – он пялился в стену с независимым видом, она плакала, потому что кролика отобрали. Спустя два дня они снова стояли в углах – на этот раз за попытку похищения того самого кролика из ящика в комнате мамы Маруши. Терпели они оба молча и смирно, по предварительному сговору. Так они учились показывать, что выше пустяковых наказаний. Еще они учились принимать ответственность вместе – за всё, от обоев до зайчиков. Если он ругался, а родители слышали плохие слова, она тут же кричала, что тоже говорила плохие слова и наказывать их надо было вместе. Если она портила новое платьице грязью с улицы, то он сразу затевал драку в школе, чтобы в углу стоять напротив друг друга с чувством полной солидарности. Когда Маруша получила свой титул "Хезер", в углу они уже не стояли. Няни маленькой МакНамаре были уже не нужны, решили её родители и стабильно оставляли её одну дома. По их логике, она всё равно чаще бегала за отпрыском Чендлеров, чем оставалась в комнате, так что тревоги не возникало. Зря. С любопытством замлеройки и полным отсутствием скрытности она залезла во все шкафчики на кухне. Даже в тот самый, откуда мама часто доставала сироп от кашля, который ей очень нравился. Когда Маруша уже хотела заглянуть в коробку с лекарствами, сверху свалилась небольшая квадратная упаковка. "Норэтистерон" было заумным, сложным словом. Маруша уселась прямо на полу, вытряхивая из коробочки блистеры и открывая инструкцию, выглядевшую, как какой-то древний магический свиток. Содержимое её, впрочем, тоже. Маруша не поняла ни слова. Она слышала, как мама хвасталась подружке по телефону, что от этих таблеток чувствует себя "настоящей женщиной", рассказывая, какой легкой стала её походка и как она "совершенно расцвела". Маруша уловила своё отражение в напольном зеркале, стоявшем в соседней комнате. Она... не была женщиной. Это было логично, ведь она была девочкой! Но... "Легкая походка" звучало здорово. Домашний врач когда-то сказал маме, что курс приема (что это такое, Маруша пока не знала) состоял из двадцати таблеток принимаемых за месяц. Может быть, он и имел ввиду другой препарат, но её это не беспокоило. Логика была простой – если принять все таблетки за раз, то эффект бы проявился явно быстрее, верно? Желтые кружочки приятно пахли и рассыпались вокруг неё как конфетти. Просто брать и глотать было тяжело, поэтому она запила их газировкой из холодильника. Сначала ничего не произошло. Потом, не успев подумать, что странное ощущение в животе – это, наверное, то самое "расцветание" о котором говорила мама, Маруша вскрикнула от боли и потеряла сознание. ... Кацуки не был частым гостем в больницах. С детства он мог похвастаться поистине отменным здоровьем, и в последний раз был здесь, когда на бейсбольном матче с третьеклашками получил мячом по голове. Тогда ему сказали, что он "отлично держался", поэтому воспоминания о больницах у него были по большей части положительные. Сначала он даже не понял, зачем его сюда привели. У него ничего не болело! А потом открылась дверь в одну из палат, и ему открылся вид на бледное, истощенное тело на кушетке. – Последо- МАР! Эй, вы чего с ней сделали?! – такой резкой паники он не чувствовал никогда. Страх – это злость. От яростного обвинения, с которым на него смотрел семилетка, опешил даже врач. Потом ему объяснили, что Маруша отравилась и сейчас её жизни ничего не угрожало (фраза звучала немного странно для его ушей, ведь пока он был здесь, ей, естественно, ничего не угрожало! Пусть только попробуют...) и он мог составить бедной девочке компанию. Это не была компания. Это была охрана. Он сидел на слишком высоком стуле возле капельницы, угрюмый и задумчивый. Каждый заходивший медработник был осмотрен на предмет шприцов в руках (единственное, чего он правда боялся, хотя и не сказал бы никому) и допущен к девочке его величественным кивком. Маруша была слишком тихой. Это ощущалось неправильно. Не то "неправильно", которое когда-то решило, что она была мусором, а какое-то другое, застрявшее комом в горле. – Просыпайся уже, дура... Бледная, как привидение какое-то... – ворчал он, но сидел смирно. Родители Маруши сказали, что привезут его вечером домой, и старшие Чендлеры спокойно удалились. Когда она открыла глаза, он всё еще был там. Маруша подняла мутный взгляд, улавливая только размытый силуэт. – Ка... цу... – прохрипела она, слегка улыбнувшись. Он её даже слушать не стал. – Кого мне побить? Её зрение резко прояснилось. – Ч-чего? – Кого мне побить, спрашиваю! Кто с тобой это сделал? Маруша повернула тяжелую голову. Она вся была какой-то... тяжелой. Как будто в руки и ноги, как её кролику, напихали ваты. – Ты имеешь ввиду... Таблетки? Как ты... будешь бить... таблетки?... Она попробовала сесть, всё еще сонная. Он нахмурился. – Не задавай тупых вопросов, Последователь! Название давай. Это было тяжело вспомнить. Длинное слово. Было название короче, но какое?... – Не помню... Мама... назвала их... Да, "Хезер"... Ты... плачешь, Кацуки?.. Он тут же отвернулся, пряча лицо, и вытер нос кулаком, упрямо шмыгнув. Конечно же, он не плакал, еще слезы на эту дуреху тратить! –Фу, Кацуки... у тебя рука... в соплях!...– скривилась Маруша, натягивая одеяло повыше. – Охренела? Я тебе щас... – тут же угрожающе вскинулся на ноги он, уже воплощая план по вызыванию на всю палату её тихих, но напуганных "Фу... убери!..." и "Ну Кацу... ну п-пожалуйста... оно... противное!". Дразнить её сопливой рукой было легче, чем смотреть, как она дрожит и едва остается в сознании. Это было проще, чем погружаться в то, чем было странное, щемящее чувство в груди от того, что его Последователь была близка к чему-то, чего он не знал, не хотел понимать и уж точно не собирался допустить. – Ты... теперь тоже Хезер. – твердо сообщил он после того, как медсестра заставилв его помыть руки. – Ты победила врага, значит, его имя ты забираешь себе, поняла? Маруша удивленно моргнула и кивнула. – Тогда мы с тобой... Хезер и Хезер? Мне нравится... – Ага, только не зазнавайся. Я всё еще лучше тебя.