ГЛАВА 4

Первые несколько часов Гермиона провела в постели, парализованная тихим ужасом. Она лежала неподвижно, уставившись в потолок с лепниной, пытаясь силой воли вырвать из пустоты хоть один цельный образ. Имя — было. Гермиона. Фамилия… Малфой. От этого слова веяло холодком, но не страхом. Скорее… вызовом. Имя мужчины — Драко. Оно отзывалось странным эхом, будто отзвуком давно забытого спора. Но лица, связанного с этим именем, в памяти не было. Только его лицо — то, что она видела сегодня. Красивое, строгое, с глазами, полными неподдельной заботы. Забота. Это было единственное, что у неё сейчас было. И инстинкт самосохранения, глухой и настойчивый, шептал: «Доверься. У тебя нет выбора. Он — твой якорь в этом море небытия.» Она медленно села. Голова кружилась, но боль притупилась до терпимой тяжести. Солнце за окном сместилось, отбрасывая на паркет длинные, тёплые прямоугольники света. Комната была красивой. Спокойной. В ней не было ничего угрожающего. Но она была клеткой. Прекрасной, мягкой клеткой, стены которой были выстроены из её же неведения. «Нет, — подумала она с внезапной резкостью. — Так нельзя. Я не могу просто лежать и ждать, пока память решит вернуться. Я должна действовать. Узнавать. Проверять.» Её взгляд упал на шёлковый халат цвета спелой сливы, аккуратно лежащий на стуле. «Твой любимый», — сказал он. Она надела его. Ткань была прохладной и приятной на коже. Ещё одно крошечное, телесное подтверждение его слов. Она встала, пошатнулась, ухватилась за спинку кровати. Ноги слушались плохо, будто после долгой болезни. Она сделала несколько неуверенных шагов к двери. Та была приоткрыта. За ней — прохладная полутьма коридора из тёмного дерева, освещённая редкими солнечными лучами из окон в конце. Она вышла. Пол был тёплым под босыми ногами. Дом был тихим, но не мёртвым — где-то вдали слышалось мягкое потрескивание дров в камине, едва уловимый запах старых книг и кофе. Она пошла на звук и запах. Кабинет оказался в конце коридора. Дверь была открыта. Она замерла на пороге. Комната была обставлена с той же сдержанной роскошью, что и спальня. Высокие книжные шкафы, доверху забитые томами в кожаных переплётах. Массивный письменный стол, заваленный не бумагами, а странными артефактами — хрустальными шарами, металлическими механизмами, чертежами. И он. Драко. Он сидел в глубоком кресле у камина, не работал, а просто смотрел на огонь, задумчивый, почти уязвимый. В профиль его лицо казалось ещё более резким, а линия плеч под тонкой рубашкой — невероятно широкой и сильной. Он услышал её или почувствовал — его взгляд мгновенно нашёл её в дверном проёме. И снова в его глазах вспыхнуло то самое облегчение и тепло. «Ты должна была позвать, — сказал он, сразу поднимаясь. — Я бы пришёл.» «Я… я не хотела беспокоить, — её голос прозвучал тихо. — Но я не могу просто лежать. Я ничего не помню. И мне… страшно.» Последнее слово сорвалось с её губ само, признание в слабости, которую она ненавидела в себе в этот момент. Боль в его глазах была мгновенной и искренней. Он пересёк комнату большими шагами, но остановился в шаге от неё, не вторгаясь в её пространство. «Я знаю. Боже, я знаю, как это страшно. — Он сделал глубокий вдох. — Хочешь, я покажу тебе что-нибудь? Может, что-то из твоих вещей… фотографии… поможет?» Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Да. Фотографии. Вещественные доказательства той жизни, которую она забыла. Он бережно взял её за локоть — не за руку, а именно за локоть, твёрдо и поддерживающе, — и подвёл к низкому столику у окна. На нём лежало несколько больших, кожаных альбомов. «Наша история, — сказал он просто. — Я собрал самые важные моменты. На случай… ну, на случай, если тебе станет грустно или ты захочешь вспомнить.» Он открыл первый альбом. И её мир, и без того шаткий, перевернулся снова. Фотографии. Магические, движущиеся. Но не обычные снимки. Они были безупречны. Вот они оба, гораздо моложе, стоят у стен Хогвартса. Она улыбается, глядя не в кадр, а на него, а он смотрит на неё с таким обожанием, что у неё перехватило дыхание. Она была в мантии выпускницы, он — в простой, элегантной одежде. «После твоего последнего экзамена, — тихо прокомментировал Драко. — Ты только что сдала ЗАСОТ. Я подарил тебе эти серьги.» Он указал на её уши на фото — в них действительно были маленькие жемчужины. Она машинально потрогала мочку уха. Серёг сейчас не было. Следующая фотография — они в Париже, на фоне Эйфелевой башни. Она смеётся, откинув голову, а он смотрит на неё, как на самое большое чудо в своей жизни. «Наша первая совместная поездка. Ты влюбилась в город с первого взгляда.» Ещё фото — явно сделанное дома. Они готовят вместе на кухне этого самого дома, он стоит у плиты, а она, обняв его сзади за талию, смотрит, что он делает. Бытовое, тёплое, невероятно интимное. Затем — свадьба. Не огромная церемония, а камерная, где-то в саду. Она в простом, но изумительном платье, он в тёмном костюме. Они обмениваются кольцами. На её лице — слёзы счастья. На его — такая гордость и преданность, что сердце Гермины сжалось. «Мы поженились два года назад, — сказал Драко, его палец легонько коснулся движущегося изображения её улыбки. — Ты не хотела помпезности. Только самых близких. Твои родители… они были тут.» Он перевернул страницу — там была фотография с пожилой парой, которая смотрела на них с доброй, немного озабоченной улыбкой. Лица снова не вызвали ни малейшего отклика, но вид родителей (её родителей!) вызвал острую, физическую боль в груди. «Я… я не помню их, — прошептала она, и слёзы наконец потекли по её щекам. — Я не помню тебя. Я не помню, как люблю тебя. Это ужасно.» «Тсс, — он осторожно обнял её за плечи, притянул к себе. Он пахнул кожей, мылом и чем-то древесным. Это был запах незнакомца, но в этой ситуации он стал запахом безопасности. — Ты не должна помнить. Ты должна чувствовать. Чувствуешь ли ты, что это место… что я… что мы… настоящие?» Она замерла в его объятиях, прислушиваясь к себе. Страх — да. Растерянность — о да. Но под ними… было странное, глухое чувство правильности. Возможно, это было просто отчаяние утопающего, хватающегося за соломинку. Но, возможно, это было что-то ещё. Он отпустил её, словно дав понять, что не будет давить. «Хочешь увидеть остальное? Твой кабинет? Библиотеку? Твой сад?» Она кивнула, вытирая слёзы. Он провёл её по дому. Всё было продумано до мелочей. В её кабинете (отдельном, светлом, с видом на виноградники) на столе лежали стопки её «текущих проектов» — заметки по артефактам, чертежи, всё в её, как он утверждал, почерке (он выглядел знакомым, но и чужим одновременно). На полках стояли её книги — по магическому праву, истории магии, сложной алхимии. Все с пометками на полях. Её расчёска лежала на туалетном столике в спальне рядом с его бритвой — бытовой символ совместной жизни, который ударил сильнее любой фотографии. В гардеробной висели её платья, лежали её туфли. Всё было её размера. Всё соответствовало тому смутному, эстетическому чувству, которое у неё было. Он показывал всё без суеты, с тихой гордостью человека, который построил этот мир и рад делиться им. Он не давил, не требовал признаний. Он просто был. И с каждым новым «доказательством» стена её сопротивления давала микроскопическую трещину. Потому что альтернатива — полная, абсолютная пустота и одиночество — была намного страшнее. Вернувшись в кабинет, он подвёл её к окну. В саду, под старым оливковым деревом, стоял стол, накрытый на двоих. «Я думал, мы могли бы пообедать на свежем воздухе, — сказал он. — Если ты чувствуешь себя достаточно сильной.» Она посмотрела на стол, на него, на этот прекрасный, чужой мир. И впервые с момента пробуждения произнесла то, что не было вопросом или выражением страха. «Спасибо. Да. Я… я попробую.» На его лице расцвела улыбка — не торжествующая, а настолько искренне счастливая, что на мгновение ей показалось, будто солнечный свет стал ярче. «Отлично. Я только принесу кое-что.» Он вышел и вернулся через минуту с огромным, небрежно красивым букетом полевых цветов — маков, васильков, ромашек. «Для стола, — сказал он, ставя их в простую глиняную вазу. — И для тебя. Чтобы напомнить, что красота бывает простой и настоящей. Как то, что я чувствую к тебе. Даже если ты этого не помнишь.» Он не ждал ответа. Он просто взял её руку и повёл в сад, в тот новый, страшный и прекрасный мир, который он для неё создал. А она, с сердцем, полным трещин и пустоты, позволила себя вести. Потому что больше идти было просто некуда.