ГЛАВА 5

Тишина, царившая за столом под оливковым деревом, была насыщенной, как воздух перед грозой. Гермиона ела автоматически, почти не ощущая вкуса изысканных блюд. Её сознание работало на пределе, сканируя каждую деталь: его уверенные, экономные движения, безупречную сервировку, то, как его взгляд мягко скользил по её лицу, выискивая признаки дискомфорта или усталости. «Ты анализируешь, — произнёс он наконец, откладывая нож. В его голосе звучала не упрёк, а лёгкая, почти нежная усталость. — Я вижу это по глазам. Ты составляешь список несоответствий между тем, что видишь, и тем, что должна чувствовать.» Она вздрогнула, пойманная на месте преступления. «Это… естественно, разве нет? Я пытаюсь найти опору. Хоть что-то, что не поддаётся логике и поэтому может быть правдой.» Он наклонился через стол, и солнце, пробивавшееся сквозь листву, высветило серебристые искры в его глазах. «Что ж, вот тебе нелогичный факт. Ты ненавидишь, когда я, в пылу… страсти, — он сделал крошечную, выразительную паузу, от которой у неё по спине пробежали мурашки, — раскидываю твои вещи. Особенно когда это касается этой твоей шёлковой ночной рубашки. Ты говоришь, что её невозможно гладить.» Она почувствовала, как горячая волна краски заливает её щёки. Это было не просто бытовое воспоминание. Это был намёк на интимность, на жар, на беспорядок, который не вязался с его текущей, безупречной сдержанностью. И от этого оно звучало… до ужаса правдоподобно. «О… — было всё, что она смогла выдавить. Её мозг услужливо нарисовал смутный образ: запутанное бельё на полу, его тень над ней, чувство потери контроля. Она быстро отогнала картинку. — Я… не помню этого.» «Но покраснела, — тихо заметил он, и в уголках его губ дрогнула едва заметная улыбка. — Значит, тело помнит. Это хороший знак.» Он откинулся на спинку стула, давая ей прийти в себя, и сменил тему, рассказывая о том, как они вместе выбирали эти оливковые деревья. Но зерно было брошено. Между ними витала не только история, но и обещание чего-то интенсивного, физического, что пугало и притягивало одновременно. «Париж, — сказал он позже, когда они допивали кофе. — Я хочу отвезти тебя туда сегодня. В наш ресторан. В наш музей. Воздух, запахи, камни… иногда они проникают глубже, чем мысли.» Идея вырваться за пределы этого охраняемого рая пугала. Но жажда внешних подтверждений, жажда жизни пересилила страх. «Я не знаю, что надеть, — снова сказала она, и это прозвучало глупо, но было её последним бастионом неуверенности. «Доверься мне, — попросил он, и в его голосе не было приказа, была просьба. В гардеробной он, не заходя, указал на платье. Оно было произведением искусства: платье цвета ночного неба из тяжёлого шантунгского шёлка, с глубоким, но целомудренным вырезом и открытой спиной, переходящей в шлейф. Оно дышало невероятной, немой роскошью. «Для вечеров, когда я хочу, чтобы весь мир видел, кому ты принадлежишь, — пояснил он голосом, в котором смешались гордость и нежность. — И видел, что я могу себе это позволить.» Пока она одевалась, её пальцы дрожали, застёгивая невидимые застёжки. Ткань облегала её, как вторая кожа, холодная и гладкая. Она вышла. Он стоял спиной к ней, у окна, но, видимо, уловил её отражение в стекле или просто почувствовал. Он обернулся. И замер. Все маски — заботливого мужа, терпеливого спасителя — упали. В его взгляде вспыхнула первобытная, ничем не прикрытая жажда. Власти. Обладания. Красоты, которая сейчас была его. Он медленно подошёл, и каждый его шаг отдавался в тишине комнаты гулким стуком. «Совершенно, — прошептал он, и это было похоже на заклинание. В его пальцах, сжимавших что-то, блеснул ярый, холодный огонь. Это было кольцо. Но не простое. Это был памятник богатству и искусству ювелира. Широкий ободок из червонного золота, инкрустированный по всей окружности крошечными бриллиантами, которые даже в полумраке переливались радужным светом. В центре, в изящной оправе из платиновых шипов, покоился главный камень — огранённая груша ослепительной чистоты и размера, от которого перехватывало дыхание. По внутренней стороне ободка вилась сложная гравировка — не просто инициалы, а магические руны и узоры, похожие на стебли виноградной лозы. «Это твоё обручальное кольцо, — сказал он, и его голос приобрёл торжественность. — Его делали год. Дизайн — наш общий. Руны — это защита и вечность. Лоза — наша жизнь здесь. Я… я снял его с твоей руки в тот день в лаборатории. Боялся, что энергия артефакта повлияет на камни.» Он взял её левую руку. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. — «Позволь мне вернуть его на законное место.» Он медленно, с невероятной почтительностью, стал вдевать кольцо на её безымянный палец. И случилось чудо мышечной памяти. Её палец сам, без малейшего усилия с её стороны, слегка согнулся, приняв знакомое положение. Невероятная тяжесть драгоценности, распределённая по фаланге, холодок металла и камней, привычное, едва уловимое сопротивление при надевании — всё это обрушилось на неё волной сенсорного подтверждения. Это было неоспоримо. Это кольцо жило на её руке. Оно было частью её. В голове не вспыхнуло картинки, но тело выдохнуло: «Да. Это моё.» Она подняла на него глаза, и слёзы, наконец, потекли по её щекам. Не от горя. От шока узнавания, от щемящего чувства, что какая-то часть её, самая глубинная, всё ещё здесь. «Оно такое… тяжёлое, — прошептала она, не в силах подобрать других слов. «Как моя ответственность за тебя, — ответил он, не отпуская её руки. Он поднёс её к своим губам и поместил долгий, тёплый поцелуй прямо на сверкающий центральный камень. Затем его губы переместились на её костяшки, кожу, каждый палец. Его дыхание было горячим. — И я каждый день буду доказывать, что достоин этого веса. Целовать эту руку. И помнить тот момент, когда ты впервые надела его и сказала, что теперь ты навсегда прикована ко мне. В самом лучшем смысле.» Его взгляд поднялся с её руки на губы. Напряжение в воздухе сгустилось, стало сладким и густым, как мёд. «Могу я? — его вопрос был всего лишь шёпотом, сотканным из темноты и желания. Она кивнула, закрыв глаза, чувствуя, как мир сужается до точки соприкосновения. Его поцелуй был совсем не таким, как утром. Теперь в нём не было робости. Была уверенность собственника, смешанная с огненной нежностью. Он владел её губами, учил их заново, и её тело отзывалось глухим, пульсирующим эхом где-то внизу живота. Это был поцелуй, который не обещал — он напоминал. Напоминал о тысяче таких же поцелуев, о страсти, которая, судя по всему, была фундаментом этой странной, роскошной жизни. Когда он оторвался, её дыхание сбилось. «Чтобы вспомнить, — прошептал он, его лоб касался её лба, — иногда нужно просто начать заново.» Париж сиял для них. В ресторане, куда их проводили без очереди, с почтительным поклоном, всё было безупречно. Вино — редкое и старое. Еда — шедевр. Он через стол держал её руку, и его большой палец всё время водил по граням её кольца, как будто пересчитывая бриллианты, снова и снова утверждая связь. В полупустом зале музея, перед сияющей золотом мозаикой, он стоял сзади, не обнимая, но его тепло и запах окружали её. «Ты простояла здесь три часа в первый раз, — тихо сказал он ей в ухо. — Я думал, ты впала в транс. А ты просто впитывала. Как сейчас.» И она действительно впитывала. Не память, а ощущение этой жизни. Роскошь, внимание, интеллектуальная близость, физическое влечение — всё складывалось в идеальный пазл. И главным, самым весомым элементом этого пазла было ледяное, сверкающее доказательство на её пальце. Поздно ночью, вернувшись в особняк, он проводил её до двери спальни. «Сегодня был первый день нашей новой старой жизни, — сказал он, целуя её руку на прощание. — Завтра будет второй. И каждый следующий будет лучше. Пока ты не вспомнишь всё. Или… пока не решишь, что тебе не нужно прошлое, чтобы быть счастливой в настоящем.» Он ушёл, оставив её одну на пороге их спальни. Она зашла, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Подняла руку. Кольцо ловило лунный свет из окна и рассыпало его по стенам бриллиантовыми зайчиками. Оно было невыносимо красивым. Невыносимо реальным. Она сжала руку в кулак, чувствуя, как металл впивается в кожу соседних пальцев. Боль. Реальность. Доказательство. И впервые с момента пробуждения в ней, под толщей страха и недоверия, зажглась крошечная, тёплая искра чего-то другого. Надежды. Или, может быть, начала капитуляции перед этой ослепительной, великолепной ложью, которая была так искусно выточена под форму её пустой души.