ГЛАВА 16

Беременность сделала Гермиону сияющей. На пятом месяце её живот стал округлым, твёрдым холмиком, который она носила с непривычной, но радостной грацией. Драко почти не отходил от неё. Его бизнес — теперь уже целая империя по торговле редкими артефактами и консультациям по безопасности — процветал, принося баснословные доходы. Его влияние во французском магическом обществе росло, и с ним росла его паранойя. Теперь у них была круглосуточная охрана — невидимые, но всегда присутствующие маглы-профессионалы с магической поддержкой. И личный водитель, суровый и молчаливый француз по имени Жан-Клод, который возил Гермиону на прогулки и по магазинам, когда Драко был занят. Но когда Драко был свободен, он сам водил её повсюду. Он стал её тенью, её защитным куполом. Он часами мог сидеть, положив руку на её живот, чувствуя, как шевелится их сын. Он разговаривал с ним низким, бархатным голосом, рассказывал о звёздах, о магии, о том, как будет любить его. И пел. Старинные французские колыбельные, которые его пела когда-то Нарцисса. Его голос, обычно такой твёрдый и холодный, становился удивительно нежным и мелодичным. В такие моменты Гермиона чувствовала, что её сердце вот-вот разорвётся от переполнявшей её любви. Однажды утром он сказал: «Собирайся. Я хочу показать тебе кое-что». Они сели в машину, Жан-Клод за рулём, и поехали. Через несколько часов они оказались в долине Луары. Земля королей. Они свернули с главной дороги на частную аллею, обсаженную вековыми платанами, и в конце её предстал дворец. Не просто большой дом, а изящный замок эпохи Возрождения из белого камня, с островерхими крышами, башенками и видами на реку. «Драко… что это?» — прошептала она. «Наш дом. Вернее, ещё один. Для нашей семьи. Чтобы было больше пространства. Садов. Чтобы наш сын бегал по этим лужайкам.» Он повёл её внутрь. Интерьеры были свежими, но не пустыми. Всё было обставлено с безупречным вкусом. Она узнавала свои предпочтения в каждой детали: светлые тона, много натурального дерева, удобная, но изысканная мебель, огромные окна, впускающие свет. Ничего мрачного, ничего от готического наследия Малфоев. Это был дом, созданный для света и счастья. «Как ты всё успел?» — спросила она, поражённая. «Я начал планировать в тот день, когда ты сказала «да», — ответил он просто. — А когда узнал о сыне… ускорил процесс. Сюда, сюда.» Он повёл её по широкой лестнице на второй этач, в крыло, выходящее в сад. Открыл дверь. Детская. Огромная, светлая комната, окрашенная в мягкие, тёплые тона. Одна стена была расписана фреской с изображением волшебного леса, где среди деревьев прятались феи, единороги и маленькие драконы. У окна стояла колыбель из тёмного ореха, резная, с балдахином из лёгкой ткани. Полки были уже заполнены книгами — сказками, книгами о животных, первыми учебниками по магии. В углу лежал мягкий ковёр в виде карты звёздного неба. Были здесь и игрушки — деревянные лошадки, магические конструкторы, даже маленькая, безопасная метла. Гермиона застыла на пороге. А потом слёзы, которые она уже не могла сдержать, хлынули потоком. Она плакала от переполнявшего её счастья, от этой немыслимой заботы, от любви, которая окружала её со всех сторон. Она плакала за их сына, который будет расти в таком прекрасном месте, любимый и оберегаемый. Драко обнял её, прижал к себе, целуя её волосы, её слёзы. «Тише, тише, любовь моя. Это лишь начало. Я построю для него целый мир. Для тебя. Для нас. Я люблю тебя больше жизни. Люблю его больше своего дыхания.» Она прижала его руку к своему животу, где малыш в ответ на голос отца энергично толкнулся. «Он говорит «спасибо», — сквозь слёзы рассмеялась она. Позже, когда они сидели в будущей гостиной, глядя на закат над рекой, она спросила то, что давно её беспокоило: «Драко… ты говорил с матерью? О… о внуке? Почему она не приезжает? Она… она не хочет видеть меня? Нашего сына?» Его лицо стало серьёзным, но не суровым. Он взял её руки. «Гермиона, мать… она старая школа. Для неё ты всегда будешь немного… чужой. Не из нашего круга. Но это её проблема, не твоя. Я говорил с ней. Она в восторге от новости. Но я попросил дать нам время. Чтобы ты успокоилась, привыкла. Я не хочу, чтобы её… чрезмерная забота или старомодные манеры тебя расстраивали. Ты и наш сын — мои главные заботы. Я защищу вас даже от неё, если понадобится. Но она будет. Когда ты будешь готова.» Она кивнула, чувствуя облегчение. Он всё продумал. Он всегда всё продумывал. Она доверяла ему. Позже той же ночью, в своём кабинете в новом замке, Драко вышел на связь с матерью через зашифрованный окклюмент. Лицо Нарциссы, всегда бледное и утончённое, появилось в пламени камина. На нём читалась смесь надежды и глубокой тревоги. «Драко. Новости?» «Всё идёт по плану. Дом готов. Она счастлива. Ребёнок здоров.» «Я хочу её видеть. Хочу видеть своего внука.» «Ты её увидишь. Но не сейчас. И ты запомнишь, мать, каждое слово, которое я скажу дальше.» Его голос стал ледяным, тем самым, который заставлял содрогаться ещё в дни войны. «Ты приедешь, когда я скажу. Ты будешь играть роль счастливой бабушки, которая обожает свою невестку и ждёт внука. Ты не вспомнишь ни о Поттере, ни об Уизли, ни о войне. Для тебя Гермиона — это умная, прекрасная девушка, которая сделала меня счастливым. Ты не проронишь ни одного слова о прошлом. Ни одного намёка. Если ты испортишь это… если ты причинишь ей боль, посеешь сомнение…» Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнула такая первобытная жестокость, что Нарцисса невольно отпрянула. «… то ты никогда больше не увидишь ни меня, ни своего внука. Я сотру тебя из нашей жизни так же эффективно, как стёр её прошлое. Я отправлю тебя в такое забытье, откуда нет возврата. Ты поняла?» Нарцисса закрыла глаза. В её душе шла борьба. Материнская любовь, гордость за сына, который достиг такого могущества, смешивались с ужасом перед тем, что он совершил, и состраданием к той девушке, которая стала заложницей его безумия. Но больше всего — жгучее желание увидеть продолжателя рода. Внука. Её внука. «Я поняла, — прошептала она. — Я буду… той, кем ты хочешь, чтобы я была. Я буду счастлива за вас.» «Хорошо. Я дам знать, когда можно будет приехать. До свидания, мать.» Связь прервалась. Нарцисса осталась сидеть в тёмной гостиной Малфой-мэнора. Слёзы тихо катились по её щекам. Она молилась — не темным богам, которым когда-то служила, а просто в пустоту — чтобы эта чудовищная иллюзия никогда не рухнула. Чтобы Гермиона никогда не узнала правды. Не ради сына-монстра. Ради той невинной женщины и её нерождённого ребёнка. Потому что если правда выйдет наружу, разрушение будет абсолютным. И её внук вырастет в мире, построенном на костях и лжи. А лучше уж пусть живёт в красивой сказке, даже если сказочник — демон. Ресторан был неплохим, но не таким, куда бы Рон повёл Гермиону. Лиззи сидела напротив, её глаза сияли в свете свечей. Она была мила. Добра. Предсказуема. С ней было спокойно. Она вписалась в его семью, как недостающий пазл, который, впрочем, можно было немного подточить, и он бы подошёл. Молли её обожала. Артур находил с ней общий язык. Джордж шутил, что она слишком хороша для Рона. Рон положил руку в карман, где лежала маленькая бархатная коробочка. Кольцо было простым, с небольшим бриллиантом. Не то, что он выбирал бы для Гермионы. Но для Лиззи — в самый раз. «Лиз, — начал он, и его голос звучал чуть хрипло. — Мы знакомы не так долго, но… ты знаешь, что у меня было непростое прошлое.» «Я знаю, Рон. И мне не всё равно, — мягко сказала она.** «Я… я не могу обещать, что буду тем человеком, который был раньше. Но я могу обещать, что буду стараться. Для тебя. Для нас. — Он сделал глубокий вдох и достал коробку. — Выходи за меня.» Её глаза наполнились слезами, она кивнула, протянула руку. «Да. Да, конечно!» Он надел кольцо, поцеловал её. В голове пронеслась мысль: «Я делаю правильно. Это правильно. Она хорошая. Мы будем счастливы. По-другому. Не так, как раньше, но будем.» Но глубоко внутри, в том месте, которое всегда будет принадлежать только одной женщине, что-то болезненно сжалось. Он представлял, как делает предложение Гермионе. Это было бы на крыше Министерства, под фейерверком, который он бы устроил специально для неё. И кольцо было бы не таким. Оно было бы с рубином, чтобы соответствовать её гриффиндорской натуре. И она рассмеялась бы, а потом расплакалась, и сказала бы: «Да, конечно, ты идиот!» А потом они пошли бы рассказывать Гарри и Джинни, и все кричали бы от радости. Он отогнал картинку. Призраки должны оставаться призраками. Нора снова наполнилась предсвадебной суетой. Молли была в своей стихии: составляла списки гостей, планировала меню, обсуждала с Лиззи платье. Лиззи влилась в семью с лёгкостью, которая одновременно радовала и немного пугала. Она помогала на кухне, играла с Джеймсом и маленьким Альбусом, смеялась над шутками Джорджа. Она была… идеальной. «Сколько детей вы хотите?» — спросила как-то Молли за чаем, и её глаза блестели. «Думаю, двоих. Мальчика и девочку, — улыбнулась Лиззи, краснея. Рон сидел рядом, уставившись в чашку. Он думал о том, что у них с Гермионой наверняка было бы трое. Две девочки и мальчик. Старшая — вылитая мать, умная и своевольная. Мальчик — озорной, как он, но с её добрым сердцем. Младшая — нежная, любящая книги. Они жили бы в доме с большой библиотекой и садом. По выходным к ним приходили бы Гарри с Джинни и их дети. Шумно, весело, полно жизни. «Рон?» — голос Лиззи вывел его из задумчивости. «Что? Да, двоих. Отлично.» Он улыбнулся ей, но в его улыбке была тень той печали, которую он научился мастерски скрывать. Он двигался вперёд. Он строил новую жизнь. Но фундаментом этой жизни навсегда останется призрак той, которую он потерял. И он знал, что какой бы хорошей ни была Лиззи, как бы сильно он ни старался её полюбить, часть его сердца навсегда останется в том солнечном дне, когда он в последний раз видел, как Гермиона уходит на работу, даже не обернувшись. И в той параллельной реальности, которая могла бы быть, но которой не суждено было случиться. Два мира. В одном — беременная женщина в роскошном замке готовилась стать матерью, окружённая любовью, которая была тюрьмой. В другом — мужчина готовился к свадьбе с женщиной, которую не любил, окружённый семьёй, которая молилась о его исцелении. И море между ними было не только из воды и расстояния, но и из лжи, боли и безмолвного отчаяния, которое только крепло с каждым днём.