ГЛАВА 26

Тишина в сарае была не мирной, а звенящей, будто сами стены прислушивались к каждому шороху снаружи. Гермиона не спала ни минуты. Она сидела, прижавшись спиной к холодной каменной стене, Скорпиус — крепко завёрнутый в её шарф и прижатый к груди под пиджаком — посапывал у неё на коленях. Каждый скрип ветки, каждый отдалённый звук двигателя заставлял её сердце бешено колотиться. Она мысленно проигрывала план, оттачивая его, как лезвие. С первыми, ещё серыми проблесками рассвета она осторожно выглянула. Поместье Малфоя тонуло в тумане, тихое и, на первый взгляд, спокойное. Но она знала — эта тишина обманчива. Охрана наверняка патрулирует периметр. Она не пошла по дороге. Ползком, прячась за кустами и рядами виноградных лоз, она с ребёнком на руках и сумкой за плечом продвигалась в сторону, противоположную деревне. Её цель была — одинокая ферма на холме, которую она помнила с "прогулок". Там жили магглы, старики, не связанные с миром Малфоев. Путь занял больше двух часов. Ноги дрожали от напряжения и усталости, руки немели под тяжестью сына. Наконец, дым из трубы. Она подошла к калитке, сделала глубокий вдох и постучала, изображая на лице панику и беспомощность, которая отчасти и не была игрой. Дверь открыла пожилая женщина. История сорвалась с губ Гермионы легко: "Мы туристки... заблудились вчера вечером, муж... муж нас бросил на дороге, у машины кончился бензин... Малыш замерзает. Помогите, пожалуйста, добраться до Экса? Я заплачу". Жалость в глазах женщины была искренней. Час спустя Гермиона и Скорпиус сидели в стареньком "пежо", а добродушный муж фермера вёз их на вокзал в Экс-ан-Прованс. Гермиона смотрела в окно на мелькающие кипарисы, и каждый километр, отделявший её от поместья, был крошечной победой. На вокзале в Эксе она прежде всего нашла уединённую телефонную будку. Её пальцы дрожали, набирая международный код и номер, который, к её счастью, её подлинная память выдала чётко и ясно — домашний номер Гарри Поттера. Трубку подняли почти сразу. Женский голос, уставший, но тёплый. Джинни. «Алло?» «Джинни, — голос Гермионы сорвался на шёпот. — Это я. Гермиона. Не клади трубку, пожалуйста. Это правда я». На той стороне повисла мёртвая тишина, потом сдавленный вскрик, звук упавшего чего-то. «Гер... Гермиона? Боже... Гарри! ГАРРИ!» — крикнула Джинни, и её голос отдалился. Через мгновение в трубке послышалось тяжёлое, прерывистое дыхание. Гарри. «Гермиона? Если это ты... назови то, что знаем только мы с тобой и Роном. На третьем курсе». Она закрыла глаза, и ответ пришёл сам: «Ты подарил мне "Невидимку" на Рождество, чтобы я могла ходить в библиотеку после отбоя. Рон тогда ревновал, что у меня больше свободного времени». На другом конце кто-то сдавленно всхлипнул. «Господи... Это... Это действительно ты. Где ты? Что случилось? Мы думали... мы думали, ты...» Голос Гарри оборвался. «Я во Франции. В Эксе. Мне нужна помощь, Гарри. Он... Малфой. Он всё это подстроил. Он похитил меня, стёр память. Я только сейчас... Я сбежала. У меня с собой... ребёнок. Наш. Его. Помогите мне добраться до Лондона. Спрячьте меня. Он ищет». Её речь была отрывистой, полной боли и паники. Гарри перешёл в режим командира, голос стал твёрдым, собранным. «Слушай внимательно. Иди в полицию. Маггловскую. Скажи, что потеряла документы, тебя обокрали. Они оформят временные бумаги. Купи билет на ближайший поезд до Марселя, а оттуда — на паром до Дувра или самолёт в Лондон. Мы встретим тебя. Я всё организую. Будь осторожна. Мы... мы так рады, что ты жива. Держись». Путь был нервным, полным панических взглядов через плечо. Но маггловская бюрократия, как ни странно, стала её щитом. Временный проездной документ с её неуверенной улыбкой на фото. Поезд до Марселя. Аэропорт. Билет на рейс, вылетающий через три часа. Она пряталась в самой людной кафешке, кормила Скорпиуса, меняя ему подгузник в туалете, и чувствовала, как адреналин медленно сменяется леденящей усталостью. Когда самолёт приземлился в Хитроу, и она прошла паспортный контроль, её ноги почти подкосились. В зале прибытий её взгляд метнулся по толпе. И тогда она увидела их. Гарри, Джинни и Рон. Они стояли чуть в стороне, лица бледные, глаза выгоревшие от ожидания. Гарри первым заметил её. Его лицо исказила гримаса невероятного облегчения и боли. Он сделал шаг вперёд. Она пошла к ним, катя чемодан и прижимая к себе завёрнутого в одеяло Скорпиуса. Шаги были ватными. «Гермиона...» — прошептал Гарри, и это было похоже на молитву. Она остановилась перед ними. Слёзы текли по её щекам беззвучно. Джинни, не выдержав, бросилась вперёд и обняла её осторожно, чтобы не придавить ребёнка, и разрыдалась, уткнувшись ей в плечо. «Господи, Гермиона... это ты... Мы так ждали... Мы не знали... Мы думали, ты ушла...» — рыдала Джинни. Гарри обнял их обеих, его сильные руки дрожали. Он смотрел на Гермиону поверх головы Джинни, и в его глазах стояли слёзы. «Ты дома. Ты в безопасности». А потом её взгляд встретился с Роном. Он стоял в двух шагах, будто вкопанный. Его лицо было опустошённым, глаза — огромными, полными такого немого страдания и надежды, что у неё сжалось сердце. Он смотрел на неё, как на призрак, и не решался поверить. «Рон...» — выдохнула она. Это слово, словно ключ, отперло его. Он сделал один неуверенный шаг, потом другой, и рухнул перед ней на колени, обхватив её ноги и прижавшись лбом к её бедру. Его плечи тряслись от беззвучных рыданий. «Прости... Прости, что не нашёл тебя... Прости, что поверил...» — он задыхался. Она опустила свободную руку ему на голову, запустила пальцы в рыжие волосы. «Встань, Рон. Встань. Это я. Я здесь». Он поднял заплаканное лицо, и в этот момент Скорпиус, разбуженный суетой, кряхнул и пошевелился в одеяле. Внимание всех троих мгновенно переключилось на свёрток. «Это...?» — спросила Джинни, осторожно отстранившись. Гермиона кивнула, глотая ком в горле. «Скорпиус. Ему пять месяцев». Гарри и Джинни переглянулись, шок читался в их глазах. Рон медленно поднялся, его взгляд прилип к маленькому личику, выглянувшему из одеяла. «Он... твой?» — тихо спросил Гарри. «Мой. И... его», — ответила Гермиона, и в её голосе прозвучала вся горечь этой правды. — «Это долгая история. Я расскажу. Но не здесь. Пожалуйста, мне нужно спрятаться. Квартиру, на которую нет документов у Малфоя. Место, где он не найдёт». Гарри кивнул, снова собравшись. «Всё готово. Поехали». Квартира была в магическом, но неприметном районе Лондона, заколдованная на необнаружимость и защиту. Небольшая, уютная, с двумя спальнями. Когда дверь закрылась, наступила тишина. Гермиона опустила сумки и, наконец, передала сонного Скорпиуса на руки Джинни, которая приняла его с невероятной нежностью. И тут в дверь постучали. Вошёл Рон. Он шёл один, видимо, договорившись с Гарри. Он стоял на пороге, всё так же бледный, сжимая в руках пакет с детским питанием и подгузниками — явно купленными в спешке по дороге. «Я... принёс кое-что», — пробормотал он. Гермиона посмотрела на него, и перед её глазами встала та сцена во Франции, в деревне около дома, считая его предателем и отвратительным человеком. Стыд и боль сдавили ей горло. «Рон... прости меня. Тогда. Во Франции. Это была не я. Это были не мои мысли. Я... я не узнала тебя. Я не могла». Рон медленно покачал головой, и на его губах дрогнула что-то вроде улыбки, печальной и понимающей. «Я... я сразу понял, Гермиона. В твоих глазах было что-то не то. Пустое. Я не поверил, что это ты могла так посмотреть. Но я и подумать не мог...» Он сделал шаг внутрь. — «Можно... можно на него посмотреть?» Джинни осторожно подошла и показала ему спящего Скорпиуса. Рон замер, смотря на мальчика. Его лицо было неузнаваемо мягким. «Он... красивый», — прошептал он. — «Похож на тебя. Нос, брови и глаза». «И на него», — тихо добавила Гермиона. — «Волосы». Рон кивнул, как будто приняв это как данность. «Как звать?» «Скорпиус. Скорпиус Гиперион Малфой». Рон вздрогнул от фамилии, но лишь кивнул. «Привет, Скорпиус. Я твой... дядя Рон». Эта фраза, такая простая и такая невероятно щедрая, переполнила чашу. Гермиона разрыдалась. Всё, что копилось годами — страх, боль, ярость, отчаяние, а потом безумная надежда, — вырвалось наружу. Она плакала, рассказывая им сбивчиво, урывками, свою историю. Зеркало. Ложные воспоминания. Роскошную тюрьму. Ужас прозрения. Джинни плакала вместе с ней, обнимая её. Гарри сидел, сжав кулаки, его лицо было мрачным — теперь он видел всю картину подлога, в который сам поверил. Рон слушал, не отрывая взгляда от неё, и в его глазах горела тихая, страшная ярость, смешанная с бесконечной жалостью. Когда она закончила, наступила тяжёлая тишина. «Ты останешься здесь. Навсегда, если понадобится. Мы выставим охрану, чары, всё что угодно. Он не дотронется до тебя», — твёрдо сказал Гарри. «Но куда я денусь с ним?» — прошептала Гермиона, глядя на Скорпиуса, которого Джинни укачивала. — «Я не могу сидеть в четырёх стенах вечно. Но я не могу и рисковать. Я... я хотела бы уехать. Куда-нибудь далеко». «Нет, — вдруг сказал Рон. Все посмотрели на него. Он говорил тихо, но с железной уверенностью. — Ты останешься здесь. С нами. Мы будем караулить. Каждый из нас. Он не пройдёт. А ты... ты должна вернуть свою жизнь. Не убегать от неё снова». Его слова, его готовность бороться за неё здесь и сейчас, а не искать лёгких путей, тронули её сильнее, чем что-либо за эти три года. Шесть месяцев. Для Гермионы они пролетели в странном вихре страха, адаптации и крошечных побед. Она боялась выходить из дома. Первые два месяца не переступала порога без Гарри или Рона рядом. Даже на балкон выходила с опаской, оглядываясь. Её мир снова сузился до квартиры, но на этот раз это была не золотая клетка, а крепость, которую она охраняла для сына. Она не могла вернуться в Министерство. Слишком публично, слишком опасно. Благодаря связям Джинни, она устроилась в маленький, уютный магический книжный магазинчик в глухом переулке. Хозяин, старый волшебник, друг Артура, знал её историю и держал всё в секрете. Работа была скромной, но она позволяла ей быть рядом с Скорпиусом — магазин был с маленькой задней комнатой, где он спал в манежике, пока она расставляла книги. Эти деньги, свои деньги, давали ей хрупкое, но такое важное чувство независимости. Она не хотела быть обузой. Скорпиус рос не по дням, а по часам. Он был спокойным, наблюдательным ребёнком с серьёзными карими глазами, которые всё чаще задумчиво смотрели на мир. Он уже сидел, пытался ползать и радостно гулил, увидев Гарри или Джинни. Но больше всего его лицо озарялось улыбкой при виде Рона. Рон. Он был... постоянным. Не навязчивым, но неотъемлемым. Он приходил почти каждый день. Приносил продукты, игрушки для Скорпиуса (часто дурацкие, волшебные, от которых тот приходил в восторг), чинил протекающий кран, рассказывал смешные истории из магазина. Он смотрел на Гермиону с такой бережной, терпеливой заботой, что у неё щемило сердце. Они разговаривали. Обо всём и ни о чём. Но между ними висела невидимая стена. Дистанция, которую создавали не годы разлуки, а тень Скорпиуса и невысказанная, тяжёлая правда о том, что они были мужем и женой, а теперь... Кем они были теперь? Однажды вечером, когда Рон ушёл, а Скорпиус уснул, к Гермионе зашла Джинни. Она привела Джеймса и Альбуса — мальчишки подросли, были шумными и весёлыми. Пока дети тихонько (насколько это возможно) играли в соседней комнате, Джинни пила с Гермионой чай. «Ты... выглядишь лучше. Земля под твоими ногами становится больше», — осторожно заметила Джинни. Гермиона улыбнулась слабой, но настоящей улыбкой. «Да. Иногда... иногда я даже забываю оглянуться, выходя из магазина. На секунду». «А с Роном?» — прямо спросила Джинни. Гермиона вздохнула. «Он... он замечательный. Скорпиус его обожает. И я... я вижу, как он старается. Как он переживает. Я помню всё, Джин. Нашу свадьбу, наш дом, наши ссоры... Я всё это помню. И я всё ещё люблю его. Но это... это как любовь к картине из прошлого. Я не могу... вычеркнуть то, что было. Я не могу вычеркнуть Скорпиуса. И я не могу просто вернуться к той жизни, как будто ничего не случилось». «Никто этого и не ждёт, — мягко сказала Джинни. — Посмотри на него, Гермиона. Он принял Скорпиуса. Он тут почти живет. Он до сих пор любит тебя. Это видно без всяких слов. А ты... ты боишься снова довериться. Это нормально». «Я боюсь всего, — честно призналась Гермиона. — Боюсь, что Драко найдёт нас. Боюсь, что не смогу быть той, кем была. Боюсь сделать Рону больно, потому что я уже не та». «Мама звонила, — сменила тему Джинни. — Она... она не может дождаться, чтобы увидеть тебя. И его. Все в Норе. Они скучают. Артур перечитал все книги по защитным чарам, которые смог найти. Как насчёт того, чтобы приехать в следующее воскресенье? На обед. Только семья». Мысль о Норе, о том шумном, тёплом хаосе, который когда-то её пугал, а теперь казался недосягаемым раем, вызвала у Гермионы прилив тоски. И страха. «Я... я не знаю. Это безопасно?» «Гарри удвоил охрану. Чары на доме теперь такие, что туда и дементор не просочится. Пожалуйста. Для мамы. Для всех. И... для тебя самой». Гермиона посмотрела на дверь детской, откуда доносилось мирное посапывание Скорпиуса. Она подумала о Роне, который завтра, наверняка, снова придёт с какой-нибудь игрушкой-головоломкой, "чтобы развивать интеллект, как у мамы". Она подумала о том, что жизнь, настоящая жизнь, — это не только выживание в крепости. «Хорошо, — тихо сказала она. — Мы приедем». Воскресенье было солнечным и тихим. Гермиона оделась просто, в джинсы и свитер — ничего от мадам Малфой. Скорпиуса она нарядила в маленький комбинезончик, подаренный Молли, но так и не надетый. Когда они аппаратировались прямо на порог, её на секунду охватила паника. Но дверь распахнулась, и её захлестнула волна знакомого шума, запаха жареного цыплёнка и яблочного пирога, и... любви. Молли стояла на пороге, её руки были прижаты ко рту, а из глаз текли беззвучные слёзы. Не сказав ни слова, она шагнула вперёд и обняла Гермиону так крепко, что затрещали кости, а потом так же нежно прижала к себе Скорпиуса, зашептав: «Ох, милый, милый мальчик...» Артур обнял её, похлопал по спине, что-то бормоча про "глупые, глупые машины слежения, которые мы теперь везде поставим". Билл, Флёр, Джордж, Анджелина... Все были тут. Не было лишних вопросов, не было упрёков. Были только слёзы, улыбки и осторожные, бережные прикосновения. Скорпиус, сначала насупившись, скоро развеселился, сидя на руках у Джорджа, который показывал ему, как его ухо отрывается и прилипает обратно (заклинание, а не настоящая шутка, на этот раз). Гермиона сидела за кухонным столом, смотрела на эту картину и чувствовала, как что-то ледяное и каменное внутри неё начинает таять. Это был её дом. Эти люди — её семья. Потом она увидела Рона. Он стоял в дверном проёме, наблюдая за ней, с лёгкой, неуверенной улыбкой. Когда их взгляды встретились, он подошёл. «Всё в порядке?» — спросил он тихо. «Да, — она улыбнулась ему, и это была, пожалуй, первая по-настоящему лёгкая улыбка за полгода. — Спасибо. За то, что был рядом. Все эти месяцы». Он сел рядом, их плечи почти соприкоснулись. «Мне некуда было больше идти», — просто сказал он. Позже, когда дети разбрелись по саду, а взрослые разговаривали в гостиной, Рон и Гермиона оказались одни на кухне, где он помогал ей вымыть несколько кружек. «Рон, — начала она, не глядя на него. — Я... я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь... быть прежней. И у меня есть Скорпиус. Он... он часть меня. И часть... того кошмара». Рон положил тряпку, повернулся к ней. Его лицо было серьёзным, а глаза — удивительно спокойными. «Послушай меня, Гермиона. Я тебя любил тогда. Люблю сейчас. Я не жду, что ты сотрёшь эти три года из памяти. Я не жду, что ты станешь прежней. Потому что и я не прежний. Мы оба... Мы оба прошли через ад. И Скорпиус... — он сделал паузу, подбирая слова. — Он твой сын. Если нужно... я готов быть для него... кем угодно. Отцом, дядей, другом. Это не имеет значения. Мне важно, чтобы ты была счастлива. Чтобы вы оба были в безопасности. И чтобы ты была в моей жизни. В любой роли. Давай начнём просто... с этого. С дружбы. С заботы. А там... посмотрим, что будет. Я никуда не ухожу». Она смотрела на него, на этого взрослого, мудрого, невероятно доброго мужчину, и чувствовала, как последние осколки страха и недоверия растворяются в тепле, которое исходило от него. Она не бросилась ему в объятия. Не пообещала ничего. Но она протянула руку и взяла его ладонь в свою. Его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев тёплой, надёжной хваткой. «С дружбы, — прошептала она. — Давай». За окном кричали дети. В гостиной смеялся Джордж. Скорпиус, сидя на коленях у Молли, радостно стучал ложкой по столу. Жизнь, сложная, испещрённая шрамами, но настоящая, продолжалась. И впервые за долгое-долгое время Гермиона Грейнджер позволила себе поверить, что в этой жизни для неё тоже есть место. Рядом с сыном. Рядом с друзьями. Рядом с человеком, чья рука в её руке чувствовалась как самый надёжный якорь в этом новом, хрупком мире. Далеко во Франции, в кабинете провансальского поместья, горел камин. Драко Малфой стоял перед картой Европы, утыканной булавками. Его лицо было холодной маской. На столе лежал отчёт. Слишком осторожный, слишком незаметный запрос о восстановлении документов в Экс-ан-Провансе полгода назад. Слишком слабый, чтобы привлечь внимание авроров, но достаточно чёткий для того, кто знал, что искать. Уголок его губ дрогнул в едва заметной, ледяной улыбке. Он медленно воткнул красную булавку в сердце Лондона. «Я предупреждал, Гермиона, — тихо проговорил он в тишину кабинета. — Ты моя. Игра только начинается». Он повернулся к своему агенту, тени в углу комнаты. «Активируйте "Сирена". Пора напомнить львице, в чьей клетке она на самом деле живёт. И начать... с самого уязвимого места». Его взгляд упал на детскую фотографию Скорпиуса, стоявшую на столе. В его глазах была не только нежность к сыну. Но и была еще лишь холодная, безжалостная решимость.