Часть 1

Каждый год мой день рождения знаменует собой смену времен года, когда зимние поцелуи прощаются с нами. Деревья распускаются, покрываясь белыми, фиолетовыми и розовыми цветами, колышущимися и танцующими на легком ветерке; юные девушки не спеша прогуливаются по рыночным прилавкам перед началом нового учебного года — но не я. Мне бы очень хотелось, особенно в мой восемнадцатый день рождения, но у моего отца были другие планы. Он разбудил меня рано и отвел в церковь на благословение. Я не хотела идти, но нет смысла спорить с отцом, когда он священник. Когда мы вернулись домой, он подарил мне подарок. Он был в священнической рясе и подошёл ко мне, делая вид, что выглядит нормально. Вот только один из его развевающихся рукавов был перекручен, и руки не было. Через секунду он вытащил кулак — небольшой трюк, чтобы подарок выглядел интереснее, — и на нём была обмотана тонкая серебряная цепочка с искусно выгравированным, хотя и небольшим, серебряным крестиком. Оно тяжело лежало в моей руке, словно кандалы на шее, и выглядело дорогим; я поблагодарила его, безучастно разглядывая. Я надела его, заметив, что он смотрит на меня с ожиданием, беспомощно теребит застежку за моей шеей и решает, что я никогда не буду прилагать усилий, чтобы снять его. «Хорошо. Это тебя защитит», — пробормотал он. Он всегда что-то бормочет, обычно репетируя свои стихи. И это приносит свои плоды, потому что я не помню, чтобы он когда-либо запинался во время проповеди, даже если он сбивался с толку вдали от алтаря. Это было совершенно нормально для человека, воспитанного в церкви монахинями. Я удивленно подняла бровь, услышав его комментарий. Он вздохнул, сел на один из двух стульев за обеденным столом и продолжил: «Хиро, я получил еще одно призвание от Бога. Я стану епископом Святой Марины. Нынешний уходит в отставку после двадцати четырех долгих лет». После дальнейших раздумий он добавил: «Но чтобы доказать свою состоятельность, я должен на несколько месяцев, вплоть до года, выехать за пределы Омуры, чтобы помогать распространять слово Христово. Я не могу заставить тебя следовать за мной в последний год старшей школы, но один из щедрых покровителей Церкви предложил тебе пожить в их семейном поместье и поступить в Академию Рётэй». «Рётэй?» — спросила я. — «Разве это не вечерняя школа?» Я была потрясена, но, видимо, это не отразилось на моем лице: отец нахмурился, заметив мою сдержанную реакцию. Так всегда было, когда всплывало что-то важное. Думаю, я даже не пошевелилась, когда отец сказал мне, что я приемная дочь — жизнь была течением, которое подхватывало меня, где бы оно ни находилось, и я поняла, что лучше всего просто принять это и извлечь максимум из любой ситуации. Тем не менее, был пансион при церкви, связанный с моей школой. Мой отец вырос там, и я много раз бесплатно оставалась там, когда он уезжал на несколько недель. Так почему же меня отправляли в чужой дом? «Да, это единственная школа в Рётэе, где живёт наша семья», — вздохнул он. «Знаю, это не идеально, но, возможно, небольшие трудности станут для тебя хорошей проверкой». Он резко встал, и я поняла, что разговор окончен. Когда он назвал дату моего отъезда, я взглянула на календарь на стене и увидела, что это будет новолуние. Он всегда, когда мы путешествовали, следил за тем, чтобы это совпало с новолунием — небольшое его суеверие, но он утверждал, что это защитный талисман от Бога. «Прости, что пришлось сказать тебе это в твой день рождения», — он положил руку мне на голову и взъерошил волосы, слабо улыбнувшись, но эта улыбка тут же исчезла, как только он отвернулся. Я ничего не сказала, наблюдая, как он выходит из комнаты. Честно говоря, мне было все равно, в какой день он решит мне об этом сообщить. В конце концов, сегодня был не совсем мой день рождения. Это был просто день, когда меня усыновил Сэйдзи Комори. Судя по всему, мне тогда было около года, так что это было не такое уж и плохое предположение. Вы можете подумать, что я испытываю обиду на тех, кто бросил меня на пороге церкви, но это не так. Я их не знаю, и, по крайней мере, у них хватило здравого смысла оставить меня там, где меня могли найти. У меня диагностировали проблемы с сердцем, и мы всегда предполагали, что у них просто не было денег на лечение, поэтому меня отдали. Благотворительный проект, вот кем я была. Мне сделали пересадку в восемь лет, и, как ни странно, у меня больше никогда не было никаких проблем. Когда неделю спустя я погрузила два чемодана и рюкзак в такси и помахала отцу на прощание, я почувствовала, как с моих плеч свалился груз. Я опустила окно и на мгновение прислонилась головой к дверце машины, наслаждаясь ощущением ветра в волосах. Учитывая, что семья, у которой я собиралась остановиться, была прихожанами церкви, с ними, вероятно, было бы так же невыносимо проводить время. Но на мгновение я почувствовала себя свободной. Какой будет жизнь вдали от моего религиозного отца? Эта мысль меня ужасала. Я поспешно подняла окно. Крест тяжело висел у меня на шее, и я почувствовала, как эта тяжесть вернулась. Я печально вздохнула. Бог явно не испытывал ко мне любви, так почему же я чувствовала вину за то, что была счастлива освободиться от него? Доехав до места, где заканчивается район Сан-Марина и начинается Рётэй, мне пришлось вытащить багаж и вызвать другое такси, чтобы доехать до конца; это было довольно утомительно, потому что водители знали только свои районы, подумал я. Затем, всего через полчаса, по извилистым дорогам и мимо странно расположенной статуи святого Мики, я добрался до усадьбы, которая могла похвастаться невероятно большим садом и коваными воротами перед входом — похоже, эти люди не были смиренными служителями Христа. Первое, что привлекло мое внимание, — трехъярусный фонтан у входа в сад, бесконечно текущая вода которого блестела в холодном лунном свете. Вдоль дорожки к входной двери — тяжелым деревянным двустворчатым дверям — висели старомодные уличные фонари, очень похожие на керосиновые лампы. Кому вообще нужны уличные фонари в саду? Я продолжала идти с багажом мимо красочных розовых кустов, пегоний и… множества других ярких растений, названия которых я даже не могла себе представить. Интересно, смогли бы их назвать местные жители? С фасада казалось, что у поместья как минимум три этажа, хотя я подозревал, что место было и под крышей, и подвалом. Кирпичи были в идеальном состоянии, свежевымытые и обработанные так, что, несмотря на видимый возраст, казались почти золотистыми. Боковые стены поместья выступали, создавая ощущение тесноты, когда я замедлила ход и остановилась у входа; даже с большим садом позади меня, казалось, что мир сжимается вокруг меня, что выбраться отсюда не получится. Как далеко находятся ближайшие соседи, и услышат ли они меня, если я закричу? И как я должна открыть эти двери сама, подумала я, поднимая кулак, чтобы постучать. Кто-то, должно быть, читал мои мысли, потому что одна из дверей со скрипом распахнулась, и этого было достаточно, чтобы я смогла проскользнуть. Так я и сделала, оставив чемоданы снаружи, чтобы они стали чьей-то чужой проблемой. Я оказалась перед роскошным, жемчужно-белым вестибюлем. Он был почти пуст, за исключением парадной лестницы передо мной, покрытой красным дамасским ковром до самого верха, где находилась платформа, а затем лестница разветвлялась вдоль стены, продолжаясь в противоположных направлениях на второй этаж. Но я заметила, что эти противоположные направления не имели большого значения, поскольку на другую лестницу можно было подняться, свернув в коридоре наверху, который был обрамлен мраморными перилами и выходил на вестибюль. Помимо этой впечатляющей детали, меня окружали несколько белых колонн, а над ними сверкала ослепительная золотая люстра; мерцающее тепло свечей ужасно контрастировало с безупречно белым окружением, заставляя меня оторвать взгляд. Но я увидела лишь два ярких круглых зеленых огонька; прохладный, почти леденящий воздух пробежал по моему лицу — я смотрела в глаза! Я отшатнулася назад, бросившись в теперь уже закрытую дверь позади меня. Эти глаза принадлежали мальчику моего возраста, уголки его рта постоянно приподнимались в ухмылке, а волосы были пышными, но растрепанными рыжими. Словно стремясь соответствовать образу, он был одет как настоящий хулиган: мятая куртка была небрежно накинута поверх толстовки. Я никогда раньше не встречала человека с рыжими волосами или зелеными глазами — иностранцы редко, если вообще когда-либо, приезжали в Омуру. Единственный, кого я знала, был один из родителей моего отца, потому что у него была более бледная кожа и светлые глаза, которые почти светились красным, когда он злился или когда проповедовал. Кроме этого, я видела их фотографии только по телевизору, но в этом парне передо мной было что-то слишком идеальное, чтобы быть реальным; мне казалось, что если я попытаюсь протянуть руку и прикоснуться к нему, он может замерцать и раствориться. Губы мальчика расплылись в широкой улыбке, и мне показалось, что передо мной улыбка хищника. «Вы тот самый гость?» — спросил он, его японский был совершенно без акцента, даже немного грубоватый, как у какого-нибудь самозванца, пытающегося казаться крутым школьником. «Да?» Я внутренне поморщился от неуверенности. Я все еще приходила в себя после того, как на меня набросился какой-то парень — где же его родители? «Вы сын… господина Сакамаки?» «Один из них», — его лицо помрачнело при упоминании имени отца. Я хорошо понимала это чувство. «Но это не имеет значения», — он пошатываясь направился ко мне, его шаги были неторопливыми, но бесцельными. Он снова подошел достаточно близко, чтобы обнюхать меня — я попыталась сделать еще один шаг назад, но моя пятка довольно болезненно ударилась о дверь. Черт, что он делает, и что я должна делать? «Аято», — раздался строгий голос, за которым последовали два размеренных, равномерных и взвешенных шага, словно идущий человек рассчитывал, с какой силой нужно поставить каждую ногу. Щелчки каблуков, только усиливали жуткое ощущение. Это было похоже на метроном, проникающий в голову и заставляющий подстраиваться под его тиканье. В детстве я случайно разбила один из таких метрономов, потому что он меня ужасно раздражал. «Прежде чем ты бросишься к бедной девушке, нам нужно сначала представиться», — сказал тот же голос. Аято отстранился от меня с раздражением и хриплым голосом. Когда в поле зрения появился обладатель таинственного голоса, все стало ясно. Хотя верхние пуговицы были расстегнуты, на нем была рубашка — дома! — поверх которой висел серый жилет, расстегнутый. Что-то в нем мне показалось подозрительным, что-то в его шагах. Это было все, о чем я могла думать, пока он продолжал говорить, напряженно. «Мисс Хиро Комори, верно?» — он улыбнулся. Мне хотелось вздрогнуть от того, как он презрительно произнес мое имя, но я просто кивнула. «Меня зовут Рейджи Сакамаки», — подтвердил он, поправляя средним пальцем оправу своих серебряных очков на глазах — движение, которое, казалось, было для него равносильно дыханию. Но его глаза определенно не были карими на самом деле — возможно, так казалось при неприятном, теплом свете, но я могла бы поклясться, что увидела в них немного красного. Если они братья, то и он должен был выглядеть иностранцем. Но у меня больше не было времени размышлять о цвете глаз незнакомца — за ним на лестнице таинственным образом появились еще четыре человека, на которых он указал рукой. Все они выглядели так по-разному, неужели они все родственники? «Помимо Аято, есть Канато», — он указал на невысокого темноволосого мальчика с тенями под глазами. Тот по-детски сжимал в руках милого маленького плюшевого мишку, хотя для этого он был явно слишком взрослым, — «и Райто, которые тройняшки». Райто был почти точной копией Аято, самым близким сходством между этими братьями, за исключением того, что его рыжие волосы были прижаты к голове, до подбородка и прикрыты фетровой шляпой. «Самый младший, Субару», — Рейджи указал на мальчика, который выглядел, может быть, на несколько лет младше меня, с еще немного детским лицом, но с блестящими белыми волосами. Это определенно был не естественный цвет, и его глаза определенно были красными, и я начала замечать, насколько он бледн — насколько бледными были все его глаза, словно почти серые, готовые окаменеть. Казалось, что они будут холодными на ощупь; меня пробрала дрожь. Субару хмыкнул и резко дернул головой в другую сторону, когда я, не зная, что делать в этой странной ситуации, попыталась улыбнуться ему. Наконец, я заметила другого мальчика с медно-русыми волосами, сидящего на самой последней ступеньке с вытянутыми и скрещенными в лодыжках ногами; он сутулился, прислонившись к перилам, и спал с наушниками в ушах. Он совершенно игнорировал окружающий мир, и Рейджи, похоже, тоже его игнорировал. Я подсказал ему, указав на сонного парня и спросив: «Кто это?» «Это, — фыркнул Рейджи, — Шу, старший, и никчёмный». Что ж, это показалось мне излишним — я вдруг очень обрадовалась, что я единственный ребёнок в семье. «Приятно со всеми познакомиться», — я коротко поклонилась, едва кивнув головой. «Ваш отец здесь? Он оставил мне письмо, чтобы я передала его ему, в основном, чтобы поблагодарить его за…» Меня прервал резкий, диссонансный смех тройняшек. Субару закатил глаза, а Рейджи, казалось, был уже не так впечатлен, как раньше. «Ваше позднее прибытие в субботу вечером, мисс Комори, уже нарушило мои запланированные дела», — он практически выплюнул каждое слово с отвращением, — «поэтому я надеялся, что ваша драгоценная маленькая церковь уже проинформировала вас, но, полагаю, ничего не поделаешь». Он снова поправил очки и небрежно, словно это был обычный день, произнес следующую, потрясающую до глубины души фразу: «Вы посланы сюда как одна из длинного ряда…», — он сделал паузу, обдумывая, как лучше всего это сформулировать, — «жертвенных невест для нас». Что? Конечно, парень, который выглядел так, будто у него палка в заднице, ужасно шутил бы. Когда я просто промолчала — даже не от удивления, — Рейджи продолжил без особых колебаний. Но я его не слышала, только обрывки, пока мое внимание блуждало по комнате, внезапно обнаружив интерес ко всему, кроме моей собственной ситуации. Я увидела, как Райто плотно натянул шляпу на голову так, что поля закрывали ему глаза, и заметила, как кулаки Субару сжались еще сильнее. Странно , подумала я, поскольку остальные, похоже, никак не реагировали на слова Рейджи, которые, кстати, включали такие слова, как «мешок с кровью», «вампиры», «защитник» и… «Вампиры?» — выпалил я. «Ты меня не слышал?» — Рейджи так громко вздохнул, что я почувствовала, как его разочарование пронзило меня насквозь. Это было неприятное чувство. Райто, который до этого замкнулся в себе, проворковал: «Успокойся, она явно в шоке, понимаешь? Тебе бы следовало лучше объяснять такие вещи». Рейджи, не впечатленный увиденным, бросил на младшего брата гневный взгляд. «Да, если вы вампиры, — довольно глупо произнес я, — докажите это». Мальчик с золотистыми волосами, имя которого я уже забыла, открыл один из своих спящих глаз; его необычный, сверкающий голубой зрачок смотрел на меня в ответ, изучая мою фигуру, словно она представляла для него что-то интересное. Затем он снова закрыл глаз. Аято, который все еще стоял всего в нескольких шагах от меня, внезапно с невероятной силой схватил меня за запястье — так сильно, что мне показалось, будто он перекроет кровообращение. Он снова начал притягивать меня к себе, зловеще выгибая челюсть, чтобы показать, как идеально заточены его два верхних клыка. Не в силах вырваться из его хватки, не рискуя потерять руку, я в последнюю секунду увернулась, прежде чем он смог сильнее надавить на меня, и свернулась калачиком на полу, поджав колени к груди. Когда я внезапно исчезла, Аято чуть не споткнулся обо меня и отпустил мое запястье; прежде чем его пальцы успели полностью оторваться, я отскочила в тот самый уголок комнаты, где точно не было вампиров, и успокаивающе потирала запястье с красным кольцом. Я бы ущипнула себя, чтобы проверить, не сон ли это, но запястье все еще болело, и количество адреналина, бурлившего в моем теле в тот момент, было вполне реальным. Я не из тех, кто будет отрицать реальность, которая прямо передо мной, как бы трудно ее ни было принять, иначе я вполне могу потерять жизнь. Я потянулась под свитер за серебряным распятием, по глупости вытянув его перед собой настолько, насколько позволяла цепочка. Ничего не произошло. Затем тройняшки разразились диссонансным, завывающим смехом, эхом отражающимся от друг друга. Рейджи стоял в стороне, невозмутимый, а Субару закатил глаза. Спящий мальчик никак не отреагировал. «Ладно, хорошо, я вам верю», — согласилась я, когда их смех наконец стих, поспешно запихнув хрест обратно за рубашку, — «но что, черт возьми, вы имеете в виду под „жертвенной невестой“?» — спросила я сквозь безудержный смех, надеясь, что это злая шутка. Хорошо, они вампиры, но что мне оставалось делать, кроме как надеяться? «Как я уже говорил», — подчеркнул Рейджи. У меня было ощущение, что он хотел лишь усмехнуться, но, возможно, такое поведение было недостойно его положения. — «Ты выберешь одного из нас, который будет претендовать на тебя, согласно правилам нашего отца, и он сможет делать с тобой все, что захочет. Остальным будет запрещено прикасаться к тебе». "Почему?" «Это должен знать наш отец. Выбери хотя бы один вариант», — прорычал он. Он выглядел так, будто собирался добавить что-то ещё, но я уже достаточно услышала. Не колеблясь, я подняла руку и увидела, как мой палец указывает на так называемого никчёмного дремлющего на ступеньках. Возможно, нормальный человек в этой ситуации не заметил бы его в своём страхе, или вообще не смог бы принять решение, но я заметила. В тот момент я решила, что он будет лучшим выбором — если бы я могла доверить кому-то полную власть над собой, я бы предпочла того, кто слишком ленив, чтобы что-либо делать. В конце концов, цель, как всегда, была — выжить, пока не появится выход. Но, возможно, я увидел нечто большее. Он держался немного так же, как и я; он просто ждал, когда всё уляжется, чтобы снова побыть одному. Только вот, когда я мечтала однажды жить в квартире с большими окнами и прекрасным видом на город и небо, казалось, он мечтал о чём-то гораздо большем. Я видел, как в тот короткий миг, когда он посмотрел на меня, за его единственным взглядом витала печаль — но так бывает, когда слишком амбициозен: всегда испытываешь разочарование, когда терпишь неудачу. Рейджи, похоже, не был доволен моим выбором (хотя, судя по всему, он и так был не слишком доволен), но мальчик, которого я только что выбрала, выдохнул, что, как я предположила, было смехом или насмешкой, и сказал: «Она немного плоскогрудая и худенькая, но сойдет». Хорошо, если он собирался так обо мне говорить, может быть, я сделала правильный выбор. Может быть, я ему неинтересна, и он оставит меня в покое. Заскучав, после того как я приняла решение, братья один за другим начали выходить из комнаты. Аято раздраженно фыркнул, его самолюбие было задето, и он просто исчез — я даже не видела, как он вышел. Мой так называемый защитник остался на лестнице, полностью поглощенный музыкой, поэтому я решила, что лучше всего держаться от него подальше как можно дольше. Рейджи ушел, когда появился настоящий дворецкий, откуда — я не знала; это был морщинистый мужчина с черными седыми волосами. Он низко поклонился, приветствуя меня, а затем провел меня по каждому уголку поместья, называя каждую комнату, мимо которой мы проходили, таким тихим голосом, что мне приходилось идти прямо за ним, чтобы расслышать, что он говорит. Комнаты мальчиков были расположены неравномерно; комнаты тройняшек находились в одной части поместья, комната Аято — на первом этаже, а комнаты Райто и Канато — рядом друг с другом на втором. После того, как я изо всех сил пыталась запомнить это место, включая ненужную столовую с хрустальной люстрой и общую гостиную, настолько ухоженную, что я сомневался, что ею кто-то вообще пользуется, дворецкий указал на несколько закрытых дверей и бросил слова вроде «библиотека», «кухни» и «зал для выступлений». «Там есть пианино?» — наконец оживилась я. «Да», — бесстрастно ответил он. «Смогу ли я на ней сыграть?» Он помолчал несколько мгновений, но не стал об этом задумываться. Мышцы его лица не двигались и даже не дергались, он просто стоял неподвижно, словно обиделся на мой вопрос. «Нет», — внезапно ответил он, развернулся и пошел дальше. «Напротив — комната мистера Шу», — продолжил он. Так вот как его звали — странно, что он был рядом с концертным залом; наверное, лучше было не пытаться играть. Мы продолжили путь по коридору, но, как ни странно, дворецкий пропустил одну комнату. Я решила не настаивать, чтобы он мне сказал, тем более что следующая комната за углом, по-видимому, была комнатой Рейджи — я хотела как можно быстрее выбраться оттуда. В конце была более скромная лестница, чем в фойе, хотя она все еще была излишне большой, извилистой и увешанной собственным ковром, темно-синим с желтыми ромбами. Наверху находилась комната Субару, за ней — «комната для перекусов» — небольшая кухня, как мне сказали, особенно учитывая, что настоящие кухни на самом деле не работали (что неудивительно), но комната выглядела довольно большой со всем необходимым оборудованием. Рассеянно я открыла холодильник и с удивлением увидела, что он полностью заполнен всем необходимым — фруктами и овощами, мясом, молоком… Я взглянула на лужу крови на дне упаковки с мясом и слишком поспешно захлопнул дверцу. «Ваша форма и расписание занятий уже подготовлены», — объяснил дворецкий, когда я вышла из закусочной вслед за ним. Он добавил: «Мистер Рейджи подготовил их для вас, включая расписание отправления машины вечером». Да, я собиралась учиться в ночной академии. Я фыркнула, веки уже отяжелели от сна, хотя еще не было и полуночи. Дворецкий пожелал мне спокойной ночи, проводив меня в мою комнату. Я чуть не упала в дверь, когда толкнула ее, и мои глаза расширились от изумления, насколько она была огромной. Кровать выглядела удобной, но одинокой: балдахин из темного дерева, розовые шелковые простыни и яркие подушки, которые немного раздражали глаза; у противоположной стены стояли комод и шкаф из того же дерева. Но самое главное — это большое эркерное окно напротив, с достаточно большим подоконником, на который можно было положить подушки и превратить его в небольшое сиденье. Я пересекла пустое пространство, не обращая внимания на то, что мой багаж уже был распакован, чемоданов нигде не было, а несколько моих мелочей аккуратно разложены на комоде, и плюхнулась на подоконник, повернувшись туловищем, чтобы распахнуть окна и посмотреть в ночь. Вокруг нас не было ничего, кроме бескрайних холмов, бесконечно усеянных деревьями, как небо было усеяно звездами; луна низко и гордо висела, достаточно полная, чтобы осветить все это. Это был не городской пейзаж, но пока что сойдет. Но что-то в этом пейзаже было странным; я помнила, как по дороге сюда проезжала мимо множества жилых улиц и домов, и Рётэй определенно был окружен двумя другими жилыми районами — так почему же казалось, что нас окружает лес, простирающийся на многие километры? Легкая мелодия, изящное скрипичное соло, донеслись откуда-то снизу, мгновенно расслабив мои мышцы. Если я сама не умела играть на пианино, то, полагаю, это было бы лучшей альтернативой; на одно драгоценное мгновение, когда легкий ветерок приятно коснулся моего лица и музыка начала нарастать, я почувствовала себя словно в теплых объятиях, и все ужасы сегодняшнего дня давно забыты. Откуда же доносилась музыка — из концертного зала? Я, наверное, находилась чуть выше, но тогда она доносилась с другой стороны поместья. Значит, она, должно быть, доносилась из комнаты Шу. Ага, конечно. Ничего больше не имело смысла! Большую часть детства меня раздражало, что люди могут верить в откровенную ложь — например, во всемогущего Бога, — но теперь, когда выяснилось, что некоторые мифы оказались правдой, казалось, что теперь это я отрицаю реальность. Неужели Бог действительно существует? Если да, то он, должно быть, наказывает меня. Не желая думать о пустяках, я рухнула лицом вниз на свои некрасивые розовые простыни и позволила изнеможению полностью меня одолеть.