Встреча

      Айхан крепко прижал бутылку чачи к груди и ловко присел, уворачиваясь от летевшего в его сторону тапка. Тот со звонким шлепком ударился о металлическую дверь и упал на мягкий, шершавый дверной коврик.       - Шайтан, Айхан! Я же просила не приносить никакого алкоголя! Мне в понедельник на работу, я не настолько уже молода, чтобы через двое суток хуярить как огурчик после пьянки!       - Камалия, золотая моя, тапталлааҕым*...       - Даже не начинай.       - Нет, нет, дослушай, милая моя, курочка моя нежная, сүрэҕим ытарҕата*, это же чача!       - В том-то и дело! Она вкусная! Я не могу от неё отказаться…       - Но тут всего бутылочка…       - Айхан.       - В конце концов, мы же не вдвоём её будем распивать. Да даже на нас двоих её мало. К сожалению.       Туймаада засмеялся и украдкой оглядел прихожую, пока Камалия с недовольным видом отвернулась от него и зашаркала дальше по коридору, вглубь просторной квартиры.       - Кстати говоря, где Сарапул?       - Не пришёл ещё.       Казань уже ушла на кухню, где вовсю шипела сковорода, кипела кастрюля с супом и свистел чайник. Айхан ещё в подъезде учуял запах эчпочмака* и в предвкушении направился в ванную мыть руки, не забыв взять чачу с собой – так, на всякий случай. Камалия была женщина решительная и горячая, не дай боги, выльёт её, пока его нет.       - Камалия! Я ведь не только чачу принёс! Я, между прочим, - Айхан нарочито вальяжной походкой, пританцовывая, вошёл на кухню, - Принёс твой любимый-…       - Кёрчех*??? – Казань даже обернулась на секунду, отрываясь от готовки.       - Да! И специально положил его в эти пакеты, как их там… Бля, короче, которые как термос работают и холод держат.       - Ну хоть так.       - И саламаат*.       Казань всё ещё для виду недовольно повела плечами, но Айхан знал, что она улыбается.       Туймаада очень ценил их редкие встречи. Камалия, может, и помнит только то, как в прошлом, до прихода русских, они постоянно ссорились, сражались, и в перерывах, когда наступал редкий шаткий мир, пиздили – а по-другому они между собой это никак не называли – друг у друга коней целыми табунами; но Айхан помнил больше: он помнил их общее детство – тёплое, светлое и невыносимо далёкое. Он помнил Камалию ребёнком – бойкой девчонкой с жидкими короткими косичками, разбитым носом, расцарапанными ладошками и коленками. Он помнил её плаксивой, помнил, как они забирались в сундуки, забитые одеждой, и по несколько часов могли ждать, когда же вернётся…       - Айхан, нарежешь салат?       Якутск оторвался от своих мыслей и поднял тёплый взгляд на подругу.       - Конечно. Тот, который с томатами и сыром, да?       - Да, да, посмотри в холодильнике.       - А можно я ещё огурцы добавлю?       - Чё хочешь делай, главное, чтоб на столе через десять минут был салат. Хоть какой.       - Конечно, моя золотая, сейчас всё будет.       Камалия недовольно зыркнула на него.       - Что-то ты зачастил со своими… комплиментами.       - Күн оҕото*, ты просто давно меня не видела! А ещё я очень по тебе скучал!       - Подлизываться ты, видимо, у Московского учился.       - А как же, - Айхан как-то не очень весело усмехнулся. – Учусь у лучших.       Мысли снова направились в другое русло, стоило Айхану и Камалии замолчать. Настроение у него было ни к чёрту – если работа, которой его заваливал Московский в последнее время, была ещё более-менее терпима, то постоянные, не на шутку уже напрягавшие Туймааду визиты Михаила его просто бесили. И стоило Айхану отвлечься от непрекращаемого потока запросов, отчётов, заявлений, объездов и выездов, как он непременно погружался мыслями в тихое, безмятежное прошлое. Но не то, которое он провёл в полном уединении почти тысячу лет.       Гораздо дальше.       Никто, кроме него, этого не помнил. Да и сам он вспомнил о своём… Об Их детстве недавно. То были болезненные, дарящие обманчивое тепло воспоминания. Айхан сам когда-то их подавил – невыносимо было одиночество, которое они дарили своим присутствием.       Слишком долго он был совсем один.       Слишком сильны были чувства, которые душили его каждую секунду существования.       Вина.       Злость.       Отчаяние.       Боль.       Опустошение.       Всё это грызло его, разрывало на части. Он хотел исчезнуть, но вместе с тем страшно боялся смерти. Боялся умереть, сгинуть, как все его братья и сёстры. Исчезнуть.       Исчезнуть, как будто его никогда и не было. Только чтобы через какое-то время возродиться кем-то совершенно другим – тем, кем он не являлся и совсем не хотел быть. Изменить себе означало предать память родных, память предков; разрушить последний оплот его людей, сделать жертвы его сестёр и братьев напрасной. А потому он держался за каждую крупицу своего прошлого – за богов, за язык, за письменность, даже за быт и одежду – за всё, что он помнил. Но боль съедала его изнутри, медленно разрушала, и в какой-то момент Айхан понял, что дальше так жить не сможет.       Он предпочёл задвинуть больные воспоминания далеко в подсознание.       И стал постепенно забывать.       Сначала Айхан забыл лица членов семьи. Затем их имена. Затем и вовсе начал путаться в событиях, что заставило его постепенно забыть практически всё, что было связано с его ранним детством. Постепенно это перешло и на культуру.       Он не помнит своей письменности. Он не помнит, откуда пришёл и пришёл ли вообще – может, он всё время жил там, где сейчас, и просто оказался отрезан когда-то от предков. Когда пришли русские, он уже был полностью разбит и опустошён. От него осталась оболочка, подпитываемая лишь постоянными изнурительными схватками с соседними, уже незнакомыми ему племенами, и жаждой покоя.       Однако стоило только возобновить какое-никакое общение с теми, с кем он был связан древней кровью, грёзы о прошлом заполонили его сознание, словно потоки разлившейся по весне реки.       Первыми воспоминаниями о Камалии были их прятки в пыльном сундуке. Он вспомнил, как было невыносимо душно и жарко, а сестра всё время толкалась и сопела, раздражая уставшего Айхана ещё больше. Он не помнит, как долго они там просидели, но в какой-то момент Камалия просто уснула, и, когда Есугей откинул, наконец, крышку сундука, Айхан тихонько вытянул к нему руки и шёпотом сымитировал крик, пытаясь напугать.       - Ой!       Туймаада выронил нож из рук и взглянул на глубокий порез на пальце.       - О, Аллах, да что с тобой такое? – Камалия хлопнула полотенцем о стол и стремительно приблизилась к Айхану. – Чтобы ты и ножом порезался? Дай сюда.       Айхан послушно вытянул руку и невидящим взглядом уставился в пол. Камалия суетилась, сновала туда-сюда по кухне, но Туймаада слышал её словно через толщу воды.       Зря он вспомнил. Зря он всё это вспомнил.       Тогда Есугей взял его на руки и ласково погладил по макушке. Он жестом попросил его не шуметь и бережно уложил на деревянную скамью, укрыл шерстяным одеялом и одними губами пожелал спокойной ночи. Айхан слышал, как он аккуратно берёт на руки Камалию, баюкает её и укладывает спать в другом конце юрты, а затем возвращается к притворившемуся спящим мальчику и нежно гладит его по щекам, оставляя тёплый поцелуй на лбу.       - Айхан? Всё хорошо?       Туймаада встречает взгляд карих глаз, искрящихся заботой и беспокойством. Он улыбается через силу и для виду зевает.       - Устал просто. Московский зачастил со своими визитами перед выборами, так ещё и отчётами завалил. Ненавижу быть столицей…       - Действительно странно. Пятьдесят лет тишины, и тут, после последних выборов, ты вдруг стал ему очень нужен, - Камалия усмехается и клеит другу пластырь на палец. – Береги себя, пожалуйста. Шебутной, кто мне ещё чачу и кёрчех будет приносить?       Айхан засмеялся и театрально приложил ладонь ко лбу, переходя на жалостливый, жалобный тон.       - А вот найдёшь себе какого-нибудь нового тюрка, который будет тебе не только еду носить, а ещё золотом-брильянтами, цветами да шубами задаривать, унты, расшитые бисером…       - Всё всё, я знаю, ты такой единственный и неповторимый, - Зилант смеётся в ответ и, не отрываясь от готовки, тихо отвечает:       - Поэтому я и прошу тебя, береги себя.       Айхан только улыбается и старается ни о чём не думать и ничего не чувствовать.

***

      Проходит час, прежде чем в дверь бойко стучатся и нараспев кричат:       - Открыва-а-айте, подарки принимайте!       - О, Айыы, пожаловал, - Айхан бросает мыльную губку в мойку и бежит к двери. – Иду, иду!       Входная дверь нараспашку, в лицо ударяет духота июльского вечера, и Айхан чувствует, что теряет пол под ногами, а в следующую секунду комната вокруг начинает вертеться, как волчок – Сарапул подхватил его на руки и закружил.       - Хватит, хватит, хватит! – ещё немного, и Туймаада бы запищал. – Перестань, Герей*!       Герей хохочет и опускает Айхана на пол.       - Брат, братан, братишка, жесть ты бледный! – Вознесенский* хлопает товарища по спине, да так, что Айхана пару раз мотает в сторону. – Выглядишь так, будто вот-вот в обморок упадёшь.       - Герей, ты не поверишь, - Камалия выходит из ванной и принимает пакеты из рук гостя, - Он, пока салат шинковал, порезался.       - Порезался?? Айхан???       - О, боги, перестаньте, - Туймаада закатывает глаза и отмахивается. – И на старуху бывает проруха.       - Ты не старуха и на тебя никогда не бывает прорухи, - Герей разувается, и Айхан принимает его кожанку. – В жизни не поверю в две вещи: в то, что Московский перестал быть мразью, и в то, что ты порезался ножом или промахнулся выстрелом.       - Ты слишком высокого мнения обо мне.       - Наоборот, я считаю, что я даже несколько занижаю все твои достоинства, - Сарапул смачно целует Айхана в щёку и тот, не выдержав, возмущённо верещит. – К сожалению, друг мой сердешный, я не всё о тебе знаю. Камалия, солнце моей души… - Герей с распростёртыми руками тянется к Казани, и та, закатив глаза, принимает объятия. Её Вознесенский тоже крепко целует в щёку и снова гогочет.       - Чей это тапок?       Айхан улыбается, глядя на то, как Герей и Камалия проходят, толкаясь, на кухню, и оживлённо обсуждают подачу блюд. Свет играет в рыжих густых кудрях Вознесенского, а по-тюркски сощуренные глаза горят лукавством и задором. Герей чуть не задевает макушкой китайскую бумажную люстру Камалии, до которой Айхан дотягивается только согнутой в локте рукой, и продолжает возбуждённо доказывать подруге ценность шести буханок разного хлеба, которые он привёз.       - Камалия, моя ты зая, я сам – сам! Пёк этот хлеб!       - Аллах, этому шесть видов хлеба подавай, другому мяса и бульона четыре литра, вы меня разорите!       - Так ведь я сам привёз тебе хлеб!       - Кстати, о мясе, - Айхан возвращается из коридора с туго свёрнутым пакетом, - Забыл совсем, я же хаан* привёз.       - Вот! Самое то с хлебом! Айхан, свет моих очей, мы с тобой снова читаем мысли друг друга! – Герей игриво толкает друга в бок и Туймаада невольно смущается.       - Погоди про мысли читать, перепечку*-то ты привёз в этот раз? – Айхан берёт стаканы с чаем из рук Камалии и несёт к столу, где вовсю хлопочет Вознесенский.       - Привёз, привёз! Как я мог забыть, когда мой ясноокий соколёнок так расстроился в прошлый раз? – Герей подмигивает Айхану, и тот снова едва заметно краснеет.       - Всё, вы либо уезжаете в отель, либо садитесь ужинать, - Камалия плюхается на стул между друзьями и принимается накладывать себе одновременно и салат, и суп, и хлеба с хааном.       - Подруга, я бы настоятельно рекомендовал начать с кёрчеха и саламата, а потом уже приступать к главному блюду, - Айхан, несколько смущённый активным вниманием со стороны товарища, аккуратно, словно стараясь лишний раз не сотрясать воздух и не напоминать о своём присутствии, кладёт себе на тарелку эчпочмак и перепечку.       - А это ещё почему?       - Так обдрищешься.       Герей давится чаем и, прокашлявшись, хохочет во весь голос.       - Ну ты, брат, как всегда!       Айхан тихонько смеётся и молчит.       Он чувствует, как тепло на душе, и как счастье щекочет шаловливыми обманчивыми пальцами сердце.