1. Отверженные наследники

      «Для Харконненов нет ничего тяжелее, чем принять то, что не поддаётся их контролю, – она сделала глоток и поставила на стол чашку, издавшую лёгкий металлический стук. – Они пойдут на всё, чтобы убедить Великие Дома в своей правоте, даже если для этого придётся залить кровью всю Империю». Звук заставил тишину в обеденной зале вздрогнуть.       Харконнены никогда не считаются ни с какими правилами, если дело касается власти. Они поочерёдно вплетают в свои планы нужные фигуры и так же легко устраняют врагов, мешающих им получить желаемое. Даже если ценой их власти станет изгнанная предательница из дома Мессера.       «Любимая семья», – она отпила ещё и с презрением взглянула на фигуры наследников Великого Дома напротив.       Слово «семья» никогда не вызывало у неё особо тёплых ощущений, но именно сейчас эта мысль показалась ей как никогда абсурдной. Она должна была ненавидеть Харконненов за смерть своей семьи, но подобных чувств у неё не возникало никогда.       Скорбь?       Она скорбела лишь по прежней себе, на которую ещё не рухнуло бремя планов Великих Домов, обрекшее её стать их частью. Фамилия Мессера, словно тень. Тень изгнания, слишком тяжёлое бремя. Она не сожалела об этой утрате. Пусть даже перейти в дом своих врагов, Харконненов, для Мессера было сугубо моральным вопросом, Великие Дома никогда не считались с моралью.       Атрейдесы мертвы, и Харконнены заполучили в свои руки Арракис. Дом Мессера, обвинённый в заговоре против Императора, пал, а с ним Харконнены присвоили себе Калафат, ставший их крупнейшим военным арсеналом и промышленной колонией. Но их власть расшатывается всё больше с каждым днём.       Бледные лучи чёрного солнца проникали внутрь залы, рассыпаясь в воздухе, скованном мёртвой тишиной. Даже за полгода её нахождения в изгнании Гьеди-Прайм не стал для Кассандры менее неприятен. Дворец Харконненов состоял из идеальных линий и строгих, безжизненных черт. Его стены будто вытягивали жизнь из всего живого, превращая даже собственных обитателей в людей с болезненно бледной кожей, мрачными глазами и тяжёлыми взглядами. Властные силуэты, облачённые в чёрное, жестокость, несвойственная, казалось, человеку, и взаимная, тлеющая ненависть. Племянники барона Владимира. Похожие и одновременно слишком разные.       Никаких правил, никакого страха. Лишь чистая, отточенная жестокость.       Наследный барон Фейд-Раута Харконнен – преемник Гьеди-Прайм, чьё имя было олицетворением жестокости и ужаса даже в большей степени, чем фамилия Харконнен. Слухи о его зверствах опережали его самого. Отверженный наследник самого тёмного дома Империи. Слишком отличающийся даже от родных.       Психопат.       Социопат с тёмным, неизвестным прошлым. Садист, безжалостный боец, за которым тянется длинный кровавый след. Будто сама смерть следовала за ним повсюду, уничтожая всё, к чему прикоснётся Харконнен.       Он был ненамного старше самой Кассандры, но, глядя на него, она понимала: их разделяла настоящая пропасть.       У него были статус и уважение подданных, которые он получил, несмотря на младшинство. На-барон не видел перед собой границ; от желаемого его всегда отделяло лишь время, которое потребуется, чтобы это получить. Он всегда был на шаг впереди, продуманнее, хитрее своего брата. Он не боялся дядю, ненавидел его и не скрывал неприязни ни от кого. Владимир использовал племянника как инструмент для поддержания собственной власти, а Фейд-Раута просто позволял быть оружием в чужих руках, зная, что в конце концов ненавистному дяде придёт конец. Станет ли он ждать, имея такую уверенность, или отодвинет в сторону ненавистных родных самостоятельно? Барон вырастил в собственном доме змею, которая однажды ужалит его.       «Этого нельзя допустить. Если власть окажется в его руках раньше времени, не стоит и надеяться получить его доверие. Я окажусь отодвинута дальше всех».       – Мессера.       Хриплый низкий голос разрезал молчание в зале, и Кассандра подняла глаза на Фейд-Рауту.       – На-барон? – два слова, произнесённые с ледяной вежливостью, без улыбки. Только мысленно она заметила, что подавить тревогу стоило ей невероятных усилий.       Его взгляд пронзал как клинок. Пробирался в самую душу, оставляя в ней холодный отпечаток, больше никогда не позволяющий забыть его мрачное прикосновение. Мессера почувствовала, как сбилось дыхание. Он был красив. Завораживающе красив. Всё в нём было создано, чтобы отличать его от других.       – Ты бледна, – он очертил её губы пристальным взглядом. Слишком прозрачный жест, если не знать его истинную причину. – Если с леди Мессера случится что-то плохое до церемонии… Будет досадно испортить такое торжество.       Никто не отреагировал на колкость, отпущенную Харконненом, и только насмешливый тон на-барона, слишком знакомый и Владимиру, и старшему из братьев, выдавал его действительные намерения. Всего лишь новая игрушка для младшего наследника, ничего больше.       Их разговоры всегда сводились  к колким намёкам и молчаливой проверке сил. Он любил видеть чужую слабость, унижение. Это была его зависимость. И, глядя в мёртвую пустоту её глаз, он преследовал лишь одну мысль – увидеть её уязвимость.       – От вас не приходится дожидаться искренности.       Фейд-Раута цеплялся за каждую деталь, рассматривал её бесцеремонно, пристально. Чёрный шёлк, обволакивающий статную, хрупкую фигуру; высокий воротник, закрывающий худую шею. С острых плеч спускались широкие рукава, собранные на запястьях. Кожаный корсет обхватывал талию – неизменный элемент почти каждого её образа. Каждая складка на одежде, каждый волос, уложенный в послушные локоны, рассыпанные по спине. Каждая линия доведена до идеала.       Её манере держать себя, как казалось на-барону, могла позавидовать даже принцесса Коррино. Воспитанное честолюбие дома Мессера.       «Притворство – часть твоей сущности», – подумал он, глядя в бездну темных миндалевидных глаз. Его губы дрогнули в усмешке.        – Следует быть обходительнее с теми, кто решает твою судьбу.       – Не знаю, будет ли судьба, которую мне уготовили вы, лучше, чем та, которой я избежала.       С каждым мгновением изящные черты её лица выводили его из себя всё больше, слова, которые она произносила, даже её голос, который хотелось заставить замолчать.       – Ты избежала её только по нашей милости, – в его голосе не осталось прежней колкой насмешки. Взгляд омрачился тенью чистого презрения.       – Будешь называть это милостью? – её голос, такой же жёсткий и спокойный, казалось, как всегда звучал громче крика. – Собственные планы вынудили вас обзавестись выгодной марионеткой. Так для кого предназначена ваша ложь, на-барон?       В Империи не было ничего страшнее клейма предателя. Худшая участь – жизнь в изгнании и унижении, лучшая – смерть. По крайней мере, так всегда считали Мессера, дом, для которого чистота и честь в их ограниченном гордостью понимании были превыше всего. Возможно, под милостью они подразумевали то, что её не заставили биться на одной из арен Гьеди-Прайм ради зрелища, как Харконнены делали с остальными, впавшими в немилость.       Раббан поймал её взгляд и незаметно помотал головой, молча советуя опомниться. В его всегда мрачных глазах смешалась суровость, но не такая решительная, как обычно. Беспокойство? Почему-то старший из братьев всегда относился к ней проще.       Харконнен вскинул голову, удовлетворённо откинулся на спинку кресла, не сводя колючего взгляда с Мессера. Браво.       – Ты поможешь нам взять под контроль Калафат. Иначе будешь изгнана либо мертва. В обоих случаях вернёшься туда, где и должна была быть с самого начала.       Мессера медленно кивнула. Понимание на мгновение смягчило её взгляд, прежде чем он вновь стал отчуждённо холодным. Она почувствовала, как собственная одежда начинает душить. Подчинить им то, что было отнято у неё. Отчего слышать это было так тяжело, даже если всё было очевидно?       Власть Харконненов была слаба, они нуждались в легитимности, поддержке, которую мог обеспечить только надёжный посредник. Человек, на которого можно положить управление Калафатом. Человек, верный дому Харконнен. Значит, они сделают таковой Кассандру Мессера.       Они лишили её дома. Голоса. Свободы.       Мессера сжала дрожащие руки и убрала их на колени.       Ты непобедим до тех пор, пока твоя уязвимость не окажется на виду.       Она ненавидела его больше всего на свете – страх, возникающий из пустоты, который она не вправе была показать. Пыталась убежать, но невозможно убежать от того, что находится внутри тебя. И заставить замолчать собственное тело было для неё порой слишком тяжело.       – Я не в положении выбора.       Мессера направилась к выходу, разрезая молчание стуком каблуков о мраморный пол дворца. От титула Харконненов её отделяло лишь время, которое требовалось для сбора Совета Гьеди-Прайм и подготовки к церемонии. Пальцы сжали чёрную шероховатую ткань платья.       «Животное отгрызает себе лапу, попадая в капкан. Каждый день я надеюсь, что в какой-то момент судьба всё же станет благосклоннее ко мне. Но наступает момент, когда надеяться становится бессмысленно, и единственным выходом остаётся лишь планировать.       Тогда я пожертвую всем».