2. Жестокость. Боль. Страх.

      Вечер того же дня.       Возможно, он никогда не хотел этого, но такой ландшафт не родной ему Гьеди-Прайм стал уже привычным — стерильный, жестокий, повторяющийся. Со временем даже самое ненавистное становилось приемлемым, потому что нельзя ненавидеть то, что становится частью тебя самого. А может, дело в том, что в какой-то момент он перестал противиться и дал тому, что было заложено где-то внутри с самого его рождения, полную свободу.       Жестокость.       Барон взял его к себе ребенком и убил всё человеческое, что когда-то в нём, возможно, и было. Затем приучил к бесчеловечной жестокости и заставил её полюбить. Арена, освещённая чёрным солнцем Гьеди-Прайм, окрашивалась кровью, одновременно наполняя каждую клетку его тела. Это было нечто темное, животное. Толпа, восторженно приветствующая свежую кровь, уже не имела значения. Дядя тоже. Но главное, что больше не существовало Рауты Раббана. Только Фейд-Раута Харконнен.       Он уже не помнил себя иным. Не помнил, когда чужая смерть вызывала какое-либо чувство и когда чужая жизнь значила нечто большее, чем пустой звук, потому что жалость – не то, чему его учили. Его, главного преемника Гьеди-Прайм, одного из самых хладнокровных и свирепых бойцов Империи.       Разговор с ней утром оставил после себя странный привкус.       Клинок выпал из руки раба и ударился о пол с оглушающим металлическим звоном. Измождённое тело рухнуло следом, в лужу собственной крови. Ледяной воздух, бодрящий затуманенное сознание, заполнил лёгкие, замедляя ускоренное сердцебиение. Лезвие ножа оставило на языке терпкий привкус чужой крови, смешанный со сладким, холодным металлическим. Фейд не помнил, когда начал так делать. Раньше он лишь устраивал зрелища ради удовольствия барона, хотя и мечтал проделать с дядей то же самое, что и с каждым из рабов, посланных умереть на арене Гьеди-Прайм ради пустого развлечения. Он посмотрел, как на испачканном кровью лезвии играют блики от слабого света. Накачанные рабы куда слабее обычного человека, убить их несложно, особенно когда на-барон жаждет крови. Именно в такие моменты он острее ощущал их неполноценность. Он желал нового. Других рабов, сильнее, выносливее. Больше жестокости. Но главное – больше страха, который действовал как сильнейший опиум. Казалось, даже боль становилась приятной.       Боль.       Это слово ударило в голове вместе с новым приступом. Взгляд затуманило, делая резкие очертания вокруг расплывчатыми. Тусклый свет обжёг глаза. Он не помнил себя без неё, стучащей в висках, пульсирующей головной боли, порой сводящей с ума. Иногда она утихала, иногда поражала внезапной волной, и не всегда удавалось её унять. Но голову отказывалась покидать не только боль, но и то, что было в некой степени Харконнену даже отвратительнее. Мессера снова была здесь, холодная, недосягаемая.       Такой она запомнилась ему с самой первой встречи.       Невесомый взмах ножа коснулся шеи слуги, и тот с тяжестью упал к ногам на-барона. Пол под ним мгновенно окропила багровая кровь.       – Отнесите его в мои покои.       Взгляд Фейд-Рауты упёрся в тень залы. Он не знал её имени, только мерзкую для его слуха фамилию предателей – Мессера.       Сначала он узнал, что одной из них всё же удалось выжить, потому что к моменту падения дома Мессера их единственная наследница уже давно не жила в пределах Калафата. Потом её приволокли на Гьеди-Прайм. Точнее, доставили специально предоставленным Харконненами кораблём, поселили в одних из лучших покоев и предоставили слуг. Это выглядело странно не только со стороны, на-барону казалось это просто безобразным. А дядя вёл себя будто так и должно было быть.       – Она нужна нам, Фейд. Но я обещаю, – барон выдохнул одурманивающий дым, – как только она выполнит своё предназначение, я позволю тебе самостоятельно убить эту грязь.       «Я оставлю её тебе, можешь сделать с ней всё, что захочешь».       Кассандра безучастно проследила, как мёртвое тело уволокли прочь. В зале остались двое. Мессера взглянула на Харконнена с презрительным холодом и только спустя несколько секунд формально поклонилась и ушла прочь, пройдясь по кровавой дорожке, украшающей пол.       Это казалось чем-то новым, неправильным. Пустота, с которой он ещё не сталкивался, порождала навязчивое желание. Исправить – сломать, стереть её образ и больше никогда не видеть, потому что она въедалась ему под кожу и требовала заполнить себя.       Страхом.       Фейд желал увидеть, как она боится: смотря в его сторону, ощущая его присутствие. Ради этого он готов пролить сколько угодно крови.       Раньше он был уверен: нет того, кем нельзя было бы управлять. Сила – главное орудие Харконненов в достижении любых целей, но к Кассандре им запретили применять какую-либо силу. Тогда можно ли вообще управлять ею?       Чего может бояться человек, у которого отняли всё, кроме его собственной жизни, и которая всё равно принадлежит не ему?       Или же чего может желать?       Она определённо обладала умом, быть может, даже хитростью. И он знал, что Кассандра явно смотрела дальше двери собственных покоев. Известная расчётливость дома Мессера. Но именно сейчас это то, что нужно для их союза, потому что ему точно было что предложить.       У Фейда были свои планы, отличные от дядиных. И он не собирался ждать, пока время сделает выбор за него. Время – самый ненадёжный союзник, но слепая вера барону – тем более. Так что как только рука, кормящая его, перестанет быть нужной, к чему ей служить? Он уже и так по горло насытился этим ядом.       Харконнены хотели оставить при себе Калафат, пусть даже для этого нужно было держать подле себя Кассандру Мессера. Терпеть её присутствие несложно, даже дать титул Харконненов – не проблема. Но барон всё равно не даст ей ничего настоящего, даже если она, припав на колени, со всей искренностью (как это слово ей не подходило) поклянётся в верности дому Харконненов. Но Фейд никогда не был дядей. И своё незавидное положение Мессера сможет поправить, поклявшись в верности не Владимиру, а Фейд-Рауте.       На выходе его встретили двое слуг, настороженно расступившись при виде на-барона. Рабская робость, которая уже пресытилась до тошноты.       – Их было недостаточно. Не хочешь восполнить этот недостаток?       На-барон очертил ножом перед собой ровную линию, и один из слуг, сжав горло, упал на колени, а потом вовсе повалился на пол. Фейд отступил от стремительно растекающейся лужи крови, огибая второго быстрым шагом.       – Передай, чтобы рабам уменьшили дозу.