Глава 2.

      Утром, ещё до рассвета, в комнате Нагайны началась суета. Первой зашла мать, при полном параде, одетая в праздничное кимоно. Следом вошли ещё три женщины. В руках они внесли тазик с водой, полотенца и свёртки новой одежды, соответствующей традициям. Окружив кровать с уже проснувшейся девушкой, они приступили к ритуальным сборам.       Сначала Нагайна умыла лицо, затем руки. Потом этой же водой мать омыла ноги дочери, тщательно вытерла и надела таби. Девушка спустила ноги с кровати, но не касаясь пола — проворные руки матери надели обувь гэта . Теперь Нагайна могла встать, но верёвка между пальцами болезненно впивалась, а на деревянных столбиках было неудобно удерживать равновесие. Помощницы матери в шесть рук стали помогать с облачением невесты. Девушка вздрогнула от неожиданности, когда услышала заунывную песню, которую напевали все, включая мать.       — Мама, — капризно произнесла Нагайна, — петь обязательно?       — Тсс! — гневно шикнула женщина на дочь, отчего стало понятно, что дальнейшие разговоры бесполезны.       Ночная рубашка была снята через поднятые вверх руки. По спине, между лопаток, прилетел удар тяжёлой материнской руки. Девушка поморщилась от боли, но выпрямила спину.       — Прекрати сутулиться! — прервала мать пение, чтобы сделать замечание.       Нагайна напоминала себе, что унизительная процедура скоро завершится, нужно только потерпеть. Но что будет дальше? Как в их прогрессивный век они продолжают жить, словно в средневековье? Космические корабли уже высадились на Луне, а её, словно мебель, продали в чужой дом. Да, семья Тома Анкоку — богатейшая династия на острове, но разве чувства не важны?       Том не был незнакомцем. Они много лет после того случая на детской площадке общались в письмах. Она понимала, что нравится ему. И как любой девочке, ей такое внимание было приятно. Но это были лишь строчки на бумаге. По сути, это чужой человек, с которым её ничего не связывало. Но Нагайна понимала, что всё, что есть у её семьи, — только благодаря Анкоку-сама, его влиянию и покровительству.       Когда отец впервые заговорил о предстоящей свадьбе, Нагайна пыталась возразить, но звонкая пощёчина быстро отрезвила.       — Не смей перечить отцу! — грозно звучал его голос, заглушая звон, разливающийся в голове после удара.       — Да, отец, — смиренно произнесла Нагайна, прижимая ладонь к саднящей щеке, глотая солёные слёзы, смешавшиеся с кровавой полоской, вытекающей из разбитой губы.       Даже сейчас, спустя время, эти воспоминания болезненно отдавались в груди. Внутри разлился коктейль из обиды, злости и невыносимой тоски. Тоски по жизни, которой больше не будет.       Тем временем помощницы вместе с матерью завершили обряд облачения. Три слоя одежды. Сначала хададзюбан — рубашка из белого хлопка. Поверх неё — нагадзюбан . В специальный карман воротника с тихим щелчком вставили эри-син — узкую пластину, призванную держать шею. Воротник встал колом, пластина больно упёрлась в кожу. Нагайна сглотнула, ощущая, словно голова оказалась на подносе.       И завершало облачение праздничное кимоно из дорогого шёлка. Тёмно-зелёное, расшитое золотыми узорами соцветий ликориса . Как символично: она чувствовала, словно застряла, как маленькая мушка в огромной паутине, из которой никак не выбраться.       Левая пола кимоно поверх правой. Нагайна знала это правило с детства. Левая поверх правой — для живых. Женщины продолжали свою песню, туго затягивали косихимо на талии, а затем затянули датэдзимэ — широкий, жёсткий пояс поверх кимоно. Нагайна втянула живот, зажмурилась, ощущая, как трещат рёбра.       И наконец последний пояс — оби, который завязали на спине в бант тайко.       Мать обняла дочь за плечи, поворачивая её к зеркалу.       — Посмотри, какая красавица!       Но всё, что видела Нагайна, — это обречённость. Дышать тяжело, стоять тяжело, а двигаться в этом облачении было ещё тяжелее. Маленькими шажочками она преодолела расстояние до стула, опустилась на него и принялась терпеть грубое расчёсывание, создание причёски и нанесение макияжа. Спустя бесконечное количество минут, а может даже и часов, которые тянулись так мучительно, что Нагайна решила не следить за временем, образ был готов. С гладкой поверхности зеркала на Нагайну смотрела традиционная японская женщина с выбеленным лицом, обильно нанесёнными на щёки розовыми румянами и густо подведёнными чёрным глазами. На губах, как два маленьких лепестка, краснели мазки помады. А длинные волосы были скручены в причёску симада украшенную цветами на шпильках.       Опираясь руками о туалетный столик, Нагайна поднялась. Женщины прекратили петь, и в комнате повисла такая прекрасная, долгожданная тишина. Но лишь на мгновение, чтобы затем смениться плачем. Девушка не выдержала и закатила глаза, отчего стало невыносимо больно, так как пудра или ещё какой-то кусок штукатурки с лица попал прямо в глаз. Нагайна остро почувствовала, как сама готова расплакаться. Ей стало так жаль себя.       — Мама, ну зачем они плачут? Это такие древние традиции.       — Замолчи, дочь! Так положено!       И вот всей этой процессией под плач совершенно незнакомых профессиональных плакальщиц Нагайна вышла в гостиную, где её уже ждал отец. Он был одет в тёмно-серое кимоно, отчего напоминал средневекового самурая на пенсии.       Нагайна поклонилась, надеясь, что массивная причёска не перевесит и голова не нырнёт до самого пола, но этого не произошло. Зато дочь заметила в уголках глаз отца блестевшие слёзы. Какова была их природа? От счастья или горя? А может, гордости за то, как удачно разыграл дочурку в партии на выгодный брак? Нагайна тяжело вздохнула.       Она покидала дом родителей, ставший для неё родным за годы, проведённые здесь. Мысленно прощаясь навсегда, она взглядом пыталась запечатлеть каждую деталь их скромной, но уютной квартиры, обставленной в европейском, или скорее даже американском стиле. Диванчик напротив телевизора, стол и стулья в гостиной, красивая люстра с бумажными плафонами, раздвижные бежевые двери, на полу красные тканые ковровые дорожки, милые тумбочки.       Прощай, дом.       Таксист, который вёз их на вокзал, не дал ни одного шанса насладиться тишиной хотя бы в этой короткой поездке — он подпевал песням, которые крутили по радио.       К нарастающему волнению от предстоящей поездки и следующей за ней встречи с женихом примешивалось чувство раздражения. Неудобная одежда, обувь, бесконечные песни, слёзы и завывания. Внутри всё кипело и протестовало. Нагайна мечтала выскочить из машины на полном ходу, чтобы её тело стиралось до крови об асфальт, освобождая внутренние органы. Быть может, тогда бы родители поняли, какую ошибку совершают, как сильно они ранили дочь. Но это были лишь фантазии, которые будоражили воображение, пока она, зажатая между матерью и отцом, ехала навстречу будущему под странные завывания таксиста.       Вокзал так же не молчал. Он кричал, пел, а ещё спешил, гудел и пах углями.       Прямо возле вагона, не веря своему счастью, Нагайна увидела Мину и Кеншина. От радости хотелось запрыгать, но ни одежда, ни обстоятельства такого не позволили.       — Вы пришли! — расплываясь в улыбке, произнесла Нагайна, обнимая подругу. Но Кеншина при родителях обнять не решилась, коротко кивнув ему в знак приветствия. — А Нэцуки? Она с вами?       Друзья извиняюще улыбнулись.       — Нет, она не смогла прийти, — пожала плечами Мина. — Ты же знаешь, прощания — не для неё.       Нагайна кивала, понимая, о чём говорит подруга. Накануне они сильно повздорили с Нэцуки. Точнее, Нэцуки устроила скандал, крича на Нагайну:       — Ты не должна была соглашаться! Ты должна сбежать! Давай сбежим вместе!       Она горячо обняла Нагайну, до хруста костей.       — Ну же, Нагайна! Как ты могла согласиться? Ты уедешь навсегда, мы больше не увидимся.       — Ты сможешь приезжать в гости, — тихо пыталась протестовать Нагайна, сама не веря в эти слова.       — Ага, конечно! Эти толстосумы так и разрешили тебе звать нищих подруг в их шикарный дом! Очнись, тебя продали! Как продают корову или козу. Там тебя запрут, заставят рожать детей и говорить покорно: «Да, муж». — Нэцуки трясла её за плечи. — Очнись! Ты не такая! Разве об этом мы мечтали?       Они мечтали совсем о другом. Как вместе заканчивают универ, становятся журналистами, путешествуют по миру, пишут в колонках модных журналов, знакомятся со звёздами Голливуда. И почему-то в этих мечтах дома Нагайну неизменно ждал Кеншин.       Снова эта боль в груди.       Нагайна виновато улыбнулась Кеншину, поджимая губы, словно он мог знать о её фантазиях.       — Спасибо, что проводили. Я буду по вам скучать. Обязательно пришлю приглашение на свадьбу.       Поезд гудел, зазывая пассажиров занять свои места.       Нагайна ещё раз улыбнулась друзьям, помахала на прощание рукой и пошла в вагон.       За окном пейзажи, как кадры фильма, сменяли друг друга, но перед глазами Нагайны мелькали совсем другие виды.       Почти пять часов в поезде, у неё было достаточно времени, чтобы под мерный стук колёс мысленно собрать все воспоминания о прошлой жизни в коробку, и убрать в дальний угол сознания. Теперь эти картинки будут только мешать. Мешать жить дальше, быть хорошей женой.       Картинки, как фото из альбома.       Вот они втроём — Нагайна, Мина, Нэцуки — купили одинаковые клешёные джинсы и, словно три сестрички, в выходной гуляли в парке, ели мороженое. Они весело смеялись какой-то забавной шутке.       Вот они с Кеншином в его гостиной играют в новую игру Pong на приставке Atari. Кеншин круто играл и почти всегда выигрывал, но иногда позволял Нагайне одержать победу, явно поддаваясь. Нагайна делала вид, что не замечает этого, и радовалась своему триумфу, громко обзывая противника «неудачником».       Вот они вчетвером после долгой учебной недели в пятницу собираются в кафе, пьют пиво как взрослые и обсуждают проблемы мирового кризиса. Кеншин рассказывал, как арестовали последователя очередной секты. Очень много появилось тех, кто считал, что магические силы управляют нашим миром и Японией в частности. Что мировое правительство боится волшебников и пытается скрыть правду об их существовании. Нагайна ничего не понимала в этом, но слушать пламенную речь Кеншина было увлекательно, и она согласно кивала на каждый его довод. А рядом Нэцуки слушала, открыв рот.       Все эти картинки мелькали перед глазами, заставляя улыбаться и грустить. И стук колёс безжалостно оповещал о неумолимом приближении к Камакуре.       Они вышли на перрон. Отец нёс единственный чемодан. Перед ними стоял красивый чёрный автомобиль. Нагайна не разбиралась в машинах, но было видно, что это очень дорогая марка. Открылась дверца, и из салона вышел он. Том.       Последний раз Нагайна видела его два года назад. С тех пор он изменился. Стал выше, ушла подростковая угловатость. Он стал невероятно красивым юношей. Чёрные волосы контрастировали с бледной, фарфоровой кожей, красивые четкие скулы придавали лицу мужественности, а из-под чёрных ресниц на Нагайну пристально смотрели тёмные глаза.       Он был одет в традиционное, явно дорогое кимоно цвета утреннего тумана — светло-серое, почти серебристое, из гладкой струящейся ткани. Широкие рукава ниспадали мягкими складками, и каждое движение заставляло ткань переливаться матовым блеском. Из-под верхнего серебристого слоя выглядывала тёмно-бордовая юбка-хакама, расшитая золотом. По густому, насыщенному фону вились хризантемы, их лепестки, вышитые золотой нитью, вспыхивали при каждом движении Тома алыми и золотыми бликами. Там, где серебристый верх встречался с тёмным низом, рождался контраст: холодный свет луны и жаркая глубина ночи.       Он стоял, выпрямив спину, и весь его облик казался сошедшим со старинной гравюры — самурай, явившийся из другого времени, чтобы забрать её в свою эпоху. Театрально. Торжественно. Пугающе красиво.       Он смотрел на Нагайну не отрываясь. Она и забыла, что выглядит сейчас как кукла итимацу, выставленная на обозрение. Кукла, которую нарядили, накрасили и поставили напротив такого же нарядного жениха.       Они стояли, глядя друг другу в глаза, — две фарфоровые фигуры. Красивые. Ненастоящие.       Том широко улыбнулся.       — Нагайна-тян! — радостно воскликнул он, игнорируя приличия, по которым первыми он должен был приветствовать родителей невесты.       Том приблизился, явно сдерживая желание обнять Нагайну, учтиво поклонился ей, её отцу и матери.       — Пожалуйста, садитесь в машину, поедем.       Водитель взял чемодан из рук отца, поместив его в багажник.       Все расселись в просторный салон, где сидения были расположены напротив друг друга. Внутри автомобиль был невероятно огромным. Но Нагайна снова оказалась зажата между отцом и матерью, сидя спиной к водителю, которого отделяло стекло. На сиденье напротив сидел один Том. Он нервно постукивал ладонями по коленям. Снаружи окна автомобиля казались непроницаемо чёрными, но внутри были совершенно прозрачными, поэтому Нагайна старалась не пялиться на своего жениха и делала вид, что разглядывает пейзажи за окном.       Городок за последние десять лет ничуть не изменился. По сравнению с Осакой он казался тихой и безжизненной рыбацкой деревушкой.       Пейзаж сменился на лесной массив с высокими соснами. Колёса автомобиля плавно скользили по дороге и наконец привезли всех к дому семьи Анкоку. Нагайна впервые увидела это великолепие — воспоминания о прошлом визите словно стёрлись из памяти.       Высокий каменный забор тянулся вдоль дороги, скрывая от посторонних глаз дом и лишь слегка дразня выглядывающей из-за него крышей. Массивные деревянные ворота с черепичным навесом и коваными петлями напоминавшие вход в средневековую крепость, медленно, без единого скрипа, отворились, впуская автомобиль внутрь.       Дорожка, выложенная крупным гладким камнем, петляла среди аккуратно подстриженных газонов и наконец привела машину к входу в дом. Водитель открыл дверь. Том вышел первым и подал руку сначала матери Нагайны, потом самой Нагайне, помогая выбраться из салона. Девушка ступила на землю ногами в неудобных сандалиях гэта и, вскинув голову, замерла.       Перед ней возвышалось огромное строение из светлого бетона с покатой крышей, края которой загибались вверх. Вертикальные деревянные панели и ряды дверей, словно рёбра, делили фасад здания на ровные секции. Второй ярус нависал над первым, поддерживаемый массивными балками. Широкие веранды опоясывали дом, приглашая выйти и раствориться в тишине сада. По бокам от входа располагались раздвижные двери из стекла и дерева, затянутые тонкой бумажной решёткой сёдзи, а мягкий свет фонарей освещал ступени.       Рядом стояли отец и мать, так же запрокинув головы. Они молчали. От такого великолепия захватывало дух.       Несколько слуг вышли встретить гостей, провожая их в дом. Том шёл впереди по длинному коридору мимо галереи с фонтаном, стоявшим прямо посреди дома. Внутреннее убранство поражало своей изысканностью. Сдержанный традиционный стиль выглядел дорого. Это была та самая тихая роскошь, которую Нагайна раньше видела только в кино про дворцы императоров.       — Церемония будет проходить в Нефритовой зале. Следуйте за мной, — вкрадчиво произносил Том каждое слово, так, словно в стенах этого дома нельзя говорить громче, чем шёпотом.       Нефритовая зала оказалась небольшой комнатой в глубоких зелёных тонах — стены цвета молодого бамбука, тёмные деревянные колонны, поддерживающие потолок, и раздвижные перегородки, расписанные туманными горными пейзажами. Пол устилали татами, ровно посередине залы стоял низкий, но достаточно большой стол из чёрного дерева, напоминавший застывшую гладь ночного пруда. По краям стола уже были разложены плоские подушечки, чтобы гостям было удобно сидеть.       Мать Нагайны опустилась на подушечку первой — осторожно, стараясь не помять своё праздничное кимоно. Отец сел рядом. Их фигуры казались маленькими и потерянными на фоне этого огромного стола, за которым могло разместиться ещё не меньше десятка человек.       Напротив них, по другую сторону, сели Том и Нагайна. Расстояние между ними и родителями было таким большим, что Нагайна чувствовала себя так, будто сидит в другом конце залы. Том сидел рядом, слишком близко и одновременно бесконечно далеко. Она видела его профиль, его прямую спину, его руки, сложенные на коленях.       Слуги бесшумно скользили по полу, расставляя на столе подносы, пиалы, палочки для еды. Раздвижные двери беззвучно отъехали в стороны.       Воздух в комнате изменился.       Вошедший человек не был высоким, скорее чуть выше среднего роста. Но когда он ступил на татами, Нагайне показалось, что стены залы сдвинулись, приблизились, стало трудно дышать. Пространства будто стало меньше. Воздуха тоже.       Он был одет в совершенно чёрное кимоно из тяжёлого шёлка, матового, поглощающего свет. Только при движении на ткани проступал вышитый золотом огромный дракон, летящий сквозь облака. Его тело извивалось, перетекая с полы на спину, с рукава на грудь, лапы сжимали жемчужины, а разинутая пасть целилась куда-то вверх, в потолок.       Анкоку-сама выглядел невероятно. Его возраст невозможно было угадать. Мелкие морщины проступали на лице у глаз и на лбу, но в чёрных волосах, собранных в аккуратный пучок на затылке, и в аккуратной чёрной бороде не было ни единого седого волоса.       Как по команде, все присутствующие поднялись, приветствуя хозяина дома глубоким поклоном.       Тишина длилась секунду. Или вечность.       — Приветствую вас в моём доме, — раздался властный голос человека, которому не нужно повышать тон, чтобы его услышали. Голос дракона, принявшего человеческое обличье.       Анкоку-сама занял своё место во главе стола, на высоком резном стуле, напоминающем трон.       Началась церемония Омиаи.       Том первым нарушил молчание.       — От имени семьи Анкоку я приветствую вас в нашем доме. Мы благодарны, что вы приняли приглашение и почтили нас своим присутствием.       Отец Нагайны ответил, как глава семьи, но непривычно тихим голосом. Он благодарил за честь, говорил о древности рода Анкоку, о том, как их семья ценит эту возможность породниться с таким уважаемым родом.       Мать сидела рядом, низко опустив голову, и не произнесла ни звука.       Когда церемония приветствий завершилась, отец взял свёрток белой ткани с золотым шнуром.       — Примите наш скромный дар, Анкоку-сама, — отец поклонился, коснувшись лбом сложенных на татами рук. — В знак нашего глубочайшего уважения и благодарности за честь, которую вы оказываете нашей семье.       Слуга опустил свёрток перед хозяином дома. Анкоку-сама даже не взглянул на содержимое подарка, лишь кивнул, и слуги тот час унесли из залы. Но тёмные глаза хозяина дома, казавшиеся бездонными в полумраке, были устремлены на Нагайну.       — Мы принимаем ваш дар, — произнёс он ровно. — Продолжим.       Нагайна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она отвела взгляд.       — Нагайна-тян, — голос Тома вырвал её из оцепенения. — Чай.       Она вздрогнула, словно очнувшись.       Чайная церемония считалась неотъемлемой частью ритуала знакомства. Нагайна поднялась, поклонилась сначала Анкоку-сама, затем родителям, затем Тому. Подошла к отдельному столику, где уже были готовы чаши, ковш и чайник.       Внезапно наступившую тишину нарушал лишь шорох шёлка кимоно. Движения Нагайны были плавными, её хорошо обучили, всё получалось легко, но внутреннее волнение давало о себе знать дрожью в пальцах.       Первая чаша для Анкоку-сама. С глубоким поклоном Нагайна поднесла чашу, стараясь дышать тише. Хозяин, словно случайно, коснулся её руки своим холодным пальцем, отчего в горле девушки встал ком. Огромных усилий ей стоило не выдавать свои эмоции. Анкоку-сама принял чашу, сделал глоток, удовлетворённо кивнув.       Дальше чай для родителей по очереди — отцу, матери. И последняя чаша для Тома. Нагайна не сдержалась и посмотрела на его лицо, ловя искреннюю, тёплую улыбку. Такая мелочь, но жизненно необходимая ей сейчас, как спасательный круг для человека, оказавшегося за бортом. В голове Нагайны разливался шум волн, она чувствовала, что не справляется. Столько ответственности. В душе она верила, что древние духи прямо сейчас смотрят на неё, оценивая, решая судьбу. Достойна ли она, простая девушка из семьи обычного работяги, стать госпожой в доме богатого знатного человека? Достойна ли стать подходящей партией для такого древнего рода?       Пытаясь унять дрожь в коленях, мелкими шагами Нагайна вернулась к своему месту за столом. Теперь была её очередь принять чашу с чаем.       Но Том призвал служанку. Та подошла, держа небольшой хрустальный графин с прозрачной жидкостью. Внутри графина, на дне, угадывался осадок.       Служанка наклонила сосуд, разливая в две чашки неизвестный Нагайне напиток. Том поднял свою, жестом призывая невесту последовать его примеру. Их чаши соприкоснулись с тихим звоном.       Стены завибрировали, пространство заполнилось звуком голоса Анкоку-сама, произносящего медленно, торжественно, проникая в самую глубину сознания, слова на древнем наречии:       — Кровь предков призывает кровь потомков, две судьбы сплетаются в единый поток, которому нет конца и не будет разрыва. Сила рода входит в новый сосуд, принимая его в своё лоно, и отныне ни время, ни разлука, ни сама вечная тьма не властны над этой связью. То, что дремало в глубине, пробудится. То, что было скрыто, явится. Духи предков стали свидетелями, узы скреплены, путь открыт. Пусть древние духи свидетельствуют — контракт заключён. И даже смерть не сможет его разорвать.       Голос стих, но слова продолжали висеть в воздухе, оседая на стенах, на татами, на коже. Пространство вибрировало, словно наэлектризованное. На миг Нагайне показалось, что золотой дракон на кимоно Анкоку-сама шевелится, выдыхая из ноздрей клубы дыма.       Том поднёс чашу к губам и выпил до дна.       Нагайна поднесла чашу к губам. Горький, травяной запах ударил в ноздри. Она закрыла глаза и сделала глоток.       Сначала ничего. Только горькое послевкусие на языке.       Потом мир дрогнул.       Пол под ногами покачнулся. Нет, не пол. Она сама. Голова закружилась так сильно, что Нагайна едва удержалась на месте, вцепившись пальцами в край стола.       Пальцы.       Она смотрела на свои руки.       Вместо пальцев, сжимающих край стола, она увидела длинные, чешуйчатые, переплетённые хвосты. Змеиные хвосты, покрытые мелкой блестящей чешуёй, переливающейся зелёным и золотым.       Она зажмурилась. Открыла глаза.       Руки снова были руками. Но дрожь во всём теле не проходила. Адреналин, острая вспышка страха, прокатилась по позвоночнику ледяной волной.       Она подняла глаза, пытаясь понять, видели ли окружающие то же, что и она. Но родители, Том и даже Анкоку-сама сидели расслабленные, спокойно продолжая трапезу.       Реальность лопнула, как мыльный пузырь.       Вспышка.       Нагайна осталась совершенно одна в комнате. Стол подпрыгивал, стуча ножками о татами, словно кто-то пытался выбраться из-под него. Нагайна с ужасом смотрела на происходящее, болезненно вдыхая спёртый воздух. Огромная змея, толщиной с ногу девушки, извивалась, укладываясь кольцами. Нагайна следила за её движениями и вдруг обнаружила, что это не просто змея рядом. Хвост торчал из-под подола её собственного кимоно, там, где должны были быть ноги.       Сдавленный крик ужаса застыл в горле.       Вспышка.       Она снова в зале. Всё на своих местах. Анкоку-сама сидит во главе стола, неподвижный, как статуя. Том смотрит на неё спокойным, заинтересованным взглядом, без тени беспокойства. Мать подносит к открытому рту палочки с зажатыми в них онигири. Отец пьёт чай из чаши.       «Что это было?» — стучал в голове вопрос, но произнести эти слова вслух она не решилась.       А они спокойно продолжали разговор о выборе даты свадьбы.       — Через три недели, в четверг, 23 мая, — продолжал уже начатый разговор Анкоку-сама. — День тайан . Самое благоприятное время для начала новой жизни в мае.       Том согласно кивал, глядя на своего дядю.       — Луна будет в нужной фазе, Лебедь, Лира и Орёл сойдутся в Летнем Треугольнике. Ёси-но-ги подтверждает — этот день идеален для союза.       Отец тоже кивал, не глядя на дочь.       — Четверг через три недели, — повторил он, будто заучивая важную цифру. — Достаточно времени, чтобы подготовиться.       — До тех пор Нагайна остаётся в моём доме, — произнес Анкоку-сама и медленно поднялся.        Его чёрное кимоно с золотым драконом колыхнулось, и снова Нагайне показалось, что дракон на ткани ожил, шевельнулся, повернул голову в её сторону.       — Церемония завершена, — произнёс он ровно и вышел, не оглянувшись.       Нагайна смотрела на свои руки. Пальцы дрожали. В висках стучало. Вкус напитка во рту не исчезал, смешиваясь с привкусом страха.       Она перевела взгляд на Тома.       Что происходит в этом доме? Что они с ней сделали?       И главный вопрос, от которого внутри всё холодело: что она только что видела?       Слуги бесшумно приблизились к столу. В руках одного из них был поднос, на котором лежали конверты. Белоснежная бумага, перевязанная тонкими золотыми и красными шнурами — сибугами нори. Семь конвертов.       Слуга опустил поднос перед отцом Нагайны и низко поклонился.       — От семьи Анкоку в знак уважения и благодарности за согласие на этот союз, — произнёс он ровно.       Отец смотрел на конверты. Нагайна видела, как его руки дрогнули, когда он потянулся к подносу. Она знала этот взгляд. Так отец смотрел на деньги, когда думал, что никто не видит. Так он смотрел на выгодные сделки. Так он смотрел на неё в тот вечер, когда сказал: «Ты выйдешь замуж за Тома Анкоку».       — Благодарю, — голос отца звучал хрипло. Он кашлянул, прочищая горло. — Благодарю семью Анкоку за щедрость.       Его пальцы бережно перебирали конверты, словно ощущая сквозь бумагу тяжесть того, что лежало внутри. В одном из них, самом плотном, угадывалась большая сумма. В остальных — ритуальные таблички с заклинаниями защиты, процветания, пожелания благополучия.       Том поднялся.       — Я провожу вас в ваши комнаты.       — Да, да, — закивал отец. — Утром поезд в Осаку. Нужно выспаться перед дорогой.       Том вёл их, идя по замысловатым коридорам. Нагайна ловила себя на мысли, что нескоро научится свободно ориентироваться в таком огромном доме. Сначала дошли до комнаты, приготовленной для родителей. Том отворил дверь, пропуская гостей вперёд.       — Располагайтесь. Утром вам принесут завтрак. Все удобства тут имеются. Пожалуйста, не выходите ночью из комнаты.       Отец интенсивно закивал.       — Конечно, конечно, Том-сама.       Нагайна тихо произнесла:       — Спокойной ночи.       Но родители, казалось, даже не слышали.       Том повёл Нагайну дальше. Её комната оказалась в другом конце дома.       — Проходи, здесь теперь ты будешь жить.       Он зашёл следом за Нагайной, отчего та почувствовала неловкость. Вся комната выглядела традиционно, совершенно не похоже на уютную спальню в родительском доме. Здесь не было кровати, а значит, спать придётся на полу, на футоне . Из мебели стояли только туалетный столик с зеркалом, пуфик перед ним, столик для еды и ширма. Рядом с ширмой — небольшая вешалка для одежды, а на полу раскрытый чемодан.       Вещей у Нагайны накопилось немного. В университет она ходила в форме, а на прогулки надевала одно из двух платьев или джинсы-клёш с рубашкой.       — Утром тебе принесут новую одежду, соответствующую твоему статусу.       Нагайна хотела возразить, но поняла, что это не имеет смысла. Сейчас ей больше всего на свете хотелось смыть с лица всю эту штукатурку, распустить волосы, расчесаться и уснуть.       Но Том продолжал:       — У тебя будет две служанки. Вечером они будут помогать тебе готовиться ко сну, а утром помогут собираться для дневных дел. О правилах и этикете подробно расскажу завтра. Главное, запомни: нельзя ни в коем случае выходить из комнаты без сопровождения. Либо я, либо одна из служанок всегда должны быть рядом с тобой. Не открывай ни одну дверь в доме без разрешения.       Нагайна кивнула. Она чувствовала себя слишком усталой, чтобы продолжать диалог.       — Спасибо, Том, — вялым голосом произнесла она.       — Спокойной ночи, Нагайна-тян. — Том поклонился и вышел.       К Нагайне подошли две служанки.       — Как вас зовут? — спросила Нагайна, желая знать, как к ним обращаться.       — Юко, — представилась одна и поклонилась.       — Мики, — поклонилась вторая.       Они помогли Нагайне смыть всю косметику, полностью обтёрли тело тёплым полотенцем, помогли переодеться в новую шёлковую сорочку.       Девушка почувствовала, словно может взлететь, так легко ей стало после избавления от неудобной одежды и тонны косметики. Она села на пуфик у зеркала, взяла свой гребень. Юко и Мики попытались помочь ей с расчёсыванием.       — Нет! — слишком резко, не ожидая от себя, пресекла их действия Нагайна. — Расчёсывать волосы я буду сама.       Это всегда было её ритуалом, тем, что успокаивало мысли. Кусочек личного, принадлежавшего только ей одной. И она не хотела терять и это.       Внезапно пространство покрылось рябью, словно кто-то включил телевизор, транслирующий помехи.       Вспышка.       Нагайна продолжала расчёсывать длинные чёрные волосы гребнем. А в зеркале совсем другая Нагайна, не двигаясь, сидела и пристально смотрела, ловя взгляд той, чьим отражением являлась. Девушка замерла, наблюдая за действиями страшного двойника в раме.       Та Нагайна, за стеклом, злобно улыбнулась, приложила указательный палец к губам, призывая к тишине. Она взяла в руку непонятно откуда взявшуюся иголку с ниткой и принялась зашивать себе рот. Нагайна с ужасом наблюдала, как на её лице появляются страшные раны, а чёрные нитки стягивают губы кровавыми швами.       Сердце бешено колотилось от страха.       Вспышка.       Всё вернулось в нормальное состояние. Отражение ничем не отличалось от обычного. Нагайна вскочила, тяжело дыша.       Служанки уже вышли. Она осталась совершенно одна, наедине со своими странными новыми видениями. Что же с ней сделали в этом прекрасном, но таком пугающем доме?       В комнате тускло горел свет электрического светильника, отчего тени на стенах пугающе плясали. Сон не шёл. В этом положении на полу она казалась себе такой маленькой в таком огромном мире. Чужой дом. Чужие правила.       Новое воспоминание пришло, словно напоминание о том, как она оказалась в этой самой точке.

Два года назад.

Февраль 1972 года. Осака.

      Нагайне исполнилось двадцать лет. Мама испекла вкусный торт, и как в американских фильмах, Нагайна стояла на кухне, задувая свечи под хор близких друзей, поющих «Happy Birthday». Тогда она ещё верила, что все желания исполняются, и загадывала новое платье или туфли. А может, поездку с друзьями.       В дверь постучали. Отец пошёл открывать. На пороге стоял молодой парнишка, держа перед собой красивый букет алых роз. Нагайне никто и никогда не дарил такие дорогие цветы.       — Том! — радостно кинулась она ему навстречу. — Том, как ты тут? Ты же должен быть в школе.       В переписке Том рассказывал, что учится в какой-то элитной закрытой школе, о которой не может говорить. Он стоял в необычном кимоно бледно-зелёного цвета — видимо, форма его школы.       Нагайна пригласила Тома отпраздновать день рождения вместе с ней и её друзьями, познакомила его с Нэцуки, Миной, Кеншином. Том скромно улыбался, не сводя взгляда с именинницы. Ей было неловко, он казался совсем малышом в свои шестнадцать лет. А она стала совершеннолетней.       Тот день был по-настоящему счастливым. Они проговорили с Томом весь вечер. Она спрашивала его об учёбе, о школе, об успехах. Том отвечал странно, но было видно, как ему приятно внимание девушки. А она чувствовала, как испытывает некую радость, видя, что Кеншин немного ревнует, наблюдая за их общением.       Том говорил, что через два года закончит школу, что он лучший на своём потоке и ему пророчат великое будущее. Впрочем, учитывая, из какой влиятельной семьи он родом, это совсем не удивительно. Но Том строил планы, а перед тем как уходить, восторженно заявил:       — Нагайна-тян, я буду просить твоего отца согласия на брак.       Нагайна от души смеялась. Тогда ей казалось это нелепым, просто фантазия мальчишки.       И вот сегодня она в его доме в статусе невесты. А через три недели станет законной женой.       Как она могла не понять, что этот мальчик серьёзен во всех своих желаниях?