Глава 3

      Нагайна еле уснула ближе к рассвету. Казалось, лишь пару минут лежала с закрытыми глазами, прежде чем в комнату вошли служанки. Новая жизнь ощущалась нереальной, копией сна, из которого никак не получалось вырваться.       Встав с футона, она зашла за ширму, снимая ночную рубашку, а двери в комнату снова раскрылись. Вошёл Том в сопровождении нескольких слуг, каждый из которых держал в руках ткани разных цветов.       От неожиданного вторжения, застигнутая врасплох практически голой, Нагайна стояла за ширмой, широко раскрыв глаза.       — А... а... — выдавливала она из себя. — Почему ты вошёл? Я ещё не одета.       — Я знаю, — спокойно ответил юноша, словно ничего особенного не произошло, но Нагайна заметила в уголках его губ застывшую улыбку. — Ты моя невеста, так что всё нормально. Это твои новые кимоно. — Он широким жестом руки обвёл слуг, держащих ткани. — Выбирай на сегодня любое, которое понравится. А потом мы позавтракаем вместе.       Словно услышав его слова, в комнату зашли ещё слуги, занося подносы с едой и напитками. Нагайна шумно выдохнула и закатила глаза. Сколько ж слуг в этом доме?       — Ты не мог бы выйти? — спрятавшись за ширмой, произнесла она настойчиво. — Пока мы не муж и жена, я не хотела бы подобных ситуаций.       — Как скажешь, — она не видела лица Тома, когда он отвечал, но по голосу было слышно, что его это забавляет. — Я подожду за дверью. Но поторопись, нам нужно успеть отвезти родителей на вокзал.       Двери с шелестом открылись и снова закрылись. Нагайна выглянула из-за ширмы. Тома в комнате не было. На столике стояла еда для завтрака и трое слуг с новыми кимоно в руках — нежно-голубого цвета, оранжевое с красным и тёмно-синее.       С досадой девушка подумала, что лучше бы жених принёс для неё новые джинсы.       Из трёх вариантов она выбрала наиболее практичный, на её взгляд тёмно-синий. Служанки помогли одеться, завязав все пояса. И хотя вариант этого кимоно был повседневный и отличался от вчерашнего, более праздничного вида, девушка всё равно чувствовала себя скованно. Ходить нужно мелкими шажками, воротник сжимал горло, пояса сдавливали живот.       Неужели других вариантов одежды не будет?       — Входи, — произнесла Нагайна, разглядывая своё отражение в зеркале. На неё словно смотрел совершенно другой человек.       На Томе было надето кимоно из мягкого хлопка тёмно-серого цвета, с узким поясом оби, завязанным сзади простым узлом. Рукава, чуть короче, чем у праздничного наряда, открывали запястья.       — О, тебе очень идёт, — оглядев оценивающе кимоно на Нагайне, произнёс Том и сел на подушку у столика. — Давай поедим, и пора ехать.       Нагайна ещё пару секунд рассматривала своё отражение, наклоняя голову, словно смена перспективы помогла бы увидеть в этой ситуации плюсы. Но нет.       Она не стала возиться с волосами и легко собрала их в причёску «ракушка» двумя отточенными движениями, закрепляя всё длинными палочками-шпильками.       Затем опустилась на подушку напротив Тома. Есть совершенно не хотелось, но для приличия она надломила воздушную булочку и сделала несколько глотков чая.       Том встал, отряхивая с рук крошки, и бодро произнёс:       — Пошли.       Он излучал столько энергии, что Нагайна невольно любовалась, удивляясь, откуда он черпает силы. И снова внутренний голос заставлял её молчать, ничего не спрашивать. И это ей самой не нравилось. С Кеншином она бы обсудила уже всё на свете. А тут, в этом доме, словно построенном на фундаменте из правил и ограничений, говорить лишнее слово казалось чем-то запретным.       Они снова прошли по замысловатому маршруту из коридоров, которые днём выглядели совершенно иначе, чем вечером, вышли в центральный холл, где стоял фонтан. Родители Нагайны уже ожидали там.       Отец хотел увидеть перед отъездом Анкоку-сама, но Том объяснил, что дядя занят и не сможет проводить гостей.       Выйдя из дома, они сели в тот же автомобиль, что привёз их вчера. Но в этот раз отец с матерью сидели отдельно, а Том сел рядом с Нагайной.       Это ощущалось иначе. Словно её уже отрезали от родителей, теперь она не часть их семьи. Том больше не выглядел смущённым. Наоборот, от него исходила аура уверенности. Нагайна чувствовала себя так, будто на неё заявили право собственности.       Поезд уже стоял у перрона, готовый отправляться на запад, в сторону Осаки. Пассажиры торопливо заходили внутрь, носильщики сновали с чемоданами, где-то плакал ребёнок, а громкоговоритель монотонно объявлял расписание ближайших отправлений.       Нагайна стояла напротив родителей. Том остался возле машины, давая семье возможность проститься наедине. Мать притянула Нагайну к себе, нежно обняла дочь, а затем осторожно провела ладонью по лбу, по волосам, заправляя за ухо выбившуюся прядь.       Но мир раскололся.       Вспышка.       Медленно кружа в воздухе хлопьями, на землю падал снег. Он ложился на перрон, на рельсы, на вагоны, на плечи родителей. Но ведь в мае не может быть снега. Не должно.       Нагайна часто моргала, пытаясь смахнуть наваждение. Родители стояли у вагона, улыбались. Но что-то было не так. На шеях у обоих зияли страшные, рваные порезы — глубокие, до самых позвонков, из которых хлынула тёмная кровь, заливая воротники, падая на снег алыми брызгами.       Головы отца, а затем матери медленно съехали набок, отделяясь от шеи, и рухнули вниз, оставляя за собой кровавый росчерк. Следом, словно тряпичные куклы, опали обезглавленные тела.       Крик застрял в горле Нагайны ледяным комом. Широко раскрыв глаза, она смотрела на застывшие улыбки на мёртвых лицах родителей. Затем перевела взгляд на свои руки и затряслась от ужаса. На длинных, уродливых, искажённых руках, похожих на звериные лапы, торчали окровавленные когти.       Вспышка.       Снег исчез. Майское солнце снова слепило глаза. Поезд стоял на том же месте. А рядом родители. Живые. Целые. Улыбающиеся.       — Нагайна? — голос матери донёсся, словно сквозь вату. — Нам пора.       Девушка отшатнулась, но быстро взяла себя в руки и кивнула.       — Да.       Родители зашли в вагон, помахали ей из окна, и поезд тронулся. Нагайна развернулась и, съедаемая мыслями, медленно пошла к машине, уже почти не замечая неудобной одежды.       В голове навязчиво стучало: почему видения продолжаются?       Обратно в машине они ехали в тишине. Том сидел рядом, а Нагайна смотрела в окно, но перед глазами всплывала ужасающая картина внезапного видения: родители, их улыбки, их живые лица, и следом — падающие головы, кровь на снегу, когти на руках в крови.       Автомобиль свернул, и Нагайна удивилась открывшейся картине, ведь местность была знакомой, но неузнаваемой. Здесь когда-то была та самая детская площадка. Качели, горка, песочница, где она сидела с прутиком в руках, ковыряя землю. Где она впервые увидела его, мальчика на качелях, смотревшего на неё так пристально. Теперь на этом месте раскинулся аккуратный сквер. Ровные дорожки, посыпанные гравием, подстриженные кусты, скамейки. А в центре, на невысоком постаменте, возвышалась бронзовая статуя морского бога-дракона, вздымающегося из волн, с разинутой пастью и длинными усами.       — Здесь ... — начала Нагайна.       — Да, — кивнул Том, поняв, что она имеет в виду. — Дядюшка тогда очень разозлился, приказал снести площадку. — Так даже лучше, — добавил он. — Красиво теперь. Спокойно.       — Ты не писал мне об этом, — тихо сказала Нагайна, всё ещё глядя на статую, уплывающую за окном автомобиля.       Том повернулся, внимательно смотря на невесту, словно пытался угадать её мысли.       — Всё в порядке? — спросил он.       Нагайна замерла.       — Всё хорошо, — ответила после секундной паузы, заставляя губы сложиться в подобие улыбки. — Просто с непривычки. Столько всего сразу... Я немного устала.       Том кивнул, принимая её слова. Или только делая вид, что принимает.       Нагайна отвернулась к окну. Она хотела сказать правду. Хотела спросить: «Что со мной происходит? Что вы со мной сделали?» Но слова застревали в горле, потому что, если произнести это вслух, если описать то, что она видит, это будет звучать как бред сумасшедшей.       Когда автомобиль остановился у ворот дома, Том повернулся к Нагайне и предложил:       — Хочешь прогуляться по саду? Перед тем как зайдём в дом.       Ей хотелось совсем другого. Пожаловаться на неудобное кимоно, которое сковывало каждое движение, на гэта, в которых ныли ноги, на усталость, разливающуюся по всему телу тяжёлым свинцом. Но что-то её остановило. То же самое, что заставляло молчать о видениях, что прикусывало язык всякий раз, когда она порывалась задать слишком много вопросов. Нагайна из отражения, зашивающая свой рот, — вот кем она становится здесь.       Молчаливый кивок в знак согласия, и они по гравийной дорожке направились вглубь сада. Том шагал впереди, то и дело оборачиваясь, чтобы убедиться, поспевает ли Нагайна.       Дорожка сменилась деревянными мостками, выходящими к пруду.       Нагайна замерла на мгновение, наслаждаясь открывшимся видом.       Поверхность пруда была похожа на зеркало, в котором отражались кусты и деревья, небо и облака, плывущие над головой. Вода была настолько прозрачной, что взгляд без труда проникал на самую глубину. Там, на дне, виднелись гладкие камни, а между ними неторопливо скользили золотые, красные и пёстрые карпы кои. У самой кромки воды росли ирисы, склоняясь к своему отражению.       — Правда, тут очень красиво? — спросил Том, наблюдая за её лицом.       Нагайна кивнула.       Том наклонился, подобрал с дорожки плоский камешек и с размаху запустил его по воде. Камень запрыгал по поверхности, оставляя за собой расходящиеся круги. Раз, два, три, четыре раза коснулся воды, прежде чем утонуть.       — Видела? Четыре прыжка! Я в детстве мог и пять, но практики давно не было.       Он звонко рассмеялся, по-мальчишески, и Нагайна, глядя на него, вдруг поймала себя на мысли, что видит юнца, который радуется тому, что может запустить камешек по воде.       Кеншин же был совсем другим.       Мысль пришла неожиданно и кольнула где-то под сердцем.       Кеншин.       С ним можно было говорить часами, обсуждать книги, слушать о политике или его пламенные речи о мировом заговоре. Кеншин был взрослым, серьёзным, надёжным.       Нагайна оборвала себя. Кеншина больше нет в её жизни. Есть Том. Том, который сейчас стоял у пруда, отряхивая руки от песка, и смотрел на неё взглядом, полным странной смеси обожания и собственничества.       Он приблизился, заглядывая в лицо. Нагайна смотрела, как ветер играет в его чёрных волосах.       — Я так счастлив, что ты здесь, — тихо произнёс Том. — У нас так много времени до свадьбы, мы сможем проводить его вместе. Я так долго этого ждал.       Нагайна замерла, глядя прямо в его глаза, боясь громко дышать, но не понимая, какие чувства сейчас испытывает. Том прекрасен — этого нельзя отрицать. Тонкие черты лица, гладкая кожа, тёмные глаза. Фигура, стать, манера держаться — всё в нём было красиво, правильно, совершенно.       Но он всё ещё был чужим.       Нагайна заставила губы сложиться в улыбку.       — Я тоже рада, — ответила она, и слова прозвучали глухо, неубедительно. Но Том, кажется, не заметил.       Он осторожно взял её руку в свою, переплетая пальцы.       «Надо время, — сказала она себе. — Я привыкну. Я смогу его полюбить».       Нагайна закрыла глаза и почувствовала его тёплое, учащённое дыхание, коснувшееся щеки.       — Ты рядом, — шептал он.       Нагайна растерянно моргнула. Воздух вдруг стал плотным, вязким. И реальность дрогнула.       На этот раз вспышки не было. Пространство разошлось рябью, словно кругами по воде, смешивая краски, переливаясь, меняя окружающую реальность.       Вода в пруду стала грязно-бурой, болотной, покрытой зелёной жижей. В ней, среди тины, плавали тела. Мёртвые, раздувшиеся, с открытыми глазами, смотревшими в никуда. Руки и ноги покачивались в такт невидимому течению, касаясь друг друга, словно в медленном, чудовищном танце.       Нагайна хотела закричать, но Том взял её лицо в ладони. Тёплые пальцы легли на щёки, заставляя поднять голову, смотреть прямо на него.       И его лицо изменилось.       Черты его лица исказились, под кожей двигалось что-то чужое. Чёрные глаза вспыхнули алым, наполнились огнём из самой преисподней. На коже выступила чешуя, скулы заострились, вытягиваясь, превращаясь в узкую драконью морду. Пасть приоткрылась, и Нагайна увидела острые, как иглы, зубы в несколько рядов.       Дракон смотрел на неё. В его глазах горел голод. Древний. Ненасытный.       Рябь схлынула, и всё исчезло. Чистая вода, прозрачная до самого дна. Золотые рыбки, неторопливо скользящие в глубине. Том — просто Том, с обычным лицом, обычными чёрными глазами, обычной тёплой улыбкой.       — Пора в дом, — сказал он, отпуская её лицо.       Развернулся и пошёл по дорожке обратно, уверенный, что она следует за ним.       Зайдя в дом, Том повёл Нагайну к её комнате по длинным, извилистым коридорам.       — Тебе нельзя выходить в сад, когда стемнеет, — говорил он тихим голосом, словно не хотел тревожить покой этих стен. — В доме ты сможешь заходить лишь в несколько комнат. Я позже покажу тебе, в какие именно. В остальные — категорически нельзя. Это важно.       Нагайна слушала, кивала, но мысли путались. Кимоно душило. Узкий воротник давил на горло, пояса сжимали рёбра так, что каждый вдох давался с усилием. Ей казалось, что она задыхается.       — Сегодня ты обедаешь в столовой цветущей сакуры, — продолжал Том. — Иногда мы обедаем на веранде, если погода позволяет. Вместе с дядюшкой.       Он сделал паузу, и голос его стал ещё тише.       — С ним нельзя заговаривать. Только если он первый обратится к тебе. И никогда не смотри прямо на него.       Нагайна кивала, идя за спиной жениха, хотя понимала, что Том не видит её кивков.       — И ещё, — Том остановился у двери её комнаты и повернулся. — Тебе нужно будет переодеться к обеду. И желательно сменить причёску. Это кимоно не подходит для обеда.       — А могу я... — робко начала Нагайна. — Могу я надеть джинсы? Или просто что-то удобное? Пожалуйста. Я задыхаюсь в этом.       Она не договорила, увидев, как резко изменилось выражение лица Тома.       — Нет, — ледяным тоном отрезал он. — Никакой западной одежды. Ты невеста. Будущая жена в доме Анкоку-сама. Здесь чтят традиции, и это не пустые слова. Только кимоно. Постарайся быть нормальной девушкой, Нагайна-тян. Без глупых заморочек.       Эти слова ощущались как пощёчина.       Нагайна смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Ловушка. Она в настоящей ловушке, из которой нет выхода.       Она молча кивнула. Опустила глаза. Раздвинула дверь и зашла в комнату.       Служанки уже ждали. Юко и Мики стояли у ширмы с новым кимоно в руках — на этот раз тёмно-зелёное, с золотыми узорами, ещё более тяжёлое, чем утреннее.       Нагайна закрыла глаза, пытаясь удержать слёзы.       Это только начало. Три недели до свадьбы. А потом — вся жизнь.