Глава I. Пепел Каролины.

Запах дыма держался над дорогой уже третий день. Отряд зелёных драгун двигался медленно, лошади устали, люди тоже, но майор Оувен Хау не позволял останавливаться дольше, чем требовалось. Война не терпела промедления, а в Каролине, как докладывали разведчики, слишком многие фермеры и плантаторы помогали мятежникам. Впереди показалась усадьба — большая, белая, с колоннами и широким крыльцом. Над крышей уже поднимался дым: пехота, шедшая впереди, начала своё дело. Хау подъехал ближе, не спеша. Солдаты вытаскивали из дома мебель, бочки, сундуки. Часть складывали на дворе, часть просто ломали. Кто-то из офицеров отдавал приказания, не повышая голоса — всё происходило деловито, почти буднично. — Хозяин признался, что снабжал континентальную армию едой, — доложил сержант, подъехав к майору. — И прятал у себя раненых. Хау коротко кивнул. Он не любил долгих разговоров и не любил лишних эмоций. Война была войной: приказ есть приказ. Через несколько минут солдаты вывели из дома пожилого мужчину со связанными руками. Тот шёл прямо, не опуская головы. Он что-то сказал одному из офицеров, но ветер унес слова. Хау отвернулся. Он уже видел слишком много подобных сцен, чтобы смотреть ещё одну. Когда отряд покинул усадьбу, огонь уже охватил крышу, и языки пламени отражались в окнах, как в зеркалах. Чёрный дым тянулся к небу, растворяясь в серых облаках. Хау не оглянулся.

***

Через несколько дней британские части заняли небольшую деревню, где генерал Корнуоллис устроил временную резиденцию. Дом местного землевладельца был достаточно просторным, чтобы разместить штаб, и в тот же вечер генерал распорядился устроить бал — жест, призванный показать, что порядок восстановлен, а власть короля прочна. Офицеры приводили в порядок мундиры, чистили сапоги, спорили о новостях из Европы и о слухах с фронта. Хау не любил балы, но явиться был обязан. Зал освещали десятки свечей. Музыканты играли менуэт, дамы в светлых платьях медленно двигались по паркету, и на мгновение можно было забыть, что за окнами идёт война. Тарлетон уже был там — энергичный, оживлённый, с неизменной лёгкой усмешкой. Он говорил громче всех, смеялся, рассказывал какую-то историю офицерам. — Майор Хау, — сказал он, заметив его. — Надеюсь, вы не собираетесь провести весь вечер у стены? — Предпочёл бы. — спокойно ответил Хау. Тарлетон только рассмеялся. — Иногда полезно помнить, что мы не только солдаты. Хау ничего не ответил. Он уже собирался отойти, когда заметил девушку в светлом платье у окна. Она стояла чуть в стороне от остальных, словно не решаясь подойти ближе к танцующим. Тёмные волосы были уложены просто, без излишних украшений, и в её лице было что-то спокойное, почти холодное. Он не сразу понял, почему обратил на неё внимание. Но через минуту уже направился к ней. — Мисс, позволите? Она посмотрела на него внимательно, словно оценивая, и только потом кивнула. Музыка сменилась, и они вышли на середину зала. Танцуя, Хау заметил, что она движется уверенно, но без кокетства, без попытки понравиться. Это показалось ему странным и неожиданным. — Вы не из военных семей? — сказал он. — Нет, — ответила она. — Я здесь по приглашению генерала. — Тогда, должно быть, вы из местных? Она помолчала секунду. — Да. — И как вам наше присутствие? В её взгляде мелькнуло что-то холодное. — Я не думаю, что моё мнение имеет значение, майор. Он слегка прищурился. — Вы знаете, кто я? — В маленьких городах новости распространяются быстро, сэр. Музыка звучала ровно, спокойно, и их шаги были безупречно точны, но разговор стал напряжённым. — Мой отец, — сказала она вдруг, — тоже считал, что его мнение имеет значение. Хау ничего не сказал. — Его повесили, — продолжила она ровным голосом. — А наш дом сожгли. За то, что он помогал континентальной армии. Музыка продолжалась, но для Хау она словно отступила куда-то далеко. Он вспомнил усадьбу. Белые колонны. Пожилого человека, который шёл прямо, не опуская головы. На мгновение ему стало трудно дышать. — Мне жаль. — сказал он наконец. Это прозвучало почти искренне, и он сам удивился этому. — Жаль? — тихо повторила она. — Война не знает жалости, майор. Она слегка поклонилась, когда танец закончился. — Моё имя Анжелина Твенс. И ушла, не оглянувшись.

***

Поздно ночью Хау стоял на крыльце, глядя на тёмный сад. Он не был человеком, склонным к сомнениям. Он верил в порядок, в дисциплину, в необходимость суровых решений. Без этого армии не существует. Но почему-то лицо девушки не выходило у него из головы. И слова: его повесили… дом сожгли… Он понимал, что отдавал приказ лично. Всё происходило по распоряжениям, по донесениям, по установленному порядку. Но это не меняло сути. Хау стиснул зубы. Прошлое нельзя изменить. И думать о нём — пустая трата времени. Он повернулся и вошёл в дом. На следующее утро в порт прибыл королевский фрегат. Солдаты радовались — новые припасы, письма из Англии от родных, свежие продукты и оружие. Лагерь оживился, и к вечеру люди устроили импровизированный пир прямо у палаток. Смеялись, пели, кто-то играл на скрипке. На мгновение казалось, что войны нет. Но ночью пришли тревожные крики. Одна из стоянок пехоты была атакована милицией. Когда Хау прибыл туда со своим эскадроном, всё уже было кончено. Палатки были разорваны, костры затоптаны, и в холодном предрассветном воздухе стояла тяжёлая тишина. Он спешился и медленно прошёл между телами. Там, среди остальных, лежал его брат. Хау остановился. Он долго смотрел, не двигаясь, словно не веря. Потом медленно снял перчатку и коснулся плеча, уже холодного. Внутри всё стало пустым и твёрдым, как камень. Когда он поднялся, его лицо было совершенно спокойным. — Найти их. — сказал он. И голос его звучал так тихо, что солдаты невольно поёжились. В тот день в Каролине началась новая, ещё более жёсткая охота. И никто — ни милиция, ни жители деревень, ни даже офицеры британской армии — ещё не знали, насколько далеко она зайдёт. А в доме, где накануне был бал, Анжелина Твенс стояла у окна и смотрела на дорогу, по которой уходили драгуны в зелёных мундирах. И сама не понимала, почему среди всех лиц она помнит именно одно. Холодное, спокойное, с серыми глазами, в которых не было ни жалости, ни страха. И всё же — что-то в них было такое, от чего ей становилось тревожно. Словно она уже стоит на краю пропасти, но ещё не знает об этом.