Глава IV. Тринадцать отметок.

Утро было серым и холодным. Лагерь только начинал просыпаться, когда к штабу на взмыленной лошади прискакал капитан Уиллемс, заместитель Хау. Он спешился, даже не передав поводья, и быстро поднялся на крыльцо. — Сэр, — сказал он, едва переводя дыхание, — патрульный драгун обнаружил в лесу палатку. Взяли пленного. В форме континентальной армии. Похоже, офицер. Хау поднял глаза от карты. — Привести.

***

Пленного ввели во двор спустя несколько минут. Он был молод, с запавшими глазами, и, едва переступив порог, заметил виселицы у стены, где ещё недавно казнили минитменов после допросов. Он остановился. По лицу было видно, что он всё понял сразу. Когда его поставили перед Хау, тот не стал повышать голос. — Имя. Часть. Где ваши люди. Офицер сначала молчал, но молчание длилось недолго. Он бросил ещё один взгляд во двор, потом опустил голову и заговорил — быстро, сбивчиво, словно пытаясь поскорее закончить. Он называл деревни одну за другой. Хау молча отмечал их на карте. Один кружок, второй, третий… всего тринадцать. Когда пленный замолчал, в комнате стало тихо. Хау аккуратно положил перо и посмотрел на Уиллемса. — Подготовьте людей. Идею поддержал Тарлетон. Он даже усмехнулся, когда услышал план. — Быстро и одновременно, — сказал он. — Чтобы никто не успел предупредить соседей! Действуй Оувен! Отряды формировали весь день. В каждую из деревень отправляли по десять всадников — лёгких, быстрых, привыкших к рейдам. К вечеру колонны одна за другой покидали лагерь, растворяясь в сумерках. О том, что происходило в тех деревнях, позже говорили шёпотом даже в британских частях. Отряды действовали по одному и тому же приказу. Забирали всё, что могло пригодиться армии — зерно, солонину, лошадей, порох, оружие. Дома обыскивали тщательно, без спешки. Если находили раненых повстанцев или солдат континентальной армии, их выводили наружу и казнили. Семьи, которые укрывали их, тоже считались виновными. Их расстреливали на месте. Остальных выгоняли из домов, и вскоре над каждой деревней поднимался дым. Некоторые жители пытались спасти хоть что-то из имущества, но кавалеристы не позволяли возвращаться. Люди стояли на дороге, глядя, как огонь пожирает их дома, и в их глазах было больше пустоты, чем слёз.

***

Когда отряды возвращались, лошади были усталые, люди — молчаливые. Даже те, кто привык к войне, чувствовали тяжесть того, что произошло. Хау отмечал на карте выполненные рейды так же спокойно, как утром отмечал цели. Один крестик. Второй. Третий… Тринадцать. Он долго смотрел на карту, потом свернул её и убрал в футляр. Боль внутри всё ещё была там — глухая, неподвижная, как камень. И он уже начинал понимать, что ни один огонь не сможет её заглушить.