Глава III. Сражение.

Подвал дома, занятого генералом Корнуоллисом, был низким и холодным. Каменные стены держали сырость, а свет от нескольких свечей дрожал от сквозняков. Четверых пленных ввели туда поздно вечером. Руки у них были связаны, лица усталые, запачканные дорожной пылью. Они молчали, но по взглядам было видно — каждый понимает, зачем его привели. Хау стоял у стола, не снимая перчаток. — В ваших домах нашли оружие, порох и долгохранящиеся продукты, — сказал он ровным голосом. — Слишком много для простых крестьян. И зачем вам эти продукты когда у вас избыток урожая? Я хочу знать, кому всё это предназначалось. Никто не ответил. Он кивнул солдатам. — По одному. Первым привели старшего — крепкого мужчину лет сорока. Его посадили на стул у стены. Допрос продолжался долго. Из подвала временами доносились приглушённые крики, скрип стула, резкие команды. Солдаты, стоявшие у двери, старались не смотреть друг на друга. Хау задавал один и тот же вопрос снова и снова. Ответа не было. Когда пленного увели, он уже не мог идти сам. Его стопа буквально свисала держась на кости, а лоб был обожжен почти до черепа. Второго и третьего допрашивали так же. Время тянулось медленно, свечи оплывали, воздух становился тяжёлым и душным. Последним остался самый молодой — бледный мальчишка лет четырнадцати, с испуганными глазами. Хау подошел к нему с расколенным железным прутом. Ответа не было, а значит после последовал крик. Потом горячий воск капающий на тело, удары веревкой с острыми гвоздями на конце, разрезы ножом на спине, выстрел в ногу. Он держался дольше, чем ожидали, но в конце концов сломался. — К северу… — сказал он, сбивчиво дыша. — Недостроенный дом… у старой плантации… там они… около сорока человек… офицер континентальной армии с ними… Хау молча выслушал. — Вывести всех! — приказал он. На рассвете во дворе дома генерала поставили виселицы. Пленные стояли молча. Никто уже не сопротивлялся.

***

Когда всё закончилось, солдаты разошлись, стараясь не задерживать взгляд. Хау даже не вышел смотреть. Он уже отдавал приказ готовить людей к выступлению. Двадцать драгун выступили немедленно. Они скакали быстро, не останавливаясь. Небо было затянуто облаками, и холодный ветер гнал по дороге пыль. Недостроенный дом нашли к полудню. Разведчик прискакав подтвердил: внутри действительно были вооружённые люди. Хау не стал ждать. — В атаку! — сказал он. Бой длился недолго, но был ожесточённым. Выстрелы гулко отдавались от каменных стен, крики смешивались с треском досок и грохотом шагов. Когда всё закончилось, вокруг дома стояла тяжёлая тишина. Некоторые из ополченцев пытались сдаться, но ярость Хау уже вышла из-под контроля. Он лично вырезал саблей легкие каждому из них. Кавалеристы действовали быстро и беспощадно, и вскоре сопротивление прекратилось полностью.

***

Когда спустя некоторое время подошёл пехотный отряд, присланный по приказу Корнуоллиса, всё уже было кончено. Один из молодых солдат, увидев поле боя, отвернулся и отошёл в сторону, с явным видом что его сейчас вырвет. Другие молчали, стараясь не встречаться глазами. Даже те, кто привык к войне, понимали — это было не просто сражение. Это была месть. У обочины лежала чья-то отсеченная рука, лица трупов были изуродованны, растекшийся по земле мозг, кишки и вспоротые саблями животы. Чье-то горло было буквально разодранно, насквозь. Офицер в американском мундире лежал с одной полосой крови по глазам, лбу и носу. Кусок чьих-то лёгких лежал с проколами саблей. Хау стоял у стены недостроенного дома, глядя на серое небо. Внутри у него не осталось ни гнева, ни облегчения. Только усталость и пустота. Он получил то, чего хотел. Но боль не исчезла. И тогда он впервые понял, что она уже никогда не исчезнет.