Часть 3

***

Утро в особняке Ханов всегда начиналось одинаково — с тишины. Такой густой, ватной тишины, что она давила на уши сильнее любого шума. Джисон ненавидел это время суток. Ненавидел, когда солнечные лучи пробивались сквозь плотные шторы его спальни, рисуя золотистые полосы на паркете, за который можно было купить квартиру в центре Сеула. Ненавидел запах свежих цветов, которые Пан Иль менял каждую ночь, чтобы к пробуждению хозяев комнаты благоухали пионами или орхидеями. Он ненавидел всё это с такой силой, что иногда хотелось разбить кулаком витринное стекло в собственной гостиной. Просто чтобы почувствовать что-то реальное. Боль. Кровь. Хоть что-то, что не пахнет деньгами. Сейчас Джисон лежал на полу в своей «творческой комнате». Не на диване, не на кровати — на холодном, твёрдом полу, раскинув руки в стороны и глядя в потолок. Рубашка сбилась, обнажая бледный живот, волосы разбросались по полу, смешиваясь с пылью, которую служанки боялись здесь убирать без его личного разрешения. В комнате пахло масляной краской, скипидаром и чем-то ещё — тем особенным запахом творческого беспорядка, который не купишь ни за какие деньги. На мольберте стоял неоконченный портрет. Джисон работал над ним всю ночь, пока пальцы не свело судорогой, а в глазах не начало двоиться. На портрете был он. Тот самый силуэт с пустыря. Джисон рисовал по памяти, но память подводила — слишком темно было, слишком далеко. Он не мог вспомнить черты лица, только ощущение. Холод. Опасность. И эти глаза — даже на расстоянии сотни метров они пробирали до костей. На бумаге выходило не то. Слишком мягко. Слишком красиво. Джисон злился, смазывал пальцем ещё влажную краску, начинал заново. И снова получался не тот холодный, жуткий взгляд, а что-то... почти нежное. — Ты опять не спал, — раздалось от двери. Феликс. В шёлковом халате цвета слоновой кости, с мокрыми после душа волосами и чашкой дымящегося чёрного кофе в руках. Он выглядел как картинка из модного журнала — даже спросонья, даже с лёгкими тенями под глазами. — А ты опять врываешься без стука, — лениво отозвался Джисон, не меняя позы. — Я стучал. Три раза. — Значит, я решил, что это галлюцинация. Феликс шагнул в комнату, осторожно переступая через разбросанные по полу тюбики с краской и смятые листы бумаги. Он остановился у мольберта, вглядываясь в портрет. На его лице мелькнуло что-то сложное — смесь удивления, понимания и лёгкой тревоги. — Это тот чел? С пустыря? Джисон молчал, продолжая гипнотизировать потолок. — Джисон. — Что? — Ты рисуешь его третью ночь подряд. Это уже не просто «интересно». Это... — Феликс запнулся, подбирая слово. — Это одержимость. — Я художник, — Джисон наконец повернул голову, и в его глазах мелькнул тот самый безумный огонёк, который Феликс научился распознавать за годы жизни рядом. — Мне положено быть одержимым. Это называется творческий процесс. — Это называется хуйня, — Феликс поставил чашку на единственный чистый угол стола и скрестил руки на груди. — Ты даже имени его не знаешь. — Узнаю. — И что дальше? Приведёшь его в особняк? Познакомишь с мамой? «Мам, это мой новый парень, он бандит и, кажется, носит с собой нож. Познакомься, это М... эм...» Джисон резко сел. Волосы упали на лицо, закрывая половину, но Феликс успел заметить, как дёрнулся уголок губ — значит, попал в точку. — Ты даже имени не спросил, да? — Феликс не удержался от усмешки. — Три ночи рисуешь человека, с которым даже словом не обменялся. — Я спрошу. Лично. — О, господи, — Феликс закатил глаза и плюхнулся на диван, стоящий у стены, поднимая облако пыли. Он поморщился, но ничего не сказал. — Ты понимаешь, что это не очередной мальчик из клуба? Это не тот, кому можно сказать «с тобой весело, но через неделю я найду нового» и откупиться сумкой? — Я и не собираюсь откупаться. — А что ты собираешься? — Феликс подался вперёд, впиваясь взглядом в брата. В его голосе впервые за утро появилась настоящая серьёзность. — Чего ты хочешь, Джисон? Тишина повисла в комнате, густая и тяжёлая, как масляная краска на палитре. Джисон медленно поднялся с пола. Подошёл к мольберту. Провёл пальцем по ещё влажному холсту, размазывая контур чужого лица. — Я хочу, — сказал он тихо, почти шёпотом, — чтобы кто-то посмотрел на меня и не увидел фамилию. Не увидел деньги. Не увидел то, что можно получить. Он повернулся к брату, и Феликс впервые за долгое время увидел в его глазах не маску наглого идиота, не безумный блеск охотника, а что-то другое. Усталость. Тоску. Почти детскую растерянность. — Тот парень... он смотрел на машину, — продолжил Джисон. — Он видел нас. Но в его взгляде не было ничего. Ни желания. Ни зависти. Ни страха. Просто... безразличие. Как будто мы — пустое место. — Потому что для него мы и есть пустое место, — Феликс пожал плечами. — Он живёт в другом мире. У него другие проблемы. — Вот именно! — Джисон шагнул к брату, глаза его горели. — Он настоящий! Понимаешь? Он не играет. Не притворяется. Он просто... живёт. Дышит. Дерётся. Чувствует. А мы тут... Он обвёл рукой комнату, особняк, всю свою жизнь. — ...существуем. Феликс молчал. Он знал это чувство. Знал эту пустоту, которая разрастается внутри, когда у тебя есть всё, но нет ничего настоящего. Только разница была в том, что Феликс научился с этим жить. Находил удовольствие в мелочах. А Джисон — тот всегда хотел большего. Острого. Болезненного. Живого. — И что ты будешь делать? — спросил он наконец. Джисон улыбнулся. Та самая опасная, безумная улыбка, от которой у Феликса всегда мурашки бежали по коже. — Для начала — узнаю, как его зовут. А там посмотрим. Он подошёл к столу, где валялся его телефон, и набрал сообщение тому самому контакту из закрытых каналов. Тому, кто уже прислал ему район. «Мне нужно имя. Личность. Всё, что есть на человека, который заправляет в Зоне. Фото. Привычки. Связи. Оплата — тройная». Ответ пришёл через минуту. «Будет через час». Джисон отбросил телефон на диван и потянулся, хрустнув затёкшей спиной. — Феликс, — позвал он, не оборачиваясь. — Ты со мной? — Куда? — В Зону. Сегодня вечером. — Ты с ума сошёл. — Возможно. — Джисон обернулся, и в его глазах плясали черти. — Но тебе же со мной интересно, признайся. Феликс тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. — Мама меня убьёт. — Мама во Франции. Она ничего не узнает. — А если узнает? — Тогда скажем, что ты пытался меня остановить. Что ты герой. Что тебе полагается медаль. — Я тебя ненавижу, — беззлобно сказал Феликс, поднимаясь с дивана. — Я знаю. — Джисон хлопнул его по плечу, проходя мимо. — Иди одевайся. Во что-нибудь... неброское. Мы идём на охоту. *** В Зоне вечер наступал раньше, чем в других районах. Здесь не было ярких фонарей, неоновых вывесок и витрин, подсвеченных до утра. Здесь темнота приходила плотной, тяжёлой стеной, и люди привыкали жить в ней, различая силуэты и тени так же хорошо, как днём — лица. Минхо сидел на крыше старого универмага, свесив ноги вниз, и смотрел на море. В руке дымилась сигарета, хотя он не курил — просто держал, позволяя пеплу падать вниз, в темноту. Рядом на ржавом железе стояла банка дешёвого пива, нетронутая. Мысли ворочались тяжело, как камни. После вчерашнего разгрома склада Су прошло меньше суток, а в районе уже было неспокойно. Слухи расползались быстрее, чем крысы по тонущему кораблю. Кто-то говорил, что Минхо — монстр. Кто-то — что у него просто нож длиннее. Но все, абсолютно все, смотрели на него теперь иначе. Даже свои. Чан, например, смотрел с каким-то новым уважением, за которым пряталась тревога. Чанбин вообще старался лишний раз не попадаться на глаза. Только Чонин, мелкий, всё так же лез с расспросами, и Сынмин, который видел слишком много дерьма в жизни, чтобы бояться ещё и этого. Минхо затянулся, хотя некурильщику это было противно — дым щипал горло, лез в глаза. Но жест был важен. На районе все курили. Если ты не куришь — ты чужой. А Минхо не мог быть чужим. Никогда. Телефон в кармане завибрировал. Чан. «Приезжай. Тут какие-то богатые уроды на Порше по району катаются. Спрашивают тебя». Минхо нахмурился. Богатые уроды на Порше. В его памяти всплыла та ночь, промчавшаяся мимо иномарка и два любопытных лица в салоне. — Твою мать, — выдохнул он, вдавливая окурок в ржавое железо перил. Спустился по лестнице, перепрыгивая через ступени. На ходу набрал Чана. — Где они? — У старого хлебозавода. Кружат уже минут двадцать. Остановиться боятся, но и уезжать не хотят. Чонин с биноклем наверху сидит, докладывает. — Визуал давай. В трубке послышался шум, потом голос Чонина — взволнованный, как всегда: — Хён, там двое. Один блондин, второй... ну, обычный. Брюнет. На тачке чёрной, Порш Каен, прошлого года, номера сеульские, элитные. Я пробил по базе — тачка зарегистрирована на семью Хан. Минхо замер на полпути к выходу из подъезда. — Хан? Те самые? — Ага. Фармацевтика, мода, полстраны в кармане. Старший сын, Хан Джисон, двадцать пять лет, отучился в Гарварде (ни дня, говорят, не учился, просто купил диплом), прожигает жизнь в клубах и меняет любовников как перчатки. Младший, Ли Феликс (взяли фамилию матери, потому что звучит «иностраннее»), двадцать три, тусуется с ним, но этот потише. Минхо прислонился лбом к холодной стене подъезда. — И что этим мажорам надо в Зоне? — Тебя спрашивают, хён. Конкретно по имени. Тишина. Только гул лампочки над головой и далёкий шум моря. — Скажи Чанбину пусть подойдёт к ним. Аккуратно. Спросит, что надо. Если полезут — не калечить, просто припугнуть и выпроводить. Я скоро буду. — Понял. Минхо убрал телефон и на мгновение закрыл глаза. Богатые идиоты. Ему только этого не хватало для полного счастья. После вчерашнего — полиция может нагрянуть, если шум поднимется. А если эти двое пропадут в Зоне, начнутся такие разборки, что район просто сравняют с землёй в поисках богатых пижонов. — Твою мать, — повторил он и вышел в ночь. *** Чёрный Порш стоял у обочины напротив заброшенного хлебозавода. Внутри, пригнувшись, чтобы не светить лицами в окна, сидели Джисон и Феликс. — Мы здесь уже полчаса, — шипел Феликс, вцепившись в руль так, что костяшки побелели. — На нас смотрят из каждого окна. Я чувствую, как по кузову ползут взгляды. — Успокойся, — Джисон, напротив, был расслаблен, развалился на пассажирском сиденье и рассматривал окрестности с любопытством туриста. — Мы просто катаемся. Ищем... ну, не знаю... приключения. — Ты ищешь смерти. — Не драматизируй, дебил. В этот момент из темноты выступила фигура. Высокая, плотная, с уверенной походкой человека, который знает, что эта территория — его. Он подошёл к машине со стороны водителя и постучал костяшками пальцев в стекло. Феликс вздрогнул. Джисон, наоборот, подался вперёд, вглядываясь. — Открой, — сказал он. — Ты ебанулся? — Открой, Феликс. Если бы они хотели нас убить, мы бы уже были мертвы. Феликс, с сомнением глядя на брата, опустил стекло ровно на палец. — Чего надо? — спросил он максимально грубо, насколько позволяло его ангельское личико. Мужчина снаружи — Чанбин, как позже выяснится — наклонился, заглядывая в салон. Его взгляд скользнул по Феликсу, по Джисону, по дорогой обивке сидений. В глазах не мелькнуло ни уважения или интереса. Только лёгкое презрение. — Слышал, вы тут спрашиваете кое-кого, — сказал он. Голос низкий, спокойный. — Зачем? Джисон перегнулся через брата, просунув голову в щель. — Приветик, обояшка! — он улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. — Мы ищем одного человека. Видели его пару дней назад, на пустыре у моря. Произвёл неизгладимое впечатление. Хотим познакомиться поближе. Чанбин смотрел на него с каменным лицом. — С чего ты взял, что он хочет знакомиться? — А с чего ты взял, что меня это волнует? — Джисон всё ещё улыбался, но в глазах мелькнул стальной блеск. — Я просто хочу с ним поговорить. Лично. Если он откажет — я уеду. Если нет — ну, значит, судьба. Чанбин молчал долго. Потом, видимо, принял какое-то решение. — Ждите, — сказал он и исчез в темноте так же бесшумно, как появился. Феликс выдохнул, откидываясь на спинку. — Ты псих. Ты конченый псих. — Я знаю, — Джисон довольно потёр руки. — Но посмотри, как интересно всё закручивается! Они ждали минут десять. Феликс успел сто раз пожалеть, что согласился, проклясть брата, мать, отца и всех предков, а также мысленно попрощаться с жизнью. Джисон, напротив, был в приподнятом настроении, напевал что-то под нос и барабанил пальцами по приборной панели. Когда в свете фар появилась ещё одна фигура, Феликс напрягся, готовый вжать педаль газа в пол. Но Джисон замер. Потому что это был Он. Минхо шёл медленно, вразвалочку, как будто у него была вечность в запасе. Одет в простую чёрную куртку, джинсы, ботинки. Ничего особенного. Но от него исходило такое напряжение, такая дикая, звериная сила, что даже Феликс, не такой чувствительный к подобным вещам, как брат, почувствовал — мурашки побежали по коже. Минхо остановился в метре от машины. Не подошёл ближе. Просто смотрел. Сквозь тонированное стекло, прямо на Джисона. — Опусти стекло, — прошептал Джисон, не сводя с него глаз. — Джисон... — Опусти, блять. Феликс подчинился. Стекло поползло вниз, открывая салон. Ночь ворвалась внутрь — запах сырости, гниющих листьев и моря. И ещё один запах — тот самый, что Джисон уловил на пустыре. Опасность. Настоящая, без прикрас. Минхо смотрел на него. И Джисон смотрел в ответ. Вблизи он оказался ещё... страннее. Черты лица — острые, красивые, но не та холёная красота, к которой привык Джисон. Другая. Жёсткая. Глаза — тёмные, глубокие, и в них... ничего. Пустота. Безразличие. Как тогда, на пустыре. — Зачем искал? — спросил Минхо. Голос ровный, без эмоций. Джисон вдруг почувствовал, что его обычные приёмы не работают. Нельзя было очаровать этого человека. Нельзя было купить. Нельзя было смутить или разозлить настолько, чтобы он потерял контроль. Он просто стоял и смотрел, как на забавную, но надоедливую зверушку. — Хотел познакомиться, — сказал Джисон, и в его голосе впервые за долгое время не было игры. Только честность. — Ты меня зацепил. В хорошем смысле. Минхо ошарашенно моргнул. Один раз. Медленно. — Я не игрушка, додик, — сказал он. — Я знаю. — Ты не знаешь ничего. — Тогда расскажи. Минхо усмехнулся. Коротко, без веселья. Скорее, удивлённо. — Ты вообще понимаешь, где находишься? Что со мной бывает, когда богатые мальчики приезжают в мой район и начинают задавать вопросы? — Догадываюсь. — Джисон подался вперёд, почти касаясь лицом открытого окна. — Но мне плевать. В этот момент Феликс завёл мотор. Громко, резко, привлекая внимание. — Джисон, мы уезжаем, — сказал он жёстко. — Погоди... — Нет. Сейчас. Минхо отступил на шаг. Посмотрел на Феликса, потом снова на Джисона. — Увози его, — сказал он, обращаясь к младшему. — И не возвращайтесь. Здесь не место для таких, как вы. Он развернулся и пошёл прочь, растворяясь в темноте. — Стой! — крикнул Джисон, высовываясь в окно. — Как тебя зовут?! Но ответа не было. Только тишина и шум моря вдалеке. Феликс нажал на газ, и Порше рванул прочь, оставляя Зону позади. Джисон откинулся на спинку, закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. В голове крутилось только одно: Он не игрушка. Он не игрушка. Он не игрушка. — Ну что? — спросил Феликс, выруливая на трассу. — Наигрался? Джисон открыл глаза. Улыбнулся. Медленно, как человек, который только что нашёл то, что искал всю жизнь. — Нет, — сказал он. — Только начал. *** Минхо вернулся на крышу универмага. Сел на край, достал новую сигарету — снова просто так, для жеста. Внизу, в трёхстах метрах, горел тот же одинокий фонарь у ворот порта. Разговор с богатым мальчиком не шёл из головы. Он видел таких сотни раз. Они приезжали в Зону за острыми ощущениями, за дешёвым адреналином, за возможностью прикоснуться к «настоящей жизни», а потом сбегали обратно в свои особняки, отмываясь от грязи в джакузи. Но этот был другим. В его глазах не было брезгливости. Не было страха. Не было того снисходительного превосходства, с которым богатые смотрят на бедных. В них было что-то другое. Голод. Отчаяние. Жажда. Минхо знал этот взгляд. Он сам так смотрел на море, когда превращался в пантеру. — Хён, — раздалось сзади. Чонин. Подошёл бесшумно, сел рядом, тоже свесив ноги. — Ты чего не спишь? — А ты чего с мажорами разговаривал? — Чонин покосился на него с любопытством. — Обычно ты таких гонишь сразу. Минхо промолчал. — Он красивый, — осторожно сказал Чонин. — Этот, брюнет. Я в бинокль видел. Прямо как с картинки. — Заткнись, — беззлобно отозвался Минхо. — А блондин тоже ничего. Но тот, брюнет... он на тебя смотрел так, будто ты — вся вселенная. Минхо резко повернул голову, и Чонин испуганно дёрнулся. — Я ничего такого не имел в виду! Просто... ну... заметил. — Иди спать, — сказал Минхо. Чонин кивнул и исчез так же бесшумно, как появился. Минхо остался один. С сигаретой, которая давно погасла. С банкой пива, которая нагрелась и стала противной. — Хан Джисон, — произнёс он вслух, пробуя имя на вкус. Звучало дорого. Фальшиво. Как шампанское, которое льют рекой в клубах, где он никогда не был. Но в памяти всплыли глаза. Тёмные, живые, жаждущие. — Идиот, — сказал Минхо ветру. — Нашёл себе игрушку. Ветер не ответил. Только море шумело вдалеке, равнодушное ко всему — к богатым и бедным, к людям и зверям, к тем, кто ищет приключений, и тем, кто просто пытается выжить. *** В особняке Ханов было тихо. Слишком тихо. Та тишина, которая бывает только перед рассветом, когда даже прислуга ещё не проснулась, а ночные твари уже попрятались по углам. Джисон не спал третьи сутки. Он сидел в своей творческой комнате, но не рисовал. Не мог. Руки тряслись, мысли скакали с бешеной скоростью, перепрыгивая с одной на другую, не давая сосредоточиться ни на чём дольше пяти секунд. /Минхо. Глаза. Как он смотрел. Надо было выйти из машины. Надо было. Идиот. Почему не вышел? Феликс всё испортил. Феликс всегда всё портит. Нет, Феликс молодец, Феликс спас. От чего спас? От смерти? От разочарования? Как пахнет Зона? Сыростью. Морем. Им. Интересно, он духами пахнет или просто... кожей? Наверное, кожей. И потом. Кровью maybe. Hot. Почему я думаю о крови? Это ненормально. А кто тут нормальный? Все нормальные спят. А я не сплю. Я вообще никогда не сплю. СДВГ хуила. Лекарства надо пить. А где лекарства? В аптечке. А где аптечка? В ванной. А где ванная? Там. Надо встать. Не могу встать. Телефон. Где телефон?/ Джисон похлопал по карманам — пусто. Обшарил пол вокруг — ничего. Вскочил, заметался по комнате, скидывая стопки бумаг, переворачивая банки с кистями. — Блять! — заорал он, когда очередная банка покатилась по полу, рассыпая содержимое. — Где этот ёбаный телефон?! — У тебя в руке, — раздался спокойный голос от двери. Джисон замер. Посмотрел на свою правую руку. Телефон действительно был там. Зажат так сильно, что костяшки побелели. — Зачем орёшь? — Феликс вошёл в комнату, не спрашивая разрешения. На нём был тот же халат, что и утром, только теперь мятый, и под глазами залегли такие же тёмные круги, как у брата. — Я не орал. — Ты орал. Я в соседнем крыле спал — услышал. Джисон выдохнул, провёл свободной рукой по лицу. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак, но дрожь не прошла — просто перешла в кулак, сделав его похожим на трясущийся комок мышц. — Лекарства пил? — спросил Феликс, подходя ближе. — Не помню. — Когда последний раз ел? — Не помню. — Спал? — Ты долбаёб? Я бы не сидел тут в три ночи, если бы спал. Феликс вздохнул. Этот вздох Джисон ненавидел больше всего — в нём смешивались усталость, раздражение и та жалость, от которой хотелось разбить лицо тому, кто её проявляет. — Пошли на кухню, — сказал Феликс. — Пожрём. И выпьем. Ты успокоишься. — Я спокоен. — Ты трясёшься как эпилептик. — Это побочка. Я таблетки не пил. — Вот именно. Поэтому пошли жрать и бухать. Алкоголь — тоже лекарство. На время. Джисон хотел возразить, но понял, что спорить нет сил. Кивнул и поплёлся за братом. *** Кухня в особняке Ханов была размером с хорошую трёшку в центре Сеула. Мраморные столешницы, встроенная техника, которую Джисон ни разу в жизни не включал сам, винный шкаф от пола до потолка, забитый бутылками, стоимость которых превышала годовую зарплату среднего корейца. Феликс достал из холодильника всё, что попалось под руку — нарезанный сыр, ветчину, какие-то корейские закуски в пластиковых контейнерах, которые приносил повар. Выставил на стол, даже не потрудившись переложить в тарелки. Из винного шкафа извлёк две бутылки. Одну — виски, двадцатипятилетний, вторую — текилу, которую они обычно пили, когда хотели забыть, что они — это они. — Выбирай, — сказал Феликс, ставя обе на стол. Джисон взял текилу. Открутил крышку, сделал глоток прямо из горла. Обжигающая жидкость провалилась в желудок, оставляя за собой дорожку огня. — Полегче, — Феликс забрал у него бутылку и налил по нормальным порциям в стаканы. — Лимон? Соль? — Всё хуйня. Джисон опрокинул стакан одним движением, даже не поморщившись. Схватил кусок сыра, закинул в рот, прожевал, даже не чувствуя вкуса. В голове продолжало мельтешить. /Текила. Плохая идея. Смешивать с пустой головой. А с кем я ещё смешиваю? С Феликсом. Феликс хороший. Феликс всегда рядом. Почему он рядом? Потому что брат. А что такое брат? Кровь. Деньги. Ответственность. Ненавижу ответственность. Хочу Минхо. Интересно, он пьёт текилу? Наверное, самогон. Или просто денатурат. Он же бандит. Они всё пьют. Лишь бы градус был. Надо будет предложить ему нормальный виски. Привезти в Зону. Он пошлёт. Или убьёт. И то, и то — эмоции. Любые эмоции. Лишь бы не это... не это.../ — Джисон. — А? — Ты опять в себе. — Я всегда в себе. Куда я денусь. Феликс налил ещё по одной. Выпили молча. Джисон чувствовал, как алкоголь разливается по венам, притупляя остроту, замедляя бешеный бег мыслей. Хоть что-то. — Рассказывай, — сказал Феликс, откидываясь на спинку стула. — Что у тебя в голове? — Беспорядок. — Как всегда. — Нет. Сильнее. — Джисон посмотрел на брата, и в его глазах впервые за вечер мелькнуло что-то человеческое. Растерянность. — Я не могу выкинуть его из головы, Феликс. Я просыпаюсь — он. Засыпаю — он. Рисую — его. Трахаться хочу — представляю его. Это пиздец. Феликс присвистнул. — Давно у тебя такого не было. — Никогда не было. Я даже в школе, когда влюблялся по уши — не так. Это как наркотик. Как дрянь, которую я однажды попробовал на вечеринке и еле откачали. Помнишь? — Помню. Мама тогда чуть инфаркт не схватила. — Вот. То же самое. Только хуже. Джисон вскочил, заметался по кухне. Огромное пространство позволяло — можно было пройти десять метров в одну сторону, десять в другую, и так по кругу, пока не сотрутся подошвы. — Я хочу к нему, — сказал он, не останавливаясь. — Прямо сейчас. Поехать. Найти. Ввалиться в его хату. Сказать: «Я твой. Делай что хочешь». Но не могу. Потому что он пошлёт. Он уже послал. Сказал, что мы не должны возвращаться. — Он прав. — Я знаю! — Джисон резко остановился, вцепившись в столешницу. — Я всё знаю, Феликс! Знаю, что это тупо. Знаю, что опасно. Знаю, что он меня порежет и выбросит в море. Но мне насрать! Понимаешь? Насрать! — Понимаю. — Нет, не понимаешь! Ты всегда всё контролируешь. Ты — хороший. Ты — правильный. А я — сломанный. У меня в башке вечный пиздец, и единственное, что меня хоть как-то торкает — это danger. Риск. Адреналин. А он — это всё сразу. Он — ходячий адреналин. Феликс молчал, давая брату выговориться. Джисон снова заметался. Руки тряслись сильнее, он сжимал их в кулаки, разжимал, снова сжимал. В голове мысли неслись вскачь, обгоняя друг друга, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова несясь. /Сказал слишком много. Перебор. Феликс не поймёт. Феликс всё понимает. Но он не чувствует. Он не знает, каково это — когда мозг работает на десяти скоростях сразу, а тело не поспевает. Когда хочется одновременно спать, жрать, трахаться, бежать, кричать, убивать, любить. Когда не можешь остановиться ни на секунду, потому что если остановишься — рухнешь. В пропасть. В чёрную дыру. В ничто./ — Джисон, сядь. — Не могу. — Сядь, блять, придурок. У меня башка кружится от твоих танцев с бубном. Феликс встал, подошёл к брату, схватил за плечи и силой усадил на стул. Джисон дёрнулся, хотел вскочить, но Феликс держал крепко. — Слушай меня, — сказал он жёстко. — Ты сейчас накрутишь себя до такого состояния, что либо снова в больницу попадёшь, либо реально сделаешь какую-нибудь хуйню. Поэтому — дыши. Медленно. Со мной. Джисон попытался. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Мысли чуть замедлились, но не остановились — просто перешли с галопа на рысь. — Лекарства где? — спросил Феликс. — В ванной. — Какие пьёшь? — Стимуляторы. Концентрация. — Пиздец, — Феликс покачал головой. — Тебе стимуляторы — как мёртвому припарки. Тебе успокоительное надо. — Успокоительное вырубает. Я не хочу спать. — Ты не хочешь жить. Это разные вещи. Джисон усмехнулся. Коротко, зло. — А есть разница? Феликс отпустил его плечи, отошёл к столу, налил ещё текилы. Себе. Выпил залпом. — Знаешь что, — сказал он, глядя в пустой стакан. — Я, может, и не чувствую того же, что ты. Но я вижу, как ты мучаешься. И мне насрать, что там говорит этот Минхо. Если ты хочешь к нему — поедем. Но на своих условиях. Не как два придурка, которые вваливаются в чужой район и спрашивают, где тут опасный бандит. А нормально. Подготовимся. Узнаем, где он бывает, что делает, кого боится. Джисон поднял голову. В глазах мелькнул интерес. — Ты серьёзно? — Нет. Но раз ты всё равно не успокоишься, пока не добьёшься своего — лучше я буду рядом, чем ты пойдёшь один и сдохнешь где-нибудь в канаве. Джисон вскочил, неожиданно для себя обнял брата. Резко, порывисто, как делал всё в своей жизни. — Ты лучший, — сказал он в плечо Феликса. — Ебаный ты гений. Я тебя люблю. — Отвали, — Феликс отпихнул его, но в голосе не было злости. — Иди жри давай. И таблетки свои прими. Завтра начинаем охоту. *** Утро в Зоне наступало незаметно. Солнце с трудом пробивалось сквозь вечные тучи, нависающие над районом, и люди просыпались не от света, а от привычных звуков — лай собак, крики детей, гул машин на трассе. Минхо не спал. Он вообще мало спал последние дни — после разгрома склада Су прошла неделя, но напряжение не спадало. «Драконы» исчезли, но на их место лезли другие. Мелкие, наглые, голодные. Чувствовали, что в районе что-то изменилось, и хотели урвать свой кусок. Сейчас он сидел в забегаловке у порта, пил растворимый кофе и смотрел в одну точку. Рядом, за пластиковым столом, Чан, Чанбин, Сынмин и Чонин с особым интересом поедали яичницу с рисом, громко чавкая и перебрасываясь матом. — …я ему говорю: «Ты, петушара, если ещё раз подойдёшь к моей сестре — яйца оторву и в рот запихаю». А он такой: «Я не подходил, это она сама». Ну я и вмазал, — рассказывал Чанбин, набивая полный рот. — И чё? — спросил Сынмин. — А ничё. Лежит теперь, думу думает. — Сестра твоя реально к нему ходила? — уточнил Чан. — А мне похуй. Сказал же — не подходить. Минхо слушал вполуха. Мысли были далеко. Тот богатый мальчик не шёл из головы. И это бесило. Минхо не привык думать о людях, которые не имели отношения к его жизни. А этот не имел. Вообще. Из другого мира. Из другой вселенной. Но глаза — эти глаза, полные голода и отчаяния — они въелись под кожу, как заноза. — Хён, — Чонин тронул его за руку. — Ты кофе пьёшь или в окно смотришь? — Пью. — А кофе уже кончился. Ты кружку полчаса сосёшь. Минхо посмотрел в кружку — действительно пусто. Поставил на стол, отодвинул. — Чонин, — позвал он. — Ты того мажора пробивал. Хан Джисон. Что ещё узнал? Чонин удивлённо захлопал глазами. Остальные за столом притихли, переглядываясь. — Хён, ты чё? — осторожно спросил Чанбин. — Зачем тебе мажор? — Не твоё дело. Отвечай, Чонин. Чонин заёрзал, достал телефон, начал листать. — Ну... Хан Джисон, двадцать пять. Старший сын. Учился в Гарварде, диплом купил, нихера не учился. Тусуется в клубах, меняет любовников как перчатки. Скандалы, драки, публичные выходки — всё при нём. Папаша его терпит еле-еле, потому что наследник. Младший брат, Феликс, тот потише, но тоже не подарок. Живут в особняке на западе, денег — куры не клюют. И ещё... Чонин запнулся. — Что? — У него СДВГ. Синдром дефицита внимания и гиперактивности. С детства. Лечится, но хуёво. В интернете куча статей — то в ресторане истерику закатит, то в клубе подерётся без причины. Пресса его обожает, потому что он всегда даёт инфоповоды. Минхо нахмурился. — СДВГ? Это хуйня какая-то? — Ну, типа мозг работает на повышенных оборотах. Не может сосредоточиться, постоянно в движении, ищет острые ощущения. Если не лечить — с катушек съезжает окончательно. — Откуда ты знаешь? — У меня знакомый был с таким. В армию не взяли. Рассказывал. Минхо задумался. Образ богатого бездельника, который просто ищет приключений на жопу, вдруг обрёл новые черты. Не просто скука. Не просто капризы. А реальная, медицинская хуйня, которая заставляет мозг работать не так, как у всех. — Хён, — Чан подал голос. — Ты чего заинтересовался? Он же к нам приезжал. Ты их прогнал. Всё правильно сделал. — Знаю. — А что тогда? — Не знаю. Чан посмотрел на него долгим взглядом. Минхо выдержал, не отвёл глаз. — Смотри, — сказал Чан тихо, чтобы другие не слышали. — Я тебя знаю тысячу лет. Если ты о ком-то думаешь — это не просто так. Но этот парень — не наш. Он сломается здесь. Или мы сломаемся, пытаясь его защитить. — Я не собираюсь его защищать. — А что ты собираешься? Минхо промолчал. Потому что сам не знал ответа. *** Вечером того же дня Джисон уже был в клубе. «Атлас» гудел, как растревоженный улей. Басы долбили по перепонкам так, что, казалось, кровь в жилах вибрирует в такт. Разноцветные огни выхватывали из темноты потные тела, извивающиеся в танце. Запах пота, алкоголя и дорогих духов смешивался в приторный коктейль. Джисон сидел в вип-ложе, развалившись на диване, с бокалом шампанского в одной руке и телефоном в другой. Перед ним на стеклянном столике лежала дорожка белого порошка — так, для тонуса. Феликса рядом не было. В этот раз Джисон поехал один. Сказал брату, что хочет «проветрить голову», но на самом деле просто не мог сидеть на месте. Мысли гнали его вперёд, заставляли двигаться, искать, потреблять. Напротив него, на коленях, стоял парень. Молодой, красивый, с идеальной кожей и пустыми глазами. Его звали Чонхо, ему было двадцать два, и он был готов на всё ради возможности провести ночь с Хан Джисоном. — Ну давай, — лениво протянул Джисон, ставя бокал на стол. — Покажи, на что способен. Чонхо наклонился, расстёгивая ширинку Джисона. Его губы сомкнулись на члене, и Джисон откинул голову, прикрыв глаза. /Тепло. Влажно. Хорошо. Но не то. Представь, что это Минхо. Минхо стоит на коленях? Не смеши. Минхо ни перед кем не стоит на коленях. Минхо — это Минхо. А это — просто мясо. Красивое, послушное, дешёвое мясо./ — Жёстче, — сказал он вслух, запуская пальцы в волосы парня. — Кусай. Делай больно. Представь, что ты меня ненавидишь. Чонхо попытался. Сильнее сжал губы, провёл зубами. Джисон дёрнулся — не от боли, от разочарования. Потому что это было не то. Совсем не то. /Минхо бы не старался угодить. Минхо бы послал. Или ударил. Или просто ушёл. А этот... этот течёт от одного моего взгляда. Противно./ — Хватит, — оттолкнул он парня. — Вставай. — Что? — Чонхо, с раскрасневшимся лицом и мокрыми губами, непонимающе уставился на него. — Я плохо делаю? — Ты делаешь хорошо. Слишком хорошо. Это и есть проблема. Джисон встал, застегнул штаны. Подошёл к столику, наклонился над дорожкой, втянул носом. Резь в носу, химическая сладость на языке — мозг взорвался фейерверком, мысли ускорились ещё сильнее. — Ты не хочешь меня, — сказал он, оборачиваясь к парню. — Ты хочешь мои деньги. Мою фамилию. Мой статус. А я хочу, чтобы меня хотели. Понимаешь разницу? — Я... — Не надо. Иди. Вон там, у бара, сидит мужик в синем пиджаке. Он купит тебе выпить. И, может, даже запомнит твоё имя до утра. Иди. Чонхо поднялся, одёргивая одежду. В его глазах мелькнула обида, но он ничего не сказал — просто ушёл, растворился в толпе. Джисон проводил его взглядом, потом снова уставился на танцпол. Тело гудело от кокаина и алкоголя, мысли скакали, сердце колотилось где-то в горле. /Ещё один. Ещё один пустой. Сколько их было? Сотня? Тысяча? Я сбился со счёта на двадцатом. Все одинаковые. Все хотят одного. Никто не хочет меня. Только Минхо. Минхо не хотел. Минхо смотрел и видел пустое место. Это и есть — быть желанным? Когда тебя не хотят?/ Он достал телефон. Набрал сообщение тому самому контакту. «Где он сейчас?» Ответ пришёл через минуту. «В Зоне. У порта. В забегаловке „У Сангвона“. Сидит с парнями». Джисон усмехнулся. Убрал телефон. Допил шампанское. Посмотрел на остатки кокаина на столике — махнул рукой, сметая на пол. — Эй! — крикнул он подбежавшему охраннику. — Машину мне. Быстро. — Куда ехать, господин Хан? — В Зону. Охранник побледнел. — Господин Хан, это небезопасно... — Я заплачу тебе столько, что ты сможешь купить себе безопасность на десять жизней вперёд. Погнали. *** Забегаловка «У Сангвона» представляла собой заведение, которое в любом другом районе закрыли бы на второй день после открытия. Обшарпанные стены, липкие столы, запах пережаренного масла и дешёвого алкоголя. Но здесь, в Зоне, это было лучшее место, где можно было поесть и не бояться, что в тарелку плюнут. Минхо сидел за дальним столиком, у стены. Чан напротив. Остальные разбрелись — Чонин пошёл проведать сестру, Чанбин с Сынмином на разборки к порту. — Ты сегодня сам не свой, — сказал Чан, помешивая остывший суп. — Что с тобой? — Ничего. — Врёшь. — Не твоё дело. — Моё. Я за тебя отвечаю. Если у тебя башка не в порядке — вся команда летит к хуям. Минхо поднял на него глаза. Тяжёлый взгляд, от которого у любого другого поджилки бы затряслись. Чан выдержал. — Тот мажор, — сказал Минхо. — Не выходит из головы. — С чего бы? — Не знаю. Просто... он смотрел на меня так, будто я — единственное настоящее, что он в жизни видел. — И что? — А то, что он реально так думал. Я таких взглядов не видел никогда. Даже когда мои парни на меня смотрят — там другое. Уважение. Страх. Преданность. А у него — голод. Как у зверя. Чан отложил ложку. — Ты его жалеешь? — Нет. — Боишься? — Нет. — Хочешь? Минхо промолчал. Но молчание было красноречивее любых слов. — Твою мать, — выдохнул Чан. — Ты реально хочешь этого придурка. — Я не пидор, идиот. Я ничего не хочу. Я просто... не могу выкинуть. — Это одно и то же. Дверь забегаловки открылась, впуская порыв холодного воздуха. Минхо поднял голову — и замер. На пороге стоял он. Хан Джисон собственной персоной. В дорогом чёрном пальто, накинутом прямо на голую грудь (пиджак остался где-то в клубе), с растрёпанными волосами и безумным блеском в глазах. От него разило алкоголем, кокаином и той особенной аурой человека, которому плевать на всё. За его спиной маячил бледный охранник, похожий на нашкодившего пса. Минхо медленно поднялся. Чан тоже встал, готовый к любому развитию событий. — Ты охренел? — спросил Минхо тихо. — Ага, — Джисон улыбнулся своей безумной улыбкой и шагнул внутрь. — Охренел. И приехал. Поговорим? Чан хотел шагнуть вперёд, но Минхо остановил его жестом. — Чан, выйди. — Минхо... — Выйди, я сказал. Чан поколебался секунду, но подчинился. Проходя мимо Джисона, он посмотрел на него в упор. Взгляд был тяжёлый, предупреждающий. Джисон только усмехнулся. Когда дверь за Чаном закрылась, в забегаловке остались только они двое. И сонный Сангвон за стойкой, который демонстративно отвернулся к плите. — Садись, — сказал Минхо, кивая на стул напротив. Джисон сел. Пальто распахнулось, открывая бледную грудь, усыпанную мурашками — на улице было холодно. — Ты замёрзнешь, — сказал Минхо. — Ты волнуешься? — Нет. Констатирую факт. Джисон рассмеялся. Звонко, истерично. — Ты нереальный, — сказал он. — Ты знаешь? — Знаю. — Я про тебя всё узнал. Ну, почти всё. Ли Минхо. Двадцать шесть лет. Глава района. Был в детдоме, потом вернулся к матери. Отец — алкаш, мразь еще та. Банда — своя, костяк. И ещё... — Джисон наклонился ближе, понижая голос. — Слухи ходят, что ты не совсем человек. Что ты можешь превращаться. В зверя. Минхо даже бровью не повёл. — Ты веришь слухам? — Я верю своим глазам. А они видели, как ты двигался на том пустыре. Люди так не двигаются. — Люди по-разному двигаются. — Не так. Тишина. Где-то на кухне зашипело масло, загудела вытяжка. Джисон смотрел на Минхо не отрываясь, пожирал глазами. В его зрачках плясали бесенята — то ли от кокаина, то ли от возбуждения. — Зачем ты приехал? — спросил Минхо. — Сказать, что ты мне нужен. — Для чего? — Для всего. — Джисон развёл руками. — Для жизни. Для смерти. Для того, чтобы чувствовать. Я не чувствую ничего, Минхо. Вообще. Никогда. Только когда рядом с тобой. Когда ты смотришь на меня как на пустое место — я чувствую. Это пиздец, да? — Пиздец, — согласился Минхо. — Но тебе же насрать. — Насрать. — Вот! — Джисон хлопнул ладонью по столу. — В этом и суть. Ты — единственный, кому реально насрать. На мои деньги. На мою фамилию. На то, что я могу тебе дать. Ты просто... существуешь. И от этого я хочу тебя ещё сильнее. Минхо смотрел на него долго. Очень долго. А потом сделал то, чего Джисон никак не ожидал. Он рассмеялся. Коротко, хрипло, без веселья. Но смех был настоящий. — Ты больной, — сказал Минхо. — Знаю. — Тебе лечиться надо. — Лечусь. — Джисон достал из кармана пальто пузырёк с таблетками, бросил на стол. — Стимуляторы. От СДВГ. Помогают не сдохнуть. Но не помогают чувствовать. Минхо взял пузырёк, покрутил в пальцах. Вернул. — Я не умею чувствовать то, что ты хочешь, — сказал он. — Я умею только защищать, убивать и выживать. Для нежности я не гожусь. — А мне не нужна нежность. — Джисон подался вперёд, почти касаясь лицом лица Минхо. — Мне нужен ты. Твоя жёсткость. Твоя грубость. Твоя правда. Хочешь — ударь меня. Хочешь — пошли. Хочешь — используй. Мне всё равно. Лишь бы быть рядом. Минхо отодвинулся. Встал. — Ты не понимаешь, во что ввязываешься, придурок, — сказал он. — Это не игра. Это жизнь. Здесь убивают. Здесь не прощают. Здесь каждый день — борьба. Ты сломаешься через неделю. С пидорами я не вожусь. — Не сломаюсь. — Сломаешься. И я не хочу потом собирать твои куски. Джисон тоже встал. Пальто распахнулось ещё шире, но он не обращал внимания. — Тогда не собирай. Просто будь рядом. А если я сломаюсь — это мои проблемы. Они стояли друг напротив друга. Два метра, разделяющие их, казались одновременно пропастью и мостом. — Я, может быть, подумаю, — сказал Минхо. — Это не отказ? — Это «я подумаю». Джисон улыбнулся. Светло, почти счастливо. — Тогда я буду ждать. И приезжать. Каждый день, если надо. — Не надо каждый день. Я скажу, когда. — Договорились. Джисон развернулся и пошёл к выходу. На пороге остановился, обернулся. — Минхо. — Что? — Ты правда можешь превращаться? Минхо посмотрел на него. И на секунду, на долю мгновения, Джисон увидел в его глазах тот самый жёлтый, звериный отблеск. — Проваливай, — сказал Минхо. Джисон и свалил. С улыбкой до ушей и бешено колотящимся сердцем. Чан ворвался в забегаловку через минуту после того, как машина Джисона скрылась в темноте. — Ты охренел? — с порога заорал он, подлетая к столу. — Ты с ним разговаривал? С этим... этим... — Заткнись, — Минхо даже не повернул головы. Сидел, смотрел в одну точку на стене, где обои давно отклеились и висели лохмотьями. — Не заткнусь! — Чан грохнул кулаком по столу так, что подскочили грязные тарелки. — Это же пидор, Минхо! Ты понимаешь? Пидор! К нам в район припёрся пидор и ты с ним разговаривал как с нормальным! Минхо медленно перевёл взгляд на Чана. В глазах — лёд. — Я сказал — заткнись. Чан открыл рот, закрыл. Сел на стул напротив, заскрипев пластиком. — Извини, — буркнул он. — Перегнул. Но ты пойми... Я за тебя волнуюсь. — Я понял. — Что он хотел? Минхо помолчал. Потом сказал: — Меня. Чан поперхнулся воздухом. — В смысле? — В прямом. Сказал, что я ему нужен. Что я — единственное настоящее в его жизни. Что готов на всё, лишь бы быть рядом. — Твою мать... — Чан откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу. — Это же... это же болезнь. Им лечиться надо, а не к нам приезжать. — У него СДВГ. Сказал, лечится. — Я не про это! — Чан наклонился вперёд, заглядывая Минхо в глаза. — Я про то, что он мужиков любит. Это же ненормально. Это как... как если бы собака с кошкой... ну ты понял. Против природы. Минхо кивнул. Он действительно так думал. Всю жизнь, сколько себя помнил, он слышал одно и то же. В детдоме старшие пацаны гнобили одного воспитателя, который «не такой». На районе мужиков, которые с мужиками, называли только одним словом — пидоры. И относились соответственно. Били. Унижали. Выгоняли. Потому что это неправильно. Это против законов жизни. Мужик должен быть с бабой. Дети, семья, продолжение рода. А это... это грязь. Минхо сам никогда особо не задумывался на эту тему. Ему нравились девушки. Была Хиджин. Были другие до неё. Он считал это нормой. А то, другое — ненормальным. Болезнью. И относился к таким с брезгливостью, как к прокажённым. — Но он смотрел на меня, — сказал Минхо вслух, сам не понимая, зачем это говорит. — Смотрел так, будто я — свет в окне. А я ему ничего не обещал. Ничего не давал. Просто стоял. — И что? — А то, что я таких взглядов от баб не видел. Даже Хиджин так не смотрела. Чан нахмурился. — Ты Хиджин вспомнил. А она тут при чём? — Не знаю. — Минхо потёр переносицу, устало прикрыл глаза. — Не знаю я ничего, Чан. Башка кругом идёт. — Из-за пидора? — Из-за человека. Который приехал ко мне посреди ночи, раздетый, обдолбанный, и сказал, что я ему нужен. Просто так. Не за деньги. Не за защиту. Просто я. Чан молчал долго. Потом встал, подошёл к стойке, взял у Сангвона бутылку сочжу и два гранёных стакана — такие мутные, что сквозь них ничего не видно. Вернулся, разлил. — Давай, — сказал он, протягивая один стакан Минхо. — Запьём эту хуйню. Минхо взял, выпил залпом. Обжигающая жидкость провалилась в желудок, разлилась теплом. Чан налил ещё. — Слушай, — начал он осторожно. — Ты его не пошлёшь что ли? Совсем? — Не знаю. — А что знаешь? — Знаю, что он вернётся. Сказал, будет приезжать каждый день. — И ты пустишь? — Не пущу. Но он всё равно приедет. — Тогда что делать? Минхо посмотрел на Чана. В глазах — холодная, расчётливая сталь. — Ничего. Пусть приезжает. Посмотрим, сколько выдержит. Эти богатые — они же как мотыльки. Летят на огонь, а обожгутся — и нет их. Чан хмыкнул. — А если не обожжётся? — Тогда будем думать. — Думать о чём? О том, как с пидором жить? — О том, как с человеком быть, — поправил Минхо. И сам удивился своим словам. *** Джисон влетел в особняк под утро. Пальто нараспашку, глаза горят, губы растянуты в безумной улыбке. В прихожей его встретил Пан Иль — невозмутимый, как всегда, будто не стоял тут всю ночь, дожидаясь хозяина. — Молодой господин, завтрак подан в малой столовой. Господин Феликс ожидает вас. — Пан Иль! — Джисон схватил дворецкого за плечи, встряхнул. — Ты гений! Ты просто гений! Я тебя обожаю! — Благодарю, молодой господин, — Пан Иль даже бровью не повёл. — Но, может быть, сначала вы приведёте себя в порядок? — Некогда! — Джисон рванул в малую столовую, разбрызгивая по паркету уличную грязь с ботинок. Феликс сидел за столом, накрытым на двоих. На нём был идеально выглаженный шёлковый халат, волосы уложены, под глазами — ни намёка на усталость. Он умел держать лицо даже после бессонной ночи. — Выглядишь как помойка, — сказал он вместо приветствия. — I feel like a million bucks! (я чувствую себя миллионом баксов) — Джисон рухнул на стул, схватил тост, откусил половину. — Я был у него, Феликс! Говорил с ним! Лично! — Я знаю. Мне охранник доложил. Вы в Зону катались. — И ты молчал?! — А что я должен был делать? Ехать за тобой и вытаскивать из очередной передряги? — Феликс отпил кофе, глядя на брата поверх чашки. — Ты взрослый мальчик. Сам попёрся — сам разбирайся. Джисон замер с тостом в руке. Посмотрел на брата. В его глазах мелькнуло что-то... обида? Удивление? — Ты мог меня потерять, — сказал он тихо. — Не мог. — Феликс поставил чашку. — Во-первых, я отправил за вами машину с охраной. Во-вторых, у тебя на телефоне маячок. В-третьих, я знаю, что ты упрямый осёл и если что-то вбил себе в голову — не остановишься, пока не добьёшься. Поэтому проще дать тебе сделать по-своему, но под контролем. Джисон смотрел на брата с новым выражением. Не наглым, не безумным — почти благодарным. — Ты страшный человек, Ли Феликс. — I know. — Феликс усмехнулся, копируя интонацию брата. — А теперь рассказывай. Что там? Как он? Что сказал? Джисон ожил, заёрзал на стуле, заговорил быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое: — Он сидел в этой забегаловке, представляешь? В какой-то помойке, где даже столы липкие. Я вошёл — он поднялся. Такой... такой... я не могу описать. Он смотрел на меня как на пустое место, но при этом я чувствовал, что он меня видит. Понимаешь? Видит! Не мои деньги, не мою фамилию, не мою одежду — меня! Я сказал ему, что он мне нужен. Прямо в лоб. А он... он засмеялся. Не издевательски, а как-то... удивлённо, что ли. Сказал, что я больной. Что мне лечиться надо. — Логично. — А потом я спросил, правда ли он может превращаться в зверя. И он посмотрел на меня так, что у меня мурашки по коже. И я понял — правда. Всё правда. Феликс молчал, переваривая. — И что дальше? — спросил он наконец. — Сказал, что подумает. Не отказал, понимаешь? Не послал сразу. Сказал — подумаю. — И ты счастлив? — I'm ecstatic! I'm over the moon! (я в экстазе! я на луне!) Я готов летать! — А то, что он на тебя смотрел как на пустое место — тебя не смущает? — Это и есть кайф! — Джисон вскочил, заметался по столовой. — Когда на тебя смотрят с восхищением — это скучно. Когда с вожделением — приятно, но тоже привычно. А когда как на пустое место — это... это челлендж. Это охота. Это жизнь! Феликс вздохнул. — Ты неисправим. — I'm perfectly broken, brother (я пиздец сломан, братик). И это прекрасно. Он остановился у окна, уставился на сад, залитый утренним солнцем. Мысли снова понеслись вскачь. /Минхо. Минхо. Минхо. Как он сидел. Как смотрел. Как сказал «подумаю». Что это значит? Подумает о чём? О том, можно ли меня допустить? Или о том, как послать подальше? Нет, если бы хотел послать — послал бы сразу. Он не из тех, кто тянет. Значит, есть шанс. Шанс есть всегда. «Hope is a dangerous thing for a man like me to have, but I have it» (надежда — опасная вещь для такого как я, но зато она есть)./ — Джисон, — позвал Феликс. — Ты опять в себе. — Я думаю. — О чём? — О нём. — Surprise, surprise. — Заткнись. — Джисон обернулся, и в его глазах горел тот самый огонь, который Феликс научился бояться. — Я поеду к нему сегодня вечером. — Джисон... — Не сегодня — завтра. Не завтра — послезавтра. Но я поеду. Каждый день, пока он не скажет «да» или «нет». И если скажет «нет» — я приму. Но пока он молчит — я буду там. — А если он тебя пошлёт? По-настоящему, грубо, с матом? — Значит, пошлёт. Это тоже эмоция. Тоже чувство. Тоже жизнь. Феликс закрыл лицо руками. — Мама меня убьёт. — Мама во Франции. И я уже говорил — ты герой, тебе медаль. — Пошёл ты. — Love you too. *** Вечером того же дня Минхо сидел на крыше универмага, когда пришла Хиджин. Она поднялась по лестнице, запыхавшаяся, с пакетом в руках. На ней была лёгкая куртка, джинсы, волосы собраны в хвост — простая, районная, своя. — Думала, ты здесь, — сказала она, подходя ближе. — Принесла поесть. Ты же опять целый день не ел, я знаю. Минхо даже не обернулся. — Откуда знаешь? — Чан сказал. — Чан много пиздит в последнее время. — Чан за тебя волнуется. Мы все волнуемся. Хиджин села рядом, свесив ноги вниз, как и он. Протянула пакет. Минхо взял, не глядя. Внутри были кимпаб, завернутый в фольгу, и банка пива. — Спасибо, — сказал он коротко. — На здоровье. Они сидели молча. Внизу, в трёхстах метрах, горел всё тот же фонарь. Море шумело. Ветер трепал волосы. — Я слышала, к тебе богатый приезжал, — сказала Хиджин осторожно. Минхо напрягся. — И что? — Ничего. Просто интересно. Чан сказал — он странный. На мужиков западает. — Чан опять много пиздит. — Минхо. — Хиджин повернулась к нему, заглянула в лицо. — Ты чего? Я же не осуждаю. Просто... ты какой-то не такой. С тех пор как он появился. — Ничего не изменилось. — Изменилось. Ты сам не свой. Минхо промолчал. Хиджин вздохнула, отвернулась к морю. — Знаешь, я когда ушла от тебя... думала, ты будешь злиться. Искать. Требовать объяснений. А ты просто отпустил. Как будто так и надо. — Ты хотела уйти — я не держал. — Это я поняла. Но я не поняла другого — почему ты не держал? Я думала, я тебе нужна. Минхо посмотрел на неё. В темноте её лицо казалось бледным, почти призрачным. — Ты была нужна, — сказал он. — Но если человек хочет уйти — его не удержать. Я знаю это лучше других. — Потому что сам хочешь уйти? — Потому что меня держали. И я знаю, как это больно. Хиджин замолчала. Потом тихо спросила: — Ты её любишь? Свою мать? Минхо долго не отвечал. — Не знаю, — сказал наконец. — Наверное, да. Но она меня не любит. Я для неё — напоминание об отце. О том, что она не смогла уйти. — А отца? — Ненавижу. — А меня? Минхо повернулся к ней. Посмотрел в глаза. — Не знаю, Джи. Честно. Не знаю, что такое любовь. Никто меня этому не учил. Я умею защищать. Умею убивать. Умею быть главным. А любить... не умею. — Ты пытался? — А зачем? — в его голосе мелькнула горечь. — Чтобы потом так же, как мать, смотреть на человека и видеть в нём только боль? Хиджин взяла его за руку. Холодные пальцы сжали её ладонь. — Ты не отец, Минхо. Ты другой. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Я видела, как ты с пацанами. Как ты с Чонином, с Чаном. Ты заботишься. Ты отдаёшь. Это и есть любовь. Просто ты называешь её по-другому. Минхо смотрел на их переплетённые пальцы. Странное чувство — тепло, спокойствие, почти уют. — А тот богатый, — продолжила Хиджин осторожно. — Он тоже хочет, чтобы ты о нём заботился? — Не знаю. Он хочет, чтобы я просто был. — Был? — Рядом. Смотрел. Не прогонял. Хиджин усмехнулась. — Странный. — Странный, — согласился Минхо. — И что ты будешь делать? — Не знаю, Джи. Честно — не знаю. Они сидели так долго. Пока пиво не нагрелось, а кимпаб не остыл окончательно. Потом Хиджин встала, поцеловала его в макушку — легко, почти невесомо. — Я пойду. Если что — звони. Я всегда приду. — Знаю. Она ушла. А Минхо остался сидеть, глядя на море, и думал о странных вещах. О том, что любовь бывает разная. Что забота — это тоже любовь. Что, может быть, он всё-таки умеет любить, просто называет это иначе. И о том, что завтра, наверное, снова приедет тот безумный богатый мальчик, который смотрит на него как на единственное настоящее в своей пустой жизни. *** Джисон приехал на следующий день. И через день. И через два. Он приезжал каждый вечер, как по расписанию. Сначала на чёрном Порше, потом, когда Феликс отказался давать машину — на такси, которое стоило как месячная зарплата местных. Он приезжал пьяный, трезвый, под кайфом и без — но всегда приезжал. Садился в той же забегаловке, заказывал сочжу (пить которое не умел и морщился после каждого глотка) и ждал. Иногда Минхо приходил. Иногда нет. Когда приходил — они сидели молча. Джисон говорил, Минхо слушал. Джисон рассказывал о своей жизни — о родителях, о Гарварде, о клубах, о пустоте. Минхо молчал, смотрел, иногда задавал короткие вопросы. — Зачем ты это делаешь? — What do you mean? (что ты имеешь ввиду?) — Приезжаешь сюда. Терпишь эту вонь. Пьёшь эту гадость. Ждёшь меня. Джисон улыбался той самой безумной улыбкой. — Parce que tu es réel. Потому что ты настоящий. Понимаешь? В моём мире всё фальшивка. Деньги — фальшивка. Люди — фальшивка. Чувства — фальшивка. А ты — нет. Ты живёшь. Дышишь. Чувствуешь. Даже если посылаешь меня — это настоящее. — Я тебя еще не посылал. — Знаю. Поэтому я здесь. Минхо молчал, переваривая. Этот парень говорил на языках, которые Минхо не понимал, вставлял английские фразы, которые звучали как музыка, и смотрел так, будто Минхо — весь его мир. Это пугало. И одновременно... цепляло. — Ты говоришь на других языках, — сказал Минхо однажды. — Зачем? — Вырос в интернате. Там учили. Потом Гарвард. Потом путешествия. — Джисон пожал плечами. — I speak English like a native. Español también. Français. Русский немного. (я говорю по английски как носитель, на испанском тоже, французский). — Нахуя? — Чтобы чувствовать себя умнее других. — Джисон усмехнулся. — И чтобы было чем заняться, когда мозг кипит. Переключаться между языками — это как медитация. Помогает не сойти с ума. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. — Ты и так сошёл. — Probably. But it's a beautiful madness, don't you think? (наверное, но это прекрасное безумие, не думаешь?) — Нихуя не понимаю. — Это и хорошо. Понимание убивает загадку. *** Чан и остальные смотрели на это с растущим недоумением. — Хён, ты чё, реально с ним тусуешься? — спросил Чонин, когда они сидели в забегаловке, а Джисон только что уехал. — С этим... ну... — С этим — кем? — Минхо поднял бровь. — С пидором, — влез Чанбин. — Ты чё, не видишь? Он же на тебя смотрит как на бабу. Это ненормально. Минхо медленно повернулся к нему. Взгляд тяжёлый, как бетонная плита. — Ты. Заткнись. — Голос ровный, но от него мороз по коже. — Я не спрашивал твоего мнения. — Но, хён... — Я сказал — заткнись. Чанбин заткнулся. Но смотрел волком. Сынмин, который сидел молча, вдруг подал голос: — А чё он вообще хочет? Денег? Связей? Защиты? — Не знаю, — ответил Минхо. — Говорит — меня. — Странно, — Сынмин пожал плечами. — Богатые вообще странные. У них свои тараканы. — У него СДВГ, — сказал Чонин. — Я же говорил. У него мозг по-другому работает. Ему постоянно нужно что-то новое, острое, опасное. А хён — он опасный. Вот он и прицепился. — Как репей, — хмыкнул Чан. Минхо промолчал. — И долго это будет продолжаться? — спросил Чан. — Он же не отстанет. Ты видел, какой он упёртый. — Видел. — И что? — Не знаю. — Ты только это и говоришь последние дни — «не знаю». Раньше ты всегда знал. Минхо посмотрел на Чана. В глазах — усталость. — Раньше у меня не было бабы, которая ушла, и пидора, который пришёл. Раньше всё было просто. А теперь — не знаю. Чан вздохнул. — Ладно. Разбирайся сам. Но если что — мы рядом. — Знаю. *** Прошла неделя. Джисон приезжал каждый день. Садился за тот же столик, заказывал то же сочжу, смотрел на дверь в ожидании. Иногда Минхо приходил через час. Иногда — под утро. Иногда не приходил вообще. Джисон не обижался. Просто ждал. В особняке Феликс наблюдал за братом с растущей тревогой. Джисон почти перестал ходить в клубы, почти перестал трахаться с кем попало, почти перестал бухать. Он жил одной мыслью — вечер, Зона, забегаловка, Минхо. — Ты себя в зеркало видел? — спросил Феликс однажды утром, когда Джисон выполз к завтраку с дикими мешками под глазами. — Ты на зомби похож. — I'm fine. — Ты не fine. Ты сохнешь по мужику, который даже не трахается с тобой. Который просто сидит и молчит. Это уже не романтика, это клиника. — Это не клиника. Это... это другое. — Что другое? Джисон задумался. Подбирал слова. — Помнишь, когда мы были маленькие, я всё время куда-то бежал? Мама говорила — «Джисон, стой», а я не мог. Мне нужно было двигаться, искать, находить, терять. Потом я вырос, и это никуда не делось. Только вместо бега — люди. Алкоголь. Наркотики. Секс. Я думал, это поможет. Не помогло. — А сейчас? — А сейчас я сижу в вонючей забегаловке, пью дешёвую бормотуху и смотрю на человека, который молчит. И мне хорошо. Понимаешь? Просто хорошо. Спокойно. Впервые в жизни. Феликс смотрел на него долго. Потом сказал: — Ты влюбился, идиот. — I know, — Джисон улыбнулся. — And it's terrifying. (и это ужасает) *** В пятницу вечером Минхо пришёл в забегаловку злой. С утра было дерьмово — отец опять нажрался, мать плакала, на районе какие-то мелкие пытались наехать на Чонина. Всё бесило. Всё раздражало. Джисон сидел за своим обычным столиком, потягивал сочжу и смотрел в телефон. Увидел Минхо — просиял. — Привет! А я уж думал, не придёшь сегодня. Как дела? — Нормально. — Не похоже. — А ты экстрасенс? — Нет, просто вижу. — Джисон отложил телефон, посмотрел внимательно. — Что случилось? Минхо сел напротив. Помолчал. Потом сказал: — Отец опять бухал. Мать рыдала. На районе бардак. — Сочувствую. — Нахуй мне твоё сочувствие? — Не знаю. — Джисон не обиделся, только пожал плечами. — Может, просто чтобы знал, что кто-то на твоей стороне. Минхо посмотрел на него. В который раз поймал себя на мысли, что этот парень говорит странные вещи. Не те, которые обычно говорят. Не те, которые хочешь услышать. А какие-то... другие. — Зачем ты это делаешь? — спросил он снова. — Что именно? — Приходишь. Сидишь. Терпишь меня. — Я тебя не терплю. Я с тобой. — Это одно и то же? — Для кого-то — да. Для меня — нет. Минхо покачал головой. — Ты вообще понимаешь, что я о тебе думаю? Что для меня такие, как ты — это... — он запнулся, подбирая слово. — Это отврат. Это болезнь. Меня так учили. Джисон кивнул. Спокойно, без обиды. — Знаю. — И тебе не обидно? — А должно быть? — Ну... ты же ко мне... этого... хочешь. А я тебя за это презираю. По идее. — По идее — да. — Джисон наклонился вперёд, опираясь локтями на липкий стол. — Но ты меня не презираешь. Ты со мной сидишь. Разговариваешь. Терпишь. Зачем? Минхо молчал. Потому что ответа не было. — Я скажу, — продолжил Джисон. — Потому что тебе тоже нужно что-то настоящее. Ты всю жизнь среди фальши — отец-алкаш, мать-жертва, район, где каждый готов продаться за бутылку. А я — настоящий. Я не вру. Я не играю. Я просто хочу быть рядом. И тебе это нужно. Даже если ты сам не понимаешь. Минхо смотрел на него. В голове крутились слова Хиджин: «Ты умеешь заботиться. Ты отдаёшь. Это и есть любовь». — Ты больной, — сказал он наконец. — Знаю. — И я, наверное, тоже болен. Раз сижу с тобой. — Maybe we're both crazy, — Джисон улыбнулся. — But crazy together is better than sane alone. (наверное мы просто оба больные, но лучше вместе, чем одному) Так в Гарварде учили. — Не пизди. Ты в Гарварде не учился. — Не учился. Но звучит красиво, правда? Минхо не выдержал — усмехнулся. — Правда. Это была первая улыбка, которую Джисон увидел на его лице. И ради неё стоило приезжать сюда каждый вечер.