Аварийная посадка

      Тишина, повисшая в квартире вечером того дня, была густой, тяжёлой, инородной. Она не была тишиной отдыха или взаимного молчаливого понимания. Это была тишина тревожного ожидания, заряженная невысказанными вопросами, как воздух перед грозой. Она лежала в пространстве между комнатами плотным, почти осязаемым барьером, через который не решались прорваться ни звуки, ни взгляды.       Орихиме приехала раньше, отправив короткое сообщение: "Устала, голова болит, пассажиры трудные. Поехала одна". Слова казались чужими, выдавленными из себя предательскими пальцами. Она не стала ни готовить, ни убирать, ни даже включать свет. В прихожей, в полумраке, её руки сами потянулись к знакомому, растянутому свитеру тёмно-серого цвета, небрежно брошенному на спинку стула. Свитеру Ичиго. Она натянула его на себя, уткнувшись носом в воротник. От ткани всё ещё тянуло слабым, почти уловимым запахом его одеколона. Этот запах, раньше такой успокаивающий, сейчас кольнул сердце острой, иррациональной болью. Завернувшись в него, как в панцирь, она устроилась в углу дивана в гостиной, в кромешной темноте, и уставилась в чёрное, безжизненное зеркало экрана телевизора.       Но перед её внутренним взором стоял не экран. Снова и снова, с назойливой, мучительной чёткостью, прокручивался один и тот же кадр: матовое стекло, два силуэта в круге жёлтого света. Его поза- развалившись в кресле, расслабленный, почти домашний. Её профиль- отточенный, холодный, идеальный. И самое невыносимое- та леденящая душу естественность, с которой они там находились. Не как начальник и подчинённый, застигнутые за обсуждением срочного отчёта. А как.. две части одного целого, комфортно существующие в общем пространстве. Эта картина врезалась в память раскалённым клеймом.       Она слышала, как в замке повернулся ключ. Звук был таким же, как всегда, но сегодня он заставил её внутренне сжаться. Дверь открылась, закрылась. Шаги в прихожей- знакомый ритм, знакомый вес. Но сегодня в них слышалась не усталость после работы, а какая-то новая, чужая твёрдость.       Щелчок выключателя. Полоса жёлтого, резкого света из коридора ворвалась в тёмную гостиную, осветив её скорчившуюся фигуру на диване. Она зажмурилась от внезапной яркости. -Орихиме?- его голос донёсся из прихожей. Никакой особенной интонации- Ты чего одна уехала? Я думал, мы договорились встретиться.       Она не обернулась, продолжая смотреть в темноту за окном. Её собственный голос, когда она заговорила, показался ей плоским, безжизненным, доносящимся из какой-то пустоты внутри. -Я же написала,- произнесла она в сторону отражения уличных фонарей в стекле- Голова болит. И пассажиры сегодня были.. очень сложные. Не до разговоров.       В дверном проёме возникла его фигура. Он стоял, заслоняя собой свет из коридора, силуэтом на ярком фоне. Он был ещё в рабочей рубашке, галстук болтался на шее расстёгнутым. Она медленно перевела на него взгляд, ожидая увидеть на его лице.. что? Беспокойство? Усталость? Раздражение из-за её внезапного самовольного отъезда? Но лицо его было гладким, как отполированный камень. На нём читалась лишь привычная за последние недели лёгкая отстранённость, та самая маска вежливой, но глубокой усталости, за которой невозможно было ничего разглядеть. -Ясно,- сказал он просто, без эмоций- Полегчало хоть? -Не особо,- пробормотала она, снова отводя глаза. -Хочешь, принесу таблетку? -Не надо.       Короткая, тягостная пауза повисла между ними. Он стоял в дверях, она сидела, отвернувшись, в трёх шагах, которые вдруг превратились в непроходимую пропасть. Раньше эти три шага он преодолевал за полсекунды. Раньше он бы подошёл, положил бы прохладную ладонь ей на лоб, пошутил бы что-нибудь дурацкое про "сложных пассажиров", заставил бы её улыбнуться, принёс бы стакан воды, усадил бы за стол, даже если бы пришлось взять её на руки и отнести. Теперь же было просто "ясно". И вопрос, заданный из вежливости. И его молчаливый уход. -Ладно,- наконец произнёс он, разворачиваясь- Я пойду, душ приму.       Он вышел, и свет в коридоре погас, снова погрузив гостиную в темноту. Через мгновение из ванной донёсся шум воды. Громкий, агрессивный, он заполнил собой тишину квартиры, но не смог её разогнать. Она просто затаилась под этим шумом, стала ещё гуще. Орихиме сидела, прислушиваясь к этому знакомому звуку, который теперь казался таким чужим. Раньше шум душа был предвестником их вечера- он выйдет, влажный и пахнущий её гелем для душа, сядет рядом, будет рассказывать что-то смешное. Теперь это был просто шум. Закрытая дверь. Разделённое пространство.       Вода стихла. Послышались его шаги- он прошёл через гостиную, даже не замедлившись, не бросив взгляда в её тёмный угол, и скрылся в спальне. Через некоторое время до неё донёсся знакомый скрип пружин матраса под его весом. Они ложились спать в разное время. Впервые за три года. И никто- ни он, ни она- не пришёл за другим. Эта простая, бытовая деталь врезалась в сознание острее любых слов. Конец. Вот он. Тихий, будничный, без скандалов. Просто "ясно". И раздельные кровати в одной комнате.

***

      Смена у Орихиме на следующий день была вечерней, но она приехала в аэропорт за несколько часов до её начала. Сидеть в пустой, звонкой от тяжёлого молчания квартире было невыносимо. Каждый предмет там напоминал о нём, о них, о том, что было и что, похоже, безвозвратно рассыпалось. Ей нужно было движение, люди, посторонние шумы- всё, что могло бы заглушить навязчивый, болезненный круговорот мыслей в голове.       В пустой, неуютной раздевалке она механически надела форму, поправила перед зеркалом волосы, снова и снова вкалывая голубые заколки-цветочки- этот привычный ритуал сейчас казался каким-то бессмысленным, почти издевательским жестом.       Вышла на служебную территорию. Воздух был прохладным, насыщенным знакомыми запахами- выхлопными газами, бетонной пылью, сладковатым ароматом авиационного топлива. Где-то вдалеке, на взлётной полосе, с рёвом отрывался от земли тяжёлый лайнер, его гул на секунду заполнил всё вокруг, а потом стал стихать, растворяясь в небе. Она брела без цели вдоль серых стен ангаров, пока не услышала знакомые голоса, доносящиеся из-за угла. -Да нет, я тебе говорю, Исида, там не в датчике давления дело, а в этой тупой прокладке, она на морозе дубеет... -А мне инженер из третьей бригады вчера показывал графики, там явный провал именно при...       Они стояли, прислонившись к закопчённой стене ангара А-3, в небольшой нише, защищённой от ветра. Исида, безупречный, как всегда, даже в минуты отдыха, в своей безукоризненной форме, затягивался электронной сигаретой, выпуская маленькие, ароматные клубы пара с лёгким запахом мяты.       Рядом, подавшись массивным плечом вперёд, стоял Садо. Он курил обычную, крепкую сигарету, и дым выходил из его ноздрей серыми струйками, придавая его обычно добродушному, открытому лицу странно мрачный, грозный вид. На его лбу залегла глубокая складка озабоченности.       Увидев её, они оба разом умолкли. Разговор оборвался, повис в воздухе незаконченным. Исида кивнул ей, его тёмные, внимательные глаза быстро скользнули по её лицу, выискивая что-то. Чад попытался улыбнуться своей обычной, детской улыбкой, но получилось это у него натянуто, жалко, уголки губ дрогнули и опали. -Орихиме,- произнёс Исида своим ровным, немного суховатым голосом- Раненько ты. До смены ещё часа полтора. -Нечего было дома делать,- буркнула она, подходя ближе и тоже прислоняясь к прохладной стене. Ей вдруг страшно захотелось тепла от их сигарет, этого круга своего, понятного- О чём болтаете? -Да так,- Чад махнул рукой, избегая встречаться с ней взглядом- О работе, самолётах. О всяком.       Она поняла. Они говорили не о самолётах. Они говорили о нём. О слухах, которые теперь, похоже, были не просто слухами. О том, что она, возможно, видела вчера. О том тяжёлом, невысказанном напряжении, что висело теперь между всеми ними, как туман. Исида, всегда проницательный, почти что ясновидящий в своих оценках, наблюдал за ней неотрывно, его взгляд был тяжёлым, полным немых вопросов и какой-то глубокой, скрытой тревоги. -Сложные, говоришь, пассажиры вчера были?- вдруг, неуклюже, с явным желанием сменить тему, спросил Чад. -Какие?- переспросила Орихиме, на миг забыв о своей же вчерашней отговорке. -Ну, ты же Ичиго писала, что голова разболелась от сложных пассажиров,- прояснил Чад, и в его голосе прозвучала неловкость.       Жаркая волна стыда и досады залила её щёки. Она солгала. И они оба это знали. Исида не отвел своего проницательного взгляда, продолжая изучать её, пока она пыталась собраться с мыслями. -Да..,- наконец выдавила она, чувствуя, как горит лицо- Были. Один.. мужчина требовал, чтобы я нашла его потерянного плюшевого зайца. Утверждал, что тот улетел в туалет и не вернулся. Истерил полтора часа.       Чад фыркнул, но в его смехе не было ни капли настоящего веселья- только горькая, вымученная попытка поддержать игру. Исида лишь слегка, почти незаметно, приподнял одну бровь. -Звучит.. изобретательно,- сухо заметил он, и в его голосе Орихиме уловила ту же самую тяжёлую, невысказанную мысль, что висела и у неё: "Врёшь. И не очень умело".       Они стояли втроём в неловком, гнетущем молчании. Трое друзей, которых что-то незримое, но невероятно прочное и цепкое, начало медленно, неумолимо растаскивать в разные стороны. Воздух между ними был наполнен невысказанным. Орихиме отчаянно хотелось закричать, выпалить всё, что накопилось, спросить у них напрямую, в лоб:       "Вы видели? Вы знаете? Что, блин, происходит? Что с ним?"       Но слова, острые и тяжёлые, застревали где-то глубоко в горле, не в силах прорваться наружу. Что их останавливало? Гордость? Боязнь услышать вслух подтверждение самым страшным подозрениям? Нежелание разрушать последние иллюзии? Она и сама не знала.       Именно в этот момент они появились. Сначала послышались шаги- отчётливые, чёткие, отмеренные каблуки по бетону, и в такт им- более тяжёлый, уверенный, мужской шаг. Потом они вышли из-за угла соседнего административного корпуса, двигаясь размеренно, не спеша. Шли они не вплотную, но и не на расстоянии простых знакомых. Такая дистанция, которая считается приличной для коллег, обсуждающих деловые вопросы. Но в самой их синхронности, в том, как они двигались, было что-то.. отлаженное. Созвучное.       Рукия Кучики была воплощением холодной, отточенной элегантности. Её тёмно-серый костюм, сшитый, без сомнения, по индивидуальному заказу, сидел на ней безупречно, подчёркивая стройную, хрупкую фигуру. В руке она несла кожанный портфель цвета чёрной стали. Она что-то говорила, глядя прямо перед собой, её профиль был подобен профилю на древнегреческой монете- чёткий, холодный, безупречный.       Рядом с ней шагал Ичиго. В своей пилотской форме, но без пиджака, в одних брюках и жилете поверх рубашки. Он слушал, слегка наклонив голову, его лицо было сосредоточено, серьёзно. Что-то ответил, коротко, и уголок губ Рукии дрогнул- не в улыбку, а в нечто, отдалённо её напоминающее, тонкую, едва уловимую кривизну удовлетворения.       Орихиме застыла на месте, будто её ударили по голове. Вся кровь разом отхлынула от лица, оставив ощущение ледяного онемения. Где-то рядом она почувствовала, как замер, превратившись в статую, Исида. А Чад.. выпрямился во весь свой исполинский рост, его широкая грудь вздымалась под форменной рубашкой. Он выпустил из ноздрей две густые струйки дыма, и в этом движении было что-то бычье, готовящееся к броску.       Ичиго и Рукия направлялись к большому, пустующему в этот час ангару В-7, который обычно использовался для хранения резервного оборудования и проведения внутренних проверок. Они, казалось, абсолютно не замечали стоявшую в стороне, у стены, группу из трёх человек. Или делали вид, что не замечают. Это равнодушие, это спокойное игнорирование взорвало в Орихиме последние плотины сдержанности.       Тот ледяной ком отчаяния, страха и невысказанных вопросов, что копился в ней с прошлого вечера, с той минуты, как она увидела их за стеклом, вдруг детонировал. Не яростью даже. Чем-то более примитивным, более животным. Ослепляющей, безумной потребностью прекратить это. Сейчас. Немедленно. Не думая, не рассчитывая последствий, она резко, почти рывком, шагнула вперёд, вырвавшись из тени стены. -Ичиго!       Её голос прозвучал в тишине служебной зоны оглушительно, резко, пронзительно, сорвавшись на самой высокой ноте. В нём слышалась не просто злость, а настоящая, животная истерика, которую она уже не могла сдерживать.       Он замер на полпути к ангару, обернулся. Не сразу, не резко- с той же раздражающей, театральной неспешностью. Его взгляд нашёл её. И в его карих глазах, обычно таких живых, таких выразительных для неё, она не увидела ровным счётом ничего. Ни удивления от внезапного оклика. Ни смущения от того, что его "застукали". Ни даже знакомой досады, когда его отрывают от важного дела. Она увидела лишь.. усталое, почти брезгливое равнодушие. Как будто она была случайной мухой, залетевшей на его траекторию. Помехой. Не более.       Рукия обернулась медленнее, с царственным, неспешным движением головы. Её лилово-фиолетовые глаза, холодные и бездонные, скользнули по Орихиме, потом переметнулись на Исиду и Чада, стоящих позади, как каменные статуи. На её безупречном, лишённом морщин лице не дрогнул ни один мускул. Только в глубине этих сиреневых озёр вспыхнула искорка чего-то- не тревоги, а холодного, почти научного интереса. Как у натуралиста, наблюдающего за поведением редкого, не слишком умного насекомого.       Не оглядываясь, чувствуя, как за её спиной сдвинулись с места, став её щитом, Исида и Чад, Орихиме пошла к ним. Её ноги были ватными, непослушными, но она заставляла их двигаться, шаг за шагом, пока не встала в нескольких метрах от Ичиго, преградив ему прямой путь к тёмному зеву ангара. -Ичиго,- повторила она, уже тише, но голос её предательски дрожал, срывался на хрип- Что происходит? Объясни мне. Прямо сейчас. Пожалуйста.       Последнее слово вырвалось почти мольбой, слабым, жалким стоном. Она возненавидела себя в эту секунду за эту слабость, за эту унизительную просьбу, но остановиться уже не могла.       Ичиго перевёл взгляд с неё на Рукию, потом обратно. Он тяжело, с театральным раздражением вздохнул, и в этом вздохе была такая нарочитая, демонстративная усталость, что Орихиме стало физически плохо, в глазах потемнело. -Орихиме, не сейчас,- сказал он, и его тон был плоским, отстранённо-деловым, каким он говорил с назойливыми пассажирами, которые требуют невозможного- У нас дела. Важные и срочные. -Какие дела?- выпалила она, не в силах сдержаться. Её взгляд, полный ярости и боли, метнулся к Рукии- Какие такие "дела" могут быть у тебя с ней в пустом ангаре, в нерабочее время, когда все нормальные люди либо на рейсах, либо отдыхают? Объясни! Я имею право знать!       Рукия слегка наклонила голову набок, и в её глазах тот холодный интерес вспыхнул ярче. На её тонких, бледно-розовых губах появилось что-то вроде улыбки. Не доброй. Снисходительной. Презрительной. Она наблюдала. Просто наблюдала, как зритель в первом ряду, ожидая, чем закончится этот дикий, непрофессиональный спектакль.       Ичиго поморщился, будто почувствовал в воздухе неприятный запах. -Орихиме, хватит. Прекрати эту истерику. Это непрофессионально и некрасиво. Ты же не на базаре. -Непрофессионально?- её голос сорвался на отчаянный, хриплый крик. Слёзы, которые она так стыдливо сдерживала, наконец хлынули из глаз, горячими, солёными потоками заливая щёки, застилая всё перед собой мутной пеленой- Ты мне говоришь о профессионализме? Когда ты.. когда вы... Я всё видела вчера! Вы сидели у тебя в кабинете, как.. как... -Как коллеги, обсуждающие неотложные рабочие вопросы,- холодно, чётко, словно отрезая, вставила Рукия. Её голос, чистый, мелодичный и абсолютно безжизненный, прорезал воздух между ними, как лезвие- Капитан Куросаки готовит детальный аналитический отчёт по новым трансокеанским маршрутам под моим непосредственным руководством. Это поручение лично от генерального директора. В этом нет ровным счётом ничего предосудительного. А ваши.. болезненные фантазии, мисс Иноуэ,- она слегка выпятила подбородок- Говорят лишь о вашей патологической неуверенности в себе и, простите, о дурном воспитании. В приличном обществе так себя не ведут.       Орихиме проигнорировала её, впиваясь взглядом только в Ичиго, будто Рукии и не существовало. -Правда? Только рабочие вопросы? Тогда почему по всему аэропорту, от уборщиц до старших инженеров, ползут слухи? Почему вас видели вместе в "Небесной террасе"? Не раз! Почему ты..,- голос её снова предательски сломался- Почему ты стал таким? Холодным. Чужим. Как будто я.. тебе в тягость.       Ичиго задержал на ней взгляд. На миг, один короткий миг, ей показалось, что в глубине его карих глаз что-то дрогнуло. Мелькнула какая-то тень. Не боли, а что-то вроде.. усталой ярости, направленной на неё.       Потом он сделал шаг вперёд, сокращая и без того небольшую дистанцию. Его лицо, обычно такое открытое, стало жёстким, резким, угловатым. Веснушки на скулах и носу будто потемнели, стали больше похожи на грязь, а не на милые пятнышки. -Хорошо,- сказал он тихо, но так, чтобы слышали не только она, но и стоящие позади Исида с Чадом- Хорошо, Орихиме. Ты хочешь правды? Получи.       Он оглянулся через её плечо на своих бывших друзей, и в его взгляде не было ничего, кроме холодного презрения. -И вы, кстати, тоже. Прислушайтесь. Может, и до ваших застрявших в прошлом мозгов что-то дойдёт.       Он вернул взгляд на Орихиме, и теперь в его глазах горел не просто холод. Горела выверенная, отточенная жестокость. -Слушай сюда, Орихиме,- начал он, и каждое его слово падало между ними, как увесистый, отточенный топор, вгоняемый в живое дерево- Я устал. Понимаешь это простое слово? У-стал. Смертельно, до тошноты устал. От тебя. От этих твоих.. детских, дурацких игр. "Летающие поросята".. "чёрничный пирог".. эти жалкие, убогие шутки в кабине, которые я терпел из вежливости. От этих слюнявых, приторно-сладких, домашних вечеров на диване под одним пледом. От твоих вечных, дешёвых голубых заколочек и вздохов о том, как бы нам поехать на море. Я устал притворяться. Притворяться, что это меня хоть сколько-то интересует. Притворяться, что мне это нужно.       Она отшатнулась физически, будто он ударил её ладонью по лицу. Воздух перехватило в груди. За её спиной она услышала резкий, шипящий выдох Исиды и глухой, звериный рык, вырвавшийся из груди Чада. -Притворяться?- прошептала она, и её губы онемели- Всё это время.. ты притворялся? -Да, притворялся!‐ повысил голос Ичиго, и в нём зазвенела неподдельная, кипящая горечь. Но горечь эта была направлена не на ситуацию, в которой он оказался, а на неё. Только на неё- Ты что, серьёзно думала, что это была любовь? Настоящая, глубокая, взрослая любовь? Да это была просто удобная, необременительная романтика между рейсами! Ты была под рукой. Ты была милой, безобидной, предсказуемой. С тобой было.. спокойно. Уютно. Как в старых, растоптанных тапочках. В них тепло и привычно. Но, боже мой, Орихиме, тапочки ведь не надевают на торжественный приём! В них не идут покорять новые вершины! Их сбрасывают с ног, когда переходят на другой уровень жизни!       Он сделал паузу, давая каждому своему слову впитаться, просочиться в самое нутро, отравить его. Он смотрел на её побелевшее, искажённое невероятной болью лицо, на слёзы, беззвучно текущие по щекам, и, казалось, наслаждался этим зрелищем. Потом он презрительно, одним движением, махнул рукой в сторону Рукии, которая стояла, скрестив изящные руки на груди, с той же едва уловимой, торжествующей ухмылкой на губах. ‐Рукия- это другой уровень. Совсем, кардинально другой. Она- будущее. Не только этой компании, но и моё личное. С ней есть о чём говорить, кроме акций в супермаркете и смешных рожиц, которые ты любишь рисовать на бумажных салфетках. Она знает, чего хочет от жизни. Не просто "быть счастливой"- она знает конкретные цели, цифры, стратегии. И она знает, как этого добиться. Она не будет довольствоваться жалкой ролью милой стюардессы при капитане. Она сама- капитан. А наш с тобой так называемый "роман"..,- он фыркнул, и этот звук был самым презрительным, самым унизительным из всего, что она когда-либо слышала от него- Своё отлетал. Просто закончился срок его годности. Кончилось топливо. Пора, наконец, повзрослеть, Орихиме. Пора перестать цепляться за то, что было удобно и тепло вчера, и посмотреть вперёд. Там, впереди- реальный мир. И реальные возможности. Для тех, кто достаточно смел, чтобы их взять.       В тишине, что воцарилась после его речи, был слышен лишь далёкий, приглушённый диспетчерами рёв очередного взлетающего самолёта. И сдавленный, хриплый звук, похожий на предсмертный стон, который издала Орихиме.       Она стояла, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать. Каждое его слово было не просто ударом. Это был методичный, хирургический разрез, вскрывающий всё, что она считала настоящим, истинным, нерушимым. Мир вокруг поплыл, распался на куски, потерял все цвета, кроме чёрного и серого.       И тогда Ичиго совершил последнее, самое невероятное, самое чудовищное действие, окончательно стирая грань между кошмаром и реальностью. Он повернулся к Рукии, которая всё это время наблюдала за разворачивающейся драмой с холодным интересом. Взглянул ей прямо в её лилово-фиолетовые, бездонные глаза. И потом, медленно, без тени сомнения или неловкости, протянул руку, взял её за подбородок своими длинными, пилотскими пальцами и притянул к себе. И поцеловал.       Это не был поцелуй страсти, вожделения или даже простой симпатии. Это был демонстративный, властный, публичный акт. Он длился всего несколько секунд- губы прижались к губам в сухом, холодном соприкосновении. Но для Орихиме эти секунды растянулись в вечность. Она видела, как его губы, те самые, что тысячу раз целовали её, теперь прижались к бесстрастному, накрашенному рту Рукии. Видела, как та не отстранилась, не вырвалась, а лишь слегка прикрыла глаза, принимая этот жест как нечто само собой разумеющееся. Как законную дань. Как подтверждение своего статуса.       Когда он отстранился, на его лице не было ни страсти, ни смущения. Было лишь холодное, самодовольное удовлетворение. Он снова посмотрел на Орихиме, на Исиду и Чада, которые стояли, окаменев, позади. -А вы..,- его взгляд, полный презрения, скользнул по бывшим друзьям- Вы, ребята, такие же, как она. Дети, играющие во взрослую жизнь. Застряли в своём маленьком, уютном, никому не нужном мирке. Исида- со своими глиняными горшками и вечными, занудными правилами. Чад- со своей инфантильной, детсадовской простотой и верой в "дружбу". Вы все,- он произнёс это слово с особой ядовитостью- Стоите на месте. Топчетесь на одной точке. Боитесь настоящей высоты, потому что для неё нужны стальные нервы и ледяной расчёт, а не сантименты. А я- нет. Мне надоело ползать. Надоело довольствоваться малым. Я хочу лететь. Выше, быстрее, дальше всех. И я буду. С тем, кто летает на той же высоте и не боится смотреть вниз с презрением.       Это был последний, финальный, убийственный выстрел. Он бил не только по ней, по её любви, по её доверию. Он бил по самому фундаменту их прежней жизни- по дружбе, по товариществу, по всему, что они считали нерушимым. Предательство было тотальным, абсолютным, безоговорочным. Он отрёкся от всего. От неё. От них. От их общего прошлого.       Исида, чьё лицо в этот момент стало настоящей маской изо льда и гранита, медленно, с преувеличенной чёткостью, опустил свою электронную сигарету и сунул её во внутренний карман пиджака. Его глаза, всегда такие ясные, спокойные и понимающие, теперь потемнели, стали бездонными, как ночное небо перед ураганом. В них не было ни капли прежней рассудительности. Только холодная, всесокрушающая ярость и.. что-то вроде отрешённой горечи. Он не произнёс ни слова. Ни одного. Просто шагнул вперёд, мимо Орихиме, и твёрдой, безжалостной хваткой взял её за предплечье выше локтя. Его прикосновение не было нежным. Оно было железным, не допускающим возражений. Но в этой жестокости была единственная доступная ему сейчас форма заботы- увести её. Немедленно. Прочь от этого ада. Прочь от него. -Пойдём, Орихиме,- сказал он тихо, но так, что его слова, чёткие и ледяные, прозвучали громче любого крика на фоне оглушающего её сознание гула в ушах- Здесь тебе больше нечего делать. И не на что смотреть.       Она, парализованная болью и шоком, позволила ему повернуть себя и повести. Её ноги отказывались слушаться, она спотыкалась на ровном месте, почти падая. Последнее, что она успела увидеть, обернувшись через плечо- это лицо Чада. Огромного, тихого, добродушного Чада, который всегда был миротворцем, который никогда не повышал голос. Его лицо было искажено такой немой, чисто животной, первобытной яростью, что стало по-настоящему страшно. Он смотрел не на Рукию. Он смотрел прямо на Ичиго. Его огромные кулаки были сжаты так, что костяшки побелели, а мышцы на шее и плечах напряглись, как стальные тросы.       Исида почти силой, не обращая внимания на её спотыкающуюся походку, увёл её за угол ангара, в узкий, глухой проход между двумя зданиями. Как только они оказались вне поля зрения, вне того круга ада, что разворачивался на площадке перед ангаром, её ноги окончательно подкосились. Она сползла по холодной, шершавой бетонной стене на землю, на колени, потом на бок. И тогда рыдания, которые она так отчаянно сдерживала, вырвались наружу. Не тихие всхлипывания, а настоящие, глухие, раздирающие горло и грудь рыдания, полные такой физической боли, что, казалось, они вот-вот разорвут её изнутри. Она плакала, захлёбываясь, давясь собственными слезами и слюной, её тело билось в конвульсиях горя.       Исида не пытался её успокоить. Не говорил пустых, утешительных слов. Он просто опустился рядом с ней на корточки, а потом и сам сел на холодный бетон, осторожно, но твёрдо обнял её за дрожащие плечи и притянул к себе, позволяя ей рыдать в его безупречно выглаженную, пахнущую стиральным порошком рубашку. Он молчал. Его молчание в тот момент было красноречивее любых, даже самых проникновенных речей. В нём была и его собственная ярость, и горечь предательства, и полное, абсолютное, ошеломляющее недоумение. И безусловная, не требующая доказательств преданность ей. Той, которая плакала. А не тому, кем только что стал человек, которого они оба когда-то называли другом.       А из-за угла ангара, откуда они только что ушли, донёсся приглушённый, но отчётливый, тупой звук удара. Как будто кто-то со всей силы ударил боксёрскую грушу, набитую мокрым песком. Потом- низкий, хриплый, нечленораздельный поток брани, вырвавшийся из глотки Чада. И наступила тишина. Ещё более зловещая, чем предыдущий шум.       Потом- тяжёлые, грузные шаги. Чад, вытирая тыльной стороной ладони с разбитыми костяшками что-то с губ, вышел из-за угла ангара. Он шёл прямо к ним, его огромная фигура отбрасывала длинную тень в вечернем солнце. Его кулак был всё ещё сжат, на нём, если присмотреться, виднелись царапины. И все они, без единого слова, поняли- на лице Ичиго теперь красовалась не только его новая, холодная уверенность, но и след. След от кулака человека, которого он только что назвал ребёнком.       Чад подошёл, остановился перед ними, посмотрел на Орихиме, которая, всхлипывая, прижималась к Исиде. Его грозное, разъярённое лицо исказилось новой гримасой- на этот раз от острой, почти отеческой боли. -Всё,- хрипло, проговорил он, и его голос звучал надтреснуто, как будто он долго кричал- С ним всё кончено. Идём, Орихиме.       Исида молча кивнул, помогая Орихиме, которая была совершенно беспомощна, подняться на ноги. Она, всё ещё плача, почти не видя дороги, оперлась на них обоих- на твёрдое, непоколебимое плечо Исиды и на могучую, готовую защитить руку Чада. И они повели её прочь. Прочь от этого проклятого места, от ангара, где только что разбилось нечто гораздо большее, чем просто любовь двух людей. Разбилась вера в человека. Разбилась дружба, казавшаяся нерушимой. Разбилась целая вселенная, в которой они все когда-то жили. И на её месте осталась только чёрная, холодная пустота, затянутая ядовитым дымом отравленных слов и ледяного предательства.