Договор, ч.3

Через 2 недели.

      Фотовспышки били в лицо, оставляя на сетчатке разноцветные пятна- красные, зелёные, синие, они вспыхивали и гасли, как маленькие взрывы, прожигающие дыры в реальности. Ичиго стоял, прижимая к себе Рукию, и улыбался в объектив той самой улыбкой, которую отрепетировал за последние недели перед зеркалом в ванной, пока никто не видел. Улыбкой уверенного, успешного, немного самоуверенного человека. Улыбкой победителя. Улыбкой того, кому должны завидовать, а не жалеть.       Мышцы лица уже привыкли к этому выражению. Они растягивались в нужную сторону автоматически, без участия мозга, как у хорошо обученного актёра, который играет одну и ту же роль в сотый раз подряд. Глаза прищуривались ровно настолько, чтобы казаться дружелюбными, но не наивными. Губы изгибались в правильной дуге, обнажая ровные зубы. Всё идеально. Всё как надо.       Его рука лежала на талии Рукии- идеально, ровно, как того требовал фотограф. Ладонь ощущала тепло её тела через тонкую ткань дорогого костюма. Ткань была мягкой, приятной на ощупь, наверняка стоила бешеных денег. Рукия была тёплой, живой, красивой, желанной для многих. Но он не чувствовал ничего. Совсем. Ни тепла, ни холода, ни отвращения, ни влечения, ни даже простого физического отклика. Абсолютный ноль. Пустота. Просто кусок плоти, который надо держать в правильном месте, чтобы создать правильную картинку для правильных людей. Для отдела кадров. Для корпоративной газеты. Для неё. -Отлично!- щебетала девушка-фотограф, щёлкая затвором с профессиональной скоростью пулемётной очереди- Ещё один! Обнимитесь покрепче! Да, вот так! Рукия, положите руку ему на грудь! Да! И улыбнитесь! Шире! Вы такие красивые вместе!       Рукия прильнула к нему чуть плотнее, выполняя указания. Её ладонь легла ему на грудь, прямо над сердцем, длинные пальцы с идеальным маникюром чуть сжались, словно проверяя пульс. Сердце билось ровно, спокойно, как у человека в глубокой коме- ритмично, но безжизненно. Она подняла на него глаза, и в их лилово-фиолетовой глубине мелькнуло что-то- не тепло, конечно, не нежность, скорее удовлетворение. Довольство хорошо выполненной работой. Она получила то, что хотела. Она всегда получала то, что хотела. Он был её трофеем, её наградой, её доказательством самой себе и всему миру, что нет ничего невозможного для Кучики Рукии. Даже такой упрямый, несговорчивый, влюблённый в другую экземпляр в конечном счёте оказался у её ног.       Ичиго улыбнулся ей в ответ. А в голове, где-то глубоко, под слоями этой фальшивой, картонной реальности, под мышцами, которые послушно выполняли команды, под кожей, которая не чувствовала прикосновений, пульсировала мысль. Чёткая, как радиосигнал, пробивающийся сквозь помехи, сквозь треск статики, сквозь шум чужой жизни.       "Каждый сантиметр твоего тела станет километрами между нами".       Он смотрел в объектив фотоаппарата- в этот круглый, бездушный глаз, который ловил его фальшивую улыбку и превращал в пиксели, в картинку, в доказательство его предательства. Улыбался, обнимал чужую женщину, позировал для чужой жизни, а видел перед собой совсем другое лицо. Оно проступало сквозь реальность, как призрак, как галлюцинация, как наваждение.       Медные волосы. Пыльно-голубые глаза, полные доверия и нежности, когда она смотрела на него. Веснушки на носу. Голубые заколки-цветочки, которые она носила.       "Каждый сантиметр..."       Каждый сантиметр её тела. Каждая родинка на спине, которую он изучил. Каждая ямочка на пояснице, куда он любил утыкаться носом. Каждый изгиб, каждая линия, каждая веснушка- всё это теперь будет гореть в нём, как незаживающая рана, пока он стоит здесь, в этом проклятом свете софитов, обнимая ту, кого должен ненавидеть, но не может- потому что ненависть требует сил, а сил не осталось.       Он знал, что она почувствует, когда увидит эту фотографию. Знал, как сожмётся её сердце в тот момент, когда взгляд упадёт на экран, на глянцевую страницу корпоративной газеты, на пост в новостной ленте. Знал, как помутнеет в глазах, как перехватит горло, как захочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться, лишь бы не видеть этого. Знал, потому что сам чувствовал то же самое каждый день, каждую минуту, каждую секунду этой чудовищной жизни, на которую он добровольно обменял её безопасность.       Это была сделка. Честная сделка. Его жизнь- за её жизнь. Его счастье- за её безопасность. Его душа- за то, чтобы она просто дышала. И он заплатил бы эту цену снова. И снова. И ещё тысячу раз. Даже зная, как это будет больно. Даже зная, что эта боль никогда не закончится.       Он не мог допустить, чтобы она видела его в аэропорту. Чтобы случайно сталкивалась с ним в коридорах, в столовой, на лётном поле, в раздевалке. Чтобы каждый такой момент становился для неё новой пыткой, новым напоминанием о предательстве, новой кровоточащей раной, которую время не залечит, потому что рана будет открываться снова и снова при каждой встрече. Он должен был исчезнуть. Полностью. Без права на возвращение. Как стирают файл с жёсткого диска- без возможности восстановления. Чтобы она могла начать жить заново. Без него. Без боли. Без страха случайно увидеть его в толпе.       Поэтому через день после той сцены в ангаре, когда её друзья уводили её, рыдающую, раздавленную, уничтоженную, он пришёл в кабинет Бьякуи. Без стука. Без приглашения. Просто вошёл, как военный, который явился за приказом, и положил на стол подписанный договор. Он лежал перед Бьякуей ровной стопкой, каждая страница была аккуратно скреплена, каждая подпись стояла на своём месте. -Я сделал всё, как вы просили,- сказал он, глядя прямо в ледяные сиреневые глаза, которые теперь ненавидел больше всего на свете. Ненавидел так сильно, что эта ненависть жгла его изнутри, пожирала остатки души- Теперь вы повышаете меня и переводите в столицу. Как можно быстрее. Мне всё равно куда, в какой филиал, на какую должность- лишь бы подальше отсюда. Лишь бы её глаза не видели меня больше никогда.       Бьякуя медленно поднял на него взгляд. В его глазах мелькнуло что-то- не удивление, конечно, Бьякуя вообще ничему не удивлялся, скорее лёгкое удовлетворение, смешанное с чем-то, отдалённо напоминающим одобрение. Как у шахматиста, который увидел, что противник сделал именно тот ход, который был предсказан, и теперь партия идёт по намеченному плану. -Не ожидал от вас такой прыти, Куросаки,- произнёс он, откидываясь в своём огромном кожаном кресле, которое больше напоминало трон- Думал, будете дольше ломаться, может быть, даже пытаться найти лазейки. Но, видимо, перспектива карьерного роста оказалась сильнее всяких там сантиментов и прочей ерунды, которой вы, молодые, так дорожите.       Ичиго промолчал. Во рту было горько, как после яда. Пусть думает что хочет. Пусть считает его карьеристом, предателем, подлецом, продажной душой. Это даже лучше. Так правдоподобнее. Так никто никогда не узнает правды. Ни Бьякуя, ни Рукия, ни- самое главное- Орихиме. -Я рад, что вы сделали правильный выбор,- продолжал Бьякуя, беря в руки договор и пробегая по нему глазами со скучающим видом- Рукия о вас очень хорошо отзывается. Говорит, вы.. целеустремлённый. Настойчивый. Перспективный. Думаю, у вас большое будущее в нашей компании.       Он улыбнулся. Тонкой, довольной улыбкой человека, который привык получать всё, что захочет, и никогда не слышал слова "нет". Улыбкой хищника, который только что загнал очередную жертву в угол. -Я подготовлю документы. Через две недели вы будете в столице. Квартира, оклад, должность- всё будет соответствовать вашему новому статусу. А пока.. наслаждайтесь обществом моей сестры. Думаю, вы ещё оцените её по достоинству. Со временем. У вас будет много времени.       Ичиго развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Не попрощавшись, не кивнув, не посмотрев в глаза. Ему было всё равно, что там думает Бьякуя. Всё равно, что думает Рукия. Всё равно, что думает весь этот проклятый мир, который сговорился против него. Оставалось только одно: дожить эти две недели. Не сорваться. Не побежать к ней. Не разбить телефон о стену, когда руки сами тянулись набрать её номер. Не лечь на рельсы.       Две недели. Он считал каждую минуту. Каждую секунду. Каждый удар своего проклятого сердца, которое продолжало биться, хотя уже давно должно было остановиться.

***

После фотосессии.

      Он сидел в баре. Маленькое заведение на окраине столицы, куда его занесло случайно- просто шёл по ночным улицам, пинал камни, считал фонари, думал о ней, и вдруг увидел тусклую вывеску с неоновым силуэтом стакана. Зашёл, потому что ноги больше не держали. Потому что надо было куда-то деть это тело, эту оболочку, в которой больше не осталось ничего, кроме боли.       Внутри было тускло, прокурено, пахло дешёвым виски, несвежим ковром и чужим одиночеством. За стойкой скучал бармен с уставшим лицом человека, который видел слишком много пьяных слёз и слишком мало искренних улыбок. В углу надрывалось радио- какой-то старый, забытый хит, который когда-то, в другой жизни, они слушали вместе, сидя в его машине и глядя на закат.       Ичиго сидел на высоком стуле у стойки, сжимая в руке стакан с виски. Уже не первый. И не второй. И даже не пятый. Перед глазами всё плыло, предметы теряли чёткие очертания, превращаясь в размытые пятна, но мысли, проклятые мысли, никуда не девались. Они становились только чётче, только громче, только невыносимее с каждым глотком. Алкоголь не топил их- он вытаскивал их наружу, обнажал, делал ещё более острыми и болезненными.       За эти две недели он ни разу ей не написал. Ни разу не позвонил. Ни разу не подошёл к её дому, хотя ноги сами несли его туда каждый вечер, каждый грёбаный вечер, когда опускались сумерки. Он пересиливал себя, заставлял своё тело идти в другую сторону, в новую, чужую квартиру, где пахло свежим ремонтом, дешёвой мебелью и полным отсутствием её запаха. Там не пахло ею. Там вообще ничем не пахло. Стерильная, безжизненная пустота.       Он делал вид, что у него всё хорошо. Улыбался Рукии на официальных мероприятиях, где они должны были появляться вместе, чтобы корпоративные сплетники видели "идеальную пару". Кивал Бьякуе на совещаниях, где решалась судьба очередных маршрутов. Подписывал бумаги, которые ему подсовывали, даже не читая. Играл роль идеального, успешного, целеустремлённого капитана, который наконец-то получил то, чего заслуживал- повышение, столицу, блестящее будущее.       А по ночам лежал на незнакомой кровати, смотрел в чужой, белый, идеально ровный потолок и вспоминал. Всё. Каждую секунду. Каждое мгновение.       Её смех- звонкий, заливистый, заразительный, от которого у неё начинали блестеть глаза. Её голос- когда она напевала что-то под нос, готовя ужин на кухне. Её руки- тонкие, тёплые, гладящие его по голове, когда он лежал у неё на коленях после тяжёлого рейса. Её шёпот: "Всё будет хорошо, Ичиго. Я с тобой. Я всегда буду с тобой".       "Всё будет хорошо. Ха. Хорошая шутка. Очень смешная".       Он поднёс стакан к губам, сделал большой глоток. Виски обжёг горло, скатился в желудок горячей волной, но не заглушил боль. Ничто не могло её заглушить. Ни алкоголь, ни работа, ни новая жизнь, ни даже время- этот мифический лекарь, который почему-то не работал. Боль была с ним всегда- тихая, ноющая, постоянная, как старый, незаживающий зуб, который ноет перед дождём. Только дождь у него теперь был всегда. -Сука,- прошептал он в пустоту, глядя на своё отражение в тёмном, мутном зеркале за барной стойкой. Отражение смотрело на него пустыми, красными глазами, опухшим лицом, небритыми щеками- Снова твой голос...       Ему казалось, что он слышит её. Где-то рядом, за соседним столиком, в обрывках разговора незнакомых людей, в смехе женщины у окна, в звоне бокалов, в шорохе одежды. Он оборачивался каждый раз, каждый чёртов раз, дёргался, как собака, надеясь увидеть медные волны волос, пыльно-голубые глаза, россыпь веснушек на носу. И каждый раз видел чужие, незнакомые, безразличные лица. Она была везде. И нигде одновременно.       Он заказал ещё. Бармен молча налил, даже не поднимая глаз. Видал он таких- потерянных, одиноких, сжигающих себя алкоголем в надежде забыть, в надежде умереть, в надежде просто перестать чувствовать. Ничего нового. Просто очередной мужчина с разбитым сердцем. -Я бы хотел всё вернуть назад,- сказал Ичиго стакану, глядя, как янтарная жидкость колышется в такт его дрожащим рукам. Стакан молчал. Он всегда молчал- Всё. Каждую секунду. Каждое слово. Каждый взгляд. Я бы сделал всё иначе. Я бы.. нашёл другой выход. Я бы не дал этому случиться.       Он замолчал, потому что знал- это ложь. Другого выхода не было. Он перебирал варианты тысячи раз, миллионы раз, каждую ночь, лёжа под этим проклятым белым потолком. Не было. Только этот. Только через ад. -Но уже поздно,- продолжал он, и голос его звучал глухо, как из бочки- Да и изменить ничего не получится. Ничего. Просто ни-ху-я.       Он знал это. Знал с самого начала. С того самого момента, как Бьякуя положил перед ним тот проклятый договор. Дороги назад не было. Только вперёд- через ад, через ложь, через предательство, через смерть всего, что было ему дорого. Ради неё. Только ради неё. -Я бы хотел посмотреть в глаза..,- прошептал он, и голос его срывался, хрипел, почти пропадал- Просто посмотреть. В последний раз. Запомнить. Навсегда. Рассказать обо всём. Объяснить. Чтобы она поняла. Чтобы не ненавидела. Чтобы знала, что это не я. Что это не по моей воле. Чтобы...       Он замолчал. Чтобы что? Чтобы простила? Чтобы пожалела? Чтобы кинулась ему на шею и сказала: "Я всё понимаю, я подожду, я буду ждать тебя вечность"? Нет. Этого не будет. Не должно быть. Если она узнает правду, она будет в опасности. Бьякуя не простит предательства. Его люди везде. Они найдут её. Они сделают с ней то, что обещали. А он не простит себе этого никогда. Он лучше сдохнет, чем допустит, чтобы с ней что-то случилось.       Лучше пусть ненавидит. Пусть презирает. Пусть вычеркнет его из своей жизни навсегда, вырвет из сердца, как занозу, и выбросит. Пусть проклинает его имя каждую ночь. Главное, чтобы была жива. Главное, чтобы дышала, смеялась, плакала, злилась, радовалась, носила эти дурацкие голубые заколки в волосах и не знала, какой ценой ей досталась эта жизнь. Какой ценой ему досталось её спокойствие. -Я напьюсь,- объявил он пустому бару, своему отражению, бармену, который его игнорировал- Я сильно напьюсь. Прямо сейчас. До беспамятства. До того состояния, когда перестаёшь чувствовать.       Он заказал ещё. И ещё. Виски лился в стакан, а потом в горло, горячей волной, обжигающей, но ничего не менялось. Она всё так же стояла перед глазами. Её улыбка, которая теперь будет сниться ему в кошмарах. Её взгляд, полный любви, который он предал. Её голос, который он слышал в каждом шорохе, в каждом звуке, в каждой ноте проклятого радио, игравшего какую-то душещипательную муть.       Рука сама потянулась к телефону, лежащему на стойке. Медленно пальцы сомкнулись на холодном металле корпуса. Экран засветился от прикосновения, высветив заставку- их старую фотографию, которую он так и не удалил. Не смог. Не хватило духу. Они на пляже, мокрые, счастливые, смеющиеся до слёз. Он обнимает её сзади, она запрокинула голову ему на плечо, щурится от солнца. Солнце, море, любовь. Всё, что было. Всё, чего больше нет. -Я так хочу позвонить тебе,- прошептал он, глядя на фотографию, на её лицо, такое живое, такое родное- Так хочу услышать твой голос. Просто голос. Просто узнать, как ты. Просто убедиться, что ты дышишь. Что ты есть.       Он провёл пальцем по экрану, по её лицу. Бесполезно. Стекло. Холодное, гладкое, мёртвое. -Но..,- он убрал телефон в карман. Резко, рывком, будто боялся, что не выдержит, что наберёт номер, что разрушит всё, ради чего он это затеял- Пожалуй, воздержусь.       Он заказал ещё. Бармен уже не прятал взгляда- смотрел с лёгкой тревогой, прикидывая, не вырубится ли этот посетитель прямо здесь, у стойки, не придётся ли вызывать скорую. Ичиго было плевать. Пусть смотрит. Пусть думает что хочет. Пусть вызывает кого хочет. Ему уже всё равно. -Я ненавижу твоих бывших,- сказал он вдруг, ни к кому не обращаясь, глядя в свой стакан, в эту янтарную бездну- Ненавижу каждого, кто был до меня. Каждого ублюдка, который видел тебя раньше, кто смешил тебя раньше, кто целовал тебя раньше. Каждого, кто имел право прикасаться к тебе, когда я ещё даже не знал о твоём существовании.       Он усмехнулся. Горько, криво, с привкусом желчи. -Это глупо, да? Ревновать к прошлому, которого уже не изменить. К людям, которых, может быть, уже и в живых нет. Но я ненавижу.       Он сделал глоток, поморщился. -И ненавижу настоящих. Если они есть. Если ты уже с кем-то. Если какой-то мудак смеет прикасаться к тебе, смотреть на тебя, быть с тобой, целовать твои губы, обнимать твои плечи. Я ненавижу его, хотя даже не знаю, есть ли он. Надеюсь, что нет. Надеюсь, что ты одна. Что ты ждёшь. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы иногда. Хотя бы во сне.       Он замолчал, чувствуя, как к горлу подступает знакомый ком. Тот самый, железобетонный, который не давал дышать последние две недели, который душил по ночам, который делал каждый вдох пыткой. -И я всё ещё люблю тебя!- вырвалось у него громче, чем он планировал. Громко, на весь бар. Несколько человек за соседними столиками обернулись, уставились на него с любопытством и осуждением. Ему было плевать. Абсолютно- Слышишь? Всё ещё! Ну где ты там? Как ты там?       Он говорил в пустоту, в темноту, в своё мутное отражение. Говорил ей, которая была за сотни километров отсюда и, наверное, спала сейчас. Или не спала. Или плакала в подушку. Или ненавидела его. Или уже забыла. Или нашла другого- того, кто будет лучше, честнее, достойнее. -Напиши хоть слово,- прошептал он, и в этом шёпоте было столько отчаяния и боли, что даже бармен отвёл глаза- Просто слово. "Привет". "Как дела?". "Я жива". "Иди нахуй". Что угодно. Я не отвечу, я не могу ответить, я не имею права, но я буду знать, что ты есть. Что ты дышишь. Что с тобой всё в порядке.       Он сделал большой глоток, обжигаясь, кашляя, проливая виски на рубашку. Плевать. -С кем ты там?- спросил он, и голос его звучал почти детски, беспомощно- Кто с тобой? Сиди почаще дома. Пожалуйста. Просто сиди дома, будь в безопасности. Не выходи никуда поздно. Не открывай дверь незнакомцам. Не знакомься с чужими в интернете. Не доверяй никому, слышишь? Никому. Особенно тем, кто улыбается слишком широко и обещает слишком много. Я знаю, я сам был таким. Я сам тебе обещал.       Он усмехнулся своей горькой шутке. Смешно. Очень смешно. Только почему-то плакать хочется, а не смеяться. Глаза щипало, но слёз не было. Высохли. Кончились. Осталась только сухая, выжженная пустыня внутри. -У тебя там давно уже своя жизнь,- продолжал он, глядя в одну точку на стене- Без меня. Новая жизнь. Чистая. Светлая. Без этого дерьма, в которое я тебя втянул. Без боли, без предательства, без лжи. Без меня.       Пауза. Долгая, тягучая, как патока. Бармен вздохнул и отошёл в другой конец стойки, давая ему пространство для саморазрушения. -У тебя там, наверное, новый парень,- сказал он, и голос его предательски дрогнул, выдавая всю глубину отчаяния- Красивый. Успешный. Богатый. Который не сбежит, не предаст, не разобьёт сердце. Который будет с тобой честен до конца. Который заслуживает тебя. Не то что я.       Он сжал стакан так, что пальцы побелели, костяшки хрустнули. Стекло жалобно скрипнуло под напором. -С кем ты тусуешься на выходных?- спросил он, и в этом вопросе была такая беспомощная, детская, ревность, что стало стыдно перед самим собой- Ходишь в кино? В кафе? Гуляешь по парку? Смеёшься? Радуешься? Живёшь? Надеюсь, что да. Надеюсь, что ты счастлива. Даже если не со мной. Даже если с ним. Даже если я умираю от ревности каждый раз, когда представляю это. Даже если это убьёт меня. Пусть. Лишь бы ты была счастлива.       Он отставил стакан. Пить больше не хотелось. Хотелось только одного- лечь и не просыпаться. Провалиться в чёрную, тёплую пустоту, где нет ни боли, ни воспоминаний, ни её лица. Но нельзя. Надо жить. Ради неё. Чтобы она была в безопасности. Чтобы её никто не трогал. Чтобы Бьякуя, этот демон в человеческом обличье, держал своё слово. -Я вот вторую неделю один по району гуляю,- сказал он тихо, почти неслышно, самому себе- Один. Понимаешь? Совершенно один. Без тебя. Без друзей. Без Исиды, без Чада, без всех, кого я когда-то считал близкими. Без всего. Просто хожу по чужим улицам, смотрю на чужие лица, дышу чужим воздухом, сплю в чужой постели. И нигде, ни в одной точке этого грёбаного города, нет тебя.       Он замолчал. Долго сидел неподвижно, глядя в пустоту перед собой, не видя ничего. Бармен уже перестал на него смотреть- занялся другими посетителями, протирал стаканы, делал вид, что ничего не происходит. Хороший бармен. Тактичный. -Я люблю тебя, солнце,- прошептал Ичиго в темноту, в тишину, в никуда- Прости меня. За всё. За то, что сделал. За то, что не сказал. За то, что не могу сказать сейчас. За то, что никогда не скажу. Просто будь счастлива. Пожалуйста. Это единственное, о чём я прошу.       Он встал, пошатываясь, цепляясь за стойку, за стул, за воздух. Ноги были ватными, не слушались, мир вращался вокруг с бешеной скоростью. Он бросил на стойку намного больше купюр, чем нужно, и, не оборачиваясь, побрёл к выходу, толкнул дверь и вышел в ночь.       Холодный, резкий воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие, немного отрезвил. Он стоял посреди пустой, тёмной улицы, смотрел на редкие, дрожащие огни чужого города, на равнодушные звёзды в вышине, и думал о том, что где-то там, за сотни километров отсюда, есть маленькая, тёплая квартира, где на диване всё ещё лежит плед, который он аккуратно сложил перед уходом. Последнее, что он сделал в той жизни. И в этой квартире живёт она. Одна. Без него. -Надеюсь, тебе там хорошо,- сказал он ветру, который трепал его волосы, забирался под расстёгнутую куртку- Надеюсь, ты справишься. Ты сильная. Ты справишься без меня. Ты всё сможешь.       Он сунул руки глубоко в карманы и побрёл в сторону своей новой, пустой, холодной квартиры, которая никогда не станет домом. Ноги не слушались, он спотыкался на ровном месте, перед глазами всё плыло и двоилось, но одна мысль оставалась чёткой, как никогда.       "Каждый сантиметр твоего тела стал километрами между нами. Каждая родинка, каждая веснушка- теперь это расстояние, которое я никогда не преодолею. И эти километры я буду носить в себе всю оставшуюся жизнь. Как наказание. Как напоминание. Как единственное, что у меня осталось. Даже если никогда больше тебя не увижу. Даже если ты возненавидишь меня навеки. Даже если я умру завтра- эти километры останутся со мной. Потому что ты- это единственное, что было настоящим в моей жизни".