Договор, ч.2

Через день.

      Ичиго лежал с закрытыми глазами ещё несколько минут, притворяясь спящим. Его тело было расслаблено, поза- естественной, как у человека, погружённого в глубокий, безмятежный сон. Но внутри всё было сжато в тугой, болезненный узел.       Он слышал каждый её шаг с болезненной, преувеличенной остротой: скрип половицы возле кухонной тумбочки, которую они так и не починили, шум воды, когда она умывалась, лёгкий, отчётливый стук каблуков её служебных туфель по паркету в прихожей- два шага к вешалке, три к зеркалу. Он слышал, как щёлкнула застёжка на её сумке, как заскрипела дверца шкафа. И наконец- самый главный звук. Чёткий, негромкий, но безжалостно финальный щелчок захлопывающейся входной двери. Звук, отрезающий его от неё. От нормальности. От прошлого.       Он ждал. Затаив дыхание, слушал тишину квартиры, в которой теперь не было её присутствия. Потом- далёкий, приглушённый стон лифта, увозящего её вниз, в обычный мир, где не было Бьякуи и его чудовищных предложений. И только тогда, когда звук окончательно растворился в утренней тишине дома, он позволил себе открыть глаза.       Сначала просто приоткрыл веки, впуская в сознание полоску яркого солнечного света, разрезавшую полумрак спальни. Потом открыл полностью. И вздохнул. Не ровно и спокойно, как делал это каждое утро последних трёх лет, а глубоко, с надрывом, всем объёмом лёгких, как будто всё это время, пока она была рядом, он вообще не дышал, а лишь симулировал дыхание. Воздух, врывавшийся в грудь, был холодным и колючим, словно состоял из мелких осколков стекла.       Тишина в квартире, обычно такая уютная, желанная, наполненная смыслом- тишина их общего дома, где даже молчание было общим- теперь давила на уши. Она была активной, почти осязаемой субстанцией. Громкой. Пугающей. Она звенела в ушах навязчивым, высоким писком, подменяя собой привычный фон их жизни. Воздух в комнате казался спёртым, густым, как сироп. Им невозможно было надышаться, он не насыщал лёгкие, а лишь заполнял их тяжестью.       Он сбросил одеяло- то самое, лёгкое, летнее, которое они купили вместе в прошлом году на распродаже- и встал с кровати. Босые ноги ступили на прохладный, лакированный паркет. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в плотных шторах, лежали на полу яркими, пыльными дорожками.       Комната, залитая этим утренним, мирным светом, его собственная комната, комната, где он засыпал и просыпался рядом с любимой женщиной, вдруг показалась ему абсолютно чужой. Тесной. Душной. Напоминающей камеру с мягкими стенами. Его взгляд скользнул по стенам, усыпанным их общими фотографиями в простых деревянных рамках.       Вот они на пляже, загорелые и мокрые, смеются. Вот в горах, в дурацких вязаных шапках. Вот на каком-то корпоративе, он в костюме, она в платье, оба слегка смущённые. Улыбки на этих снимках- его широкие и немного глупые, её лучезарные и открытые- казались теперь не воспоминаниями о счастье, а какой-то дикой, злой, нелепой насмешкой. Картинками из жизни другого человека, который имел право на это счастье. У того человека был выбор. У него, Ичиго, сидящего на краю кровати в тишине утра, выбора не осталось.       Он не мог дольше оставаться внутри этих стен, которые внезапно стали давить со всех сторон. Набросив на голое тело старый, растянутый, почти бесформенный чёрный худи и потрёпанные спортивные штаны, он босиком прошёл через гостиную к стеклянной балконной двери. Щёлкнул замком, толкнул её. Холодный, свежий, предрассветный воздух ворвался в квартиру, заставив его вздрогнуть.       Балкон был небольшим, бетонным, заставленным ящиками с увядшей за зиму геранью, которые Орихиме так и не успела убрать. Он вышел и прислонился спиной к холодному стеклу двери. Утро действительно было прохладным, почти морозным для этого времени года.       Воздух пах влагой, мокрым асфальтом после ночного дождя и далёким, едва уловимым, но всегда присутствующим запахом моря- солёным, свежим, бесконечным. Где-то внизу, в глубине двора, лаяла собака, настойчиво и одиноко. Слышались обрывки чужих, незнакомых разговоров- кто-то выгуливал собаку, кто-то спорил о чём-то, смеялся. Город просыпался. Жизнь, огромная, неостановимая, шла своим чередом, своим установленным, предсказуемым курсом.       А его жизнь только что разломилась надвое с оглушительным, но беззвучным треском. Как фюзеляж самолёта, попавшего в зону сверхсильной турбулентности, который вот-вот не выдержит нагрузки.       Он сделал несколько шагов вперёд, к холодному металлическому ограждению балкона, и упёрся в него ладонями. Металл был ледяным, влажным от утренней росы, и этот холод мгновенно проник сквозь кожу, пробежал по предплечьям. Он сжал перила, почувствовав, как тонкие прутья впиваются в плоть. Как лёгкая, мелкая дрожь, которую он так тщательно подавлял всё это время в её присутствии, сжимал в кулак, загонял вглубь, наконец вырывалась наружу. Она бежала волнами по его рукам, сводила челюсти, заставляла зубы слегка постукивать друг о друга. В груди стоял тяжёлый, ледяной, недвижимый ком, будто кто-то влил туда расплавленный свинец, который мгновенно застыл, намертво сковав диафрагму.       Он смотрел вдаль, поверх крыш соседних домов, на розовеющую полоску зари над линией горизонта, за которой угадывалось море. Но видел не красоту утра, не пробуждающийся город. Его взгляд был обращён внутрь. Перед его мысленным взором, сменяя друг друга с бешеной, мучительной скоростью, как в дьявольском калейдоскопе, стояли два образа. Яркие, чёткие, болезненные.       Орихиме. Её лицо, склонившееся над ним всего несколько минут назад. Её глаза, пыльно-голубые, немного сонные, но такие тёплые, такие полные абсолютного, безоговорочного доверия, когда она мягко коснулась губами его лба. Доверие. В этом была вся она. Она доверяла миру. И ему. Беспрекословно. Как ребёнок. Она верила, что он её защитит. Что он всегда будет рядом. Что их любовь- это незыблемая скала, о которую разобьются любые волны.       И второй образ. Бьякуя. Его бесстрастное, выточенное из льда лицо. Его узкие, бледно-сиреневые глаза, в которых не было ничего человеческого- только холодный, всевычисляющий интеллект и безграничная, спокойная жестокость. И его голос. Низкий, бархатистый, абсолютно спокойный, перечисляющий варианты. Не угрозы. Варианты. "Падение тяжелого оборудования... Отказ тормозов... Ошибка в маркировке кислородного баллона..." Каждое слово было отточенным лезвием, входящим прямо в сердце. Лезвием, направленным не в него, а в неё. В её жизнь. В её хрупкое, беззащитное существование. -Выбор жестокий,- прошептал он себе под нос, и его собственный голос показался ему хриплым, чужим, доносящимся из какой-то глубокой ямы- Да и выбора, по сути, нет. Совсем нет. Никакого.       Он сжал перила так, что суставы пальцев побелели, выпирая под кожей, словно костяшки игральных костей. Боль была острой, ясной, почти приятной на фоне внутреннего онемения. Мысль, которую он гнал от себя, с которой боролся всю ночь, лёжа без сна и глядя в потолок, пока она безмятежно посапывала, прижавшись к его боку, теперь вырвалась на свободу. Вырвалась и оформилась не просто в идею, а в чёткие, неотвратимые, железные слова. Приговор.       "Мне придётся это сделать. Придётся подписать его чёртов договор. Ради неё. Чтобы она жила. Чтобы она дышала этим самым утренним воздухом, смеялась своим звонким, заразительным смехом, носила эти дурацкие голубые заколки-цветочки, которые так идут к её волосам... Чтобы она просто была. Просыпалась, шла на работу, болтала с подругами, злилась на дождь, радовалась солнцу. Чтобы её глаза продолжали светиться. Чтобы её сердце билось. Даже если оно будет биться от ненависти ко мне. Даже если этот свет в глазах погаснет, сменившись болью и разочарованием. Это будет живая боль. А не холодная, вечная тишина".       Сознание, его пилотское, натренированное на поиск выходов из самых безнадёжных ситуаций, отчаянно сопротивлялось, метаясь, как птица в клетке, ища лазейки. Любые.       Пойти в полицию? С какими доказательствами? Своими словами? "Господин следователь, генеральный директор авиакомпании "Сокол" угрожает убить мою девушку, если я не начну встречаться с его сестрой". Это звучало как бред сумасшедшего или сценарий дешёвого сериала. Его слово против слова Бьякуи Кучики, владельца половины недвижимости в городе, спонсора местных спортивных команд, любимца властей и прессы. Даже если его выслушают, это стало бы мгновенным смертным приговором для них обоих. Бьякуя не стал бы ждать. Он бы исполнил свою угрозу быстро, чисто, не оставив следов. А потом с грустью сообщил бы о трагическом несчастном случае с одной из сотрудниц компании.       Уволиться и бежать? Куда-нибудь подальше, сменить имена, исчезнуть? Но Бьякуя сказал ясно: он контролирует реальность. Его влияние, его деньги, его связи простирались далеко за пределы этого города. Его "щупальца", как он сам выразился, были длинны. А главное- он знал Орихиме в лицо. Он знал её расписание, её маршруты. Он был хозяином того самого мира, в котором они существовали. Невозможно спрятаться, когда угроза не имеет конкретной формы и имени, а растворена в самом воздухе, в системе, в каждом рабочем процессе аэропорта. Она была винтиком в его механизме. И он мог этот винтик сломать в любой момент, назвав это "технической неисправностью".       Остаться и бороться? Противостоять ему? Но с чем? С его абсолютной, беспринципной властью? С его леденящей душу безжалостностью? Ичиго был пилотом. Его стихия- небо. Его оружие- знания, хладнокровие, умение читать приборы, чувствовать машину, принимать решения за доли секунды. Он умел бороться со стихией, с отказавшей техникой, с экстремальными ситуациями в полёте. Но эта жестокая, грязная игра на земле... Он был в ней ребёнком. Дикарём с копьём против снайпера с оптическим прицелом. У него не было ни единого шанса. Ни одного.       И тогда, после этого мучительного, бесплодного круговорота мыслей, оставался только один путь. Тот самый, что предложил Бьякуя. Год. Год отчаянной, изнурительной лжи. Год каждодневного предательства самого себя и того, что было для него свято. Год жизни рядом с другой женщиной, с Рукией, притворяясь, что он счастлив, что это- его выбор, его будущее. Он должен был стать другим человеком. Холодным. Расчётливым. Карьеристом. Предателем.       И самое страшное- он должен был разбить её сердце. Своими собственными руками. Своими словами, своими поступками, своим поведением. Он должен был сделать так, чтобы она его возненавидела. Чтобы она сама, с болью и отвращением, ушла от него. Чтобы она даже не взглянула в его сторону после этого, чтобы мысль о нём вызывала лишь горечь и презрение. Только так, только полностью уничтожив их связь в её глазах, он мог сделать её безопасной. Только так Бьякуя сочтёт угрозу своей сестре окончательно устранённой. Мёртвая любовь была бы для того гарантией. Мёртвая и растоптанная.       Грусть, тягучая, густая, чёрная, как отработанное машинное масло, как мазут на воде в порту, поднялась из самого нутра, из тёмных глубин, которые он даже не подозревал в себе. Она заполнила всё внутри, подступила к горлу, сдавила его тугой петлёй. Он закрыл глаза, ожидая, что хлынут слёзы. Но их не было. Глаза были сухими, горящими. Внутри не было места для слёз. Была только огромная пустота. И холодная, как металл перил, железная, непоколебимая решимость. Принятие.       Он должен был стать актёром. Лучшим в своей жизни. Великим. Его сценой будет не театральные подмостки, а вся их оставшаяся совместная жизнь. Каждый день. Каждый час. Каждая минута. Его зрителем будет единственный человек- Орихиме. Человек, ради спасения которого стоило играть эту самую жуткую, самую отвратительную пьесу на свете.       И его самой страшной, самой сложной задачей будет не просто обмануть её. А заставить её поверить. Поверить всем сердцем, всей душой, что его любовь к ней была фальшивкой. Миражом. Ошибкой. Что всё, что было между ними- ложь. И что его новая жизнь, с Рукией- это правда, которую он наконец-то обрёл.       Он простоял на балконе ещё долго, не двигаясь, пока солнце не поднялось выше, не перестало быть розовой полоской, а стало ярким, жёлтым диском, которое начало припекать тело сквозь тонкую ткань худи. Потом он разжал закоченевшие, онемевшие пальцы, увидел на ладонях красные, вдавленные полосы от перил. Развернулся и, шатаясь, как после долгой болезни, прошёл обратно в квартиру.       Он направился не на кухню, не в гостиную. Прямо в спальню. К их кровати. Он сел на самый край, на то место, где обычно спала она. Взял в руки её подушку- не свою, а её, с наволочкой в мелкий цветочек. Поднёс к лицу. От неё исходил лёгкий, едва уловимый, но такой знакомый, такой родной запах. Смесь её шампуня с нотками кокоса и какого-то цветочного кондиционера.       Он прижал подушку к лицу, закрыл глаза и просто сидел так. Не двигаясь. Не думая. Просто существовал в этом последнем островке её присутствия. Прощаясь. Со всем, что было. С их смехом на кухне. С их спорами из-за пульта. С их молчаливым пониманием в кабине самолёта. С их планами на будущее- на дом у моря, на детей, на совместную старость. Со всем, что могло бы быть. Со всей той прекрасной, светлой, честной жизнью, которая только что была украдена у них в кабинете человека, для которого они были всего лишь фигурами на шахматной доске.       Он не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Время потеряло смысл. Потом он медленно встал. Аккуратно, бережно, как самое ценное сокровище, положил подушку на её место, поправил её, расправил смятую простыню. Привёл в порядок то, что уже никогда не будет по-настоящему их общим.       Он вышел из спальни, прошёл в ванную. Включил холодную воду, набрал полные ладони и с силой плеснул себе в лицо. Холод обжёг кожу, заставил вздрогнуть. Он сделал это ещё раз, и ещё. Потом поднял голову и посмотрел в зеркало.       Перед ним стоял незнакомец. Мокрые, тёмные от воды рыжие волосы падали на лоб. Лицо было бледным, под глазами- тёмные круги, которых не было вчера. Но самое главное- глаза. Карие глаза, в которых всегда плескалась жизнь, энергия, упрямство, нежность- теперь были пусты. Как гладкая, тёмная, непроницаемая поверхность лесного озера в безветренный день. Ни искорки. Ни отсвета. Ни тепла. Только абсолютно плоская, ледяная гладь.       Маска была готова. Отлита, отполирована, надета. Под ней оставался настоящий Ичиго- разбитый, отчаявшийся, обречённый. Но его больше никто не должен был увидеть. Особенно она. -Начинается,- тихо, беззвучно, одними губами сказал он тому парню в зеркале.       Тот парень, с оранжевыми волосами и веснушками, не ответил. Он просто смотрел. Смотрел пустыми, мёртвыми глазами, в которых не было будущего.

***

Через месяц.

      Кабинет Ичиго словно вымер. Солнечный свет, сменившийся вечерними сумерками, больше не заглядывал в окно. Включённая лампа отбрасывала резкие тени от моделей самолётов на стеллаже, превращая их в искажённых, хищных птиц. Воздух был густым от невысказанных слов и напряжения.       Ичиго сидел за своим столом, не включая компьютер. Перед ним лежала папка с обычными отчётами, но он даже не пытался делать вид, что работает. Его пальцы барабанили по столешнице нервной, беспорядочной дробью. Взгляд был прикован к одной точке на стене, но видел он не её, а внутреннюю проекцию своего краха.       Его размышления прервал лёгкий, но отчётливый стук в стеклянную дверь. Не тот условный код, что была у Орихиме, а сухой, деловой, три чётких удара. Он даже не обернулся, зная, кто это. Просто выдохнул, в последний раз пытаясь собрать в кулак остатки ярости и сопротивления, которые ещё тлели где-то глубоко внутри.       Дверь открылась без приглашения. Вошла Рукия Кучики. Она вошла не как гость, а как хозяйка, осматривающая новые владения. Её фигура в строгом, но безумно дорогом тёмно-синем костюме, под которым угадывалась белоснежная блузка, была воплощением холодной, отстранённой элегантности. Чёрные волосы, уложенные в идеальное каре, ни единым волоском не выбивались из-под невидимой дисциплины.       Лилово-фиолетовые глаза, чуть темнее, чем у её брата, но такие же бездонные и безжалостные, медленно обвели кабинет, скользнули по стеллажам, по фотографиям на столе, и наконец остановились на Ичиго. В её взгляде не было ни любопытства, ни симпатии. Был лишь холодный, оценивающий интерес, как у коллекционера, рассматривающего новое, строптивое приобретение. -Куросаки,- произнесла она. Её голос был ровным, мелодичным, но лишённым тепла, как звон хрусталя- Время есть?       Ичиго медленно повернул к ней голову. Он не встал. Этот маленький акт неповиновения был одним из немногих, что ему оставались. -А если бы не было?- спросил он, и в его голосе прозвучала усталая, но злая издевка- Вы бы ушли?       Рукия тонко, едва заметно улыбнулась. Улыбка не коснулась её глаз. -Нет. Но мне было бы приятнее, если бы у вас оно нашлось. Садитесь удобнее. Или нет, вы уже сидите. Я тогда присяду.       Она выбрала диван для посетителей напротив него и опустилась в него с той же безупречной грацией, положив кожаный портфель цвета чёрной стали себе на колени. Скрестила ноги. Всё её существо излучало полный, абсолютный контроль. -Полагаю, брат уже обрисовал вам общую картину,- начала она без преамбул, открывая портфель и доставая оттуда тот самый договор, но уже в идеально гладкой, новой копии- Но детали всегда важны. Особенно в таком.. деликатном деле.       Она положила бумаги на край его стола, аккуратно подтолкнув их к нему кончиком длинного ногтя с аккуратным маникюром. -Я не буду притворяться, что это для меня тяжёлая необходимость или неприятная обязанность. Вы мне нравитесь, Куросаки. Давно. Вы- яркий, талантливый, амбициозный. Вы не вписываетесь в серую массу. Вы- вызов. А я люблю вызовы. И я привыкла получать то, что хочу.       Ичиго смотрел на бумаги, словно на ядовитую змею. -Что вы хотите? Фактическую собственность на меня на год? Игру в счастливую пару для прессы? -Фактическую- да,- холодно подтвердила Рукия- Но не только. Мне не нужна кукла или наёмный актёр, которого будут дёргать за ниточки. Это слишком примитивно и чревато скандалом. Мне нужна.. убедительность. И для внешнего мира, и для меня лично. Я хочу, чтобы эти отношения выглядели настоящими. Чтобы вы играли свою роль не как загнанный в угол зверь, а как человек, который сделал осознанный, взрослый выбор. Выбор в пользу перспектив, стабильности.. и меня.       Он засмеялся. Коротко, горько. -Вы хотите, чтобы я притворялся, что влюблён в вас? Это даже Бьякуе в голову не пришло. -Брат мыслит категориями контроля и угроз,- парировала Рукия, её голос не дрогнул- Это эффективно, но.. грубо. Я предпочитаю более изящные методы. Вам не нужно притворяться влюблённым. Достаточно демонстрировать уважение, интерес, привязанность. Ведите себя как мужчина, который выбрал себе достойную партнёршу. Которая разделяет его амбиции, может быть ему опорой, а не обузой.       Слово "обуза" повисло в воздухе, отягощённое презрением. Ичиго почувствовал, как по спине пробежали мурашки ярости. -Орихиме- не обуза,- прошипел он, с трудом сдерживаясь, чтобы не схватить со стола тяжёлую модель "Боинга" и не швырнуть её в это бесстрастное, прекрасное лицо. -Для вашего будущего- да,- Рукия даже не моргнула- Она милая девочка, которая умеет подавать кофе и улыбаться пассажирам. Но что она может дать вам, кроме домашнего уюта и сентиментальных переживаний? Связи? Капитал? Влияние? Она даже не может понять той ответственности, что лежит на вас. Она живёт в своём маленьком, простом мирке. Вы же рождены для большего. И я могу дать вам это большее. На законных основаниях.       Она говорила так, будто обсуждала слияние двух компаний. Без эмоций. Только факты, выгоды, логика. -Так, давайте обсудим детали вашей новой жизни,- продолжила она, склонившись чуть вперёд. Её фиолетовые глаза сверкнули в свете лампы- Во-первых, публичность. Мы начнём появляться вместе на корпоративных мероприятиях. Сначала как коллеги, между которыми возникла симпатия. Потом- как пара. К шестому месяцу должна быть объявлена официальная помолвка. Брат позаботится об информационном сопровождении. Вам нужно будет дать пару интервью для внутреннего журнала компании. Я подготовлю для вас тезисы.       Ичиго слушал, и внутри него росло чудовищное, гнетущее чувство бессилия. Она говорила о его жизни, как о проекте, который нужно правильно реализовать. -Во-вторых, Орихиме Иноуэ,- имя прозвучало из её уст как что-то незначительное, требующее утилизации- Это, пожалуй, самый деликатный момент. Разрыв должен выглядеть естественно. Не из-за меня. Это сделало бы меня в глазах некоторых.. мусорщицей, подбиравшей чужое. Нет. Разрыв должен произойти из-за вас. Из-за вашего охлаждения, вашей усталости от отношений, вашего желания двигаться дальше, в то время как она.. осталась на месте. Вы должны быть тем, кто инициирует расставание. И сделает это так, чтобы у неё не осталось надежд. Жёстко. Окончательно.       Каждое её слово было ударом молота по наковальне, где лежало его сердце. -Как?- выдавил он, и голос его сорвался. -Есть множество способов,- Рукия пожала одним плечом- Вы станете отдаляться. Будете заняты "работой". Перестанете отвечать на сообщения так быстро, как раньше. Отмените совместные планы. А потом.. скажете ей правду. Точнее, ту правду, которую она должна услышать. Что вы устали. Что всё, что было между вами- это милая, но детская влюблённость, не более. Что вы встретили женщину, которая соответствует вашему уровню, вашим амбициям. Меня. И что вы не хотите, чтобы она вам мешала.       Она сделала паузу, давая ему впитать эту чудовищность. -Вы должны сделать это лично. Глаза в глаза. И вы должны быть холодны. Без сожалений. Любая ваша слабость, любая жалость- будет воспринята ею как надежда. А надежда- это то, что может заставить её бороться. Цепляться. Создавать ненужные сцены. Нам это не нужно.       Ичиго откинулся в кресле, его спина уткнулась в жёсткую спинку. Этот жест был не расслаблением, а крахом. Последним отступлением перед неотвратимым. В его глазах, пустых и тёмных, вспыхнула не тревога, а что-то другое. Глухая, беспомощная злость. Злость на эту женщину, на её брата, на весь этот безумный мир, но больше всего- на самого себя, за свою слабость, за своё бессилие. -Вы совершенно бесчеловечны,- прошипел он.       Рукия улыбнулась. Это была улыбка хищницы, которая видит страх жертвы и наслаждается им. -Я реалистка, Куросаки. Эмоции- это роскошь, которую не все могут себе позволить. Они мешают видеть цель. А моя цель- вы. И я её достигну. -А что насчёт моих друзей?- спросил Ичиго, меняя тему, пытаясь найти хоть какую-то щель в этой броне- Исида? Чад? Они всё поймут. Они не поверят в эту внезапную перемену.       Рукия вздохнула, как уставший учитель, объясняющий очевидное непонятливому ученику. -А зачем вам их вера? Они- не часть этого уравнения. Более того, они- потенциальная угроза. Особенно Исида. Он слишком умён и слишком предан вам. Он начнёт копать. Задавать вопросы. Это недопустимо. ‐То есть? -То есть вы перестанете с ними общаться. Постепенно, конечно. Вы слишком заняты новой работой, новыми проектами.. и мной. У вас не будет на них времени. А потом, когда они начнут задавать неудобные вопросы, вы дадите им понять, что ваши пути разошлись. Что они остались в том прошлом, от которого вы ушли. В прошлом с мисс Иноуэ.       Она говорила это так спокойно, как будто предлагала выпить чаю. Лишить его последней опоры. Последних людей, которые могли бы поддержать. -Вы хотите изолировать меня полностью,- констатировал он, и в его голосе уже не было ярости. Было лишь леденящее понимание- Чтобы некому было подобрать осколки. -Чтобы некому было помешать,- поправила его Рукия- Ваша лояльность теперь принадлежит семье Кучики. И мне. Всё остальное- балласт, от которого нужно избавиться для успешного взлёта. Это в ваших же интересах.       Она замолчала, изучая его лицо. Видела пустоту в глазах, напряжение в скулах, бессильно сжатые кулаки на коленях. Её это удовлетворило. -Брат уже подготовил ваш новый график,- сказала она, возвращаясь к деловому тону- Вас ждёт серия совместных с ним и со мной вылетов на презентации для инвесторов. Таких же, как в Нефритовый пролив. Вы будете живым доказательством успешности и современности "Сокола". Ваша карьера взлетит стремительно. Это будет вашей компенсацией. И, поверьте, это не пустые слова. Мы щедро платим за лояльность.       Ичиго ничего не ответил. Он смотрел куда-то мимо неё, на стену, где висела фотография их с Орихиме экипажной команды. Он, Орихиме, Исида, Чад.. все смеялись. Это казалось теперь сном из другой жизни.       В этот момент его взгляд машинально скользнул по матовому стеклу двери, за которым начинался коридор. И он увидел. Нечёткий, искажённый стеклом, но до боли знакомый силуэт. Медные волосы, собранные в пучок, стройная фигура в форме. Орихиме. Она стояла неподвижно, будто заворожённая, смотря прямо на его кабинет.       Потом её силуэт дёрнулся, отпрянул назад. И через секунду растворился, исчез из поля зрения, будто его и не было. Его сердце, уже разбитое и онемевшее, не дрогнуло. Оно лишь сжалось в тугой, ледяной комок. Она видела. Видела его с Рукией. Видела его откинувшимся в кресле в этой проклятой, интимной обстановке.       Первая сцена его чудовищного спектакля только что состоялась. И главная зрительница ушла, не досмотрев. Её уход был красноречивее любых слов. Семя было посеяно. И теперь ему оставалось только поливать его ложью, пока не взойдёт ядовитый, губительный для них обоих плод. -Когда?- спросил он глухо- Когда всё это должно начаться? -Официально- послезавтра, с нашего совместного вылета в столицу на встречу с министерскими чиновниками,- ответила Рукия- Неофициально.. вы уже начали. Ваша отстранённость, ваша задумчивость последних дней- хорошее начало. Продолжайте в том же духе. Пусть она почувствует дистанцию. А я..,- она встала, поправила идеально лежащую складку на юбке- Буду появляться в вашем поле зрения всё чаще. Мы создадим фон. Почву для слухов. А слухи, Куросаки,- она снова улыбнулась той же ледяной улыбкой- Это лучшие союзники в таких делах. Они делают за тебя половину работы.       Она подошла к двери, положила руку на ручку, но обернулась. -И ещё одно. Не пытайтесь искать в этом какой-то скрытый смысл, надеяться на чудо или на моё милосердие. Его нет. Я получила то, что хотела. А вы.. вы получите жизнь. Её жизнь. И свою. Перспективную. Это более чем честный обмен, не находите?       Не дожидаясь ответа, она вышла, мягко закрыв за собой дверь. Ичиго остался сидеть в кресле. Он не двигался. Тишина кабинета, нарушаемая лишь тихим гудением системного блока, снова сомкнулась над ним. Но теперь она была полна её слов. Холодных, отточенных, неумолимых. Он поднял взгляд на договор, лежащий перед ним. Чистый, гладкий лист, на котором скоро должна была появиться его подпись. Подпись под предательством всего, что он любил.       Он откинулся в кресле ещё сильнее, запрокинув голову, уставившись в потолок. Злость, которая клокотала в нём, не находила выхода. Она была бесполезной, как злость ребёнка на грозу. Он не мог ударить её. Не мог кричать на неё. Он был связан по рукам и ногам угрозой, которая была сильнее любого кулака. Его пальцы впились в подлокотники кресла. -Хорошо,- прошептал он в пустоту- Хорошо, вы хотите спектакль? Вы его получите. Вы хотите холодного, амбициозного карьериста? Я им буду. Вы хотите, чтобы я разбил её сердце? Я разобью. До последнего осколка.       Но в глубине этих слов, произнесённых с ледяной яростью, не было силы. Была только бесконечная, всепоглощающая горечь. И понимание, что маска, которую он надел, уже никогда не будет снята. По крайней мере, не перед теми, перед кем он хотел бы оставаться собой.