Глава 4, Иноземная и осторожная гидра

      Конференц-зал «Атлантис» встретил меня стерильной прохладой кондиционеров и запахом кофе из автомата в углу. Длинный стол из тёмного полированного дерева, двенадцать кресел с высокими спинками, белые стены с акварельными абстракциями. Всё слишком чисто, слишком правильно, слишком… гражданско. Не было привычного песчаного оттенка, как в уже далёкой Сирии. Дикого буйства зелени и рыжей пыли Африки. Даже унылой Ливии с её проклятой столицей, где каждый второй дом напоминал крепость, а каждый подвал мог стать могилой.       Я вошёл в зал за пару минут до назначенного времени. Принни уже была там — стояла у окна, просматривала что-то в планшете, активно жестикулируя стилусом. В этом здании, среди бетона и стекла, она казалась единственным живым существом. Длинный хвост мерно покачивался, уши-ракушки чутко ловили звуки, носик подрагивал в такт дыханию. И эта её полуулыбка — не широкая, не показная, а та самая, лёгкая, профессиональная, которая не давит, но и не расслабляет.       При моём появлении она подняла голову, и на её острой мордочке заиграла та самая лёгкая полуулыбка, которая успела стать для меня чем-то вроде намека на успех в этом безумном месте.       Безумным оно для меня было по разным причинам: начиная от задач, которые свалились на мои плечи, и заканчивая местным контингентом, который был краше друг друга. От последнего воспоминания меня передёрнуло. Снова вспомнил тот бело-розовый комок безумия в заячьей тушке. Поппи. Крольчиха, которая спокойно жонглировала моими нервами, будто это были теннисные мячики. С её взглядом, в котором смешались детская непосредственность и что-то такое, от чего у любого нормального человека должны были встать дыбом волосы. И ведь она была далеко не единственной. Что уж говорить об Ари — волчице, которая, кажется, знала об этом острове больше, чем все компьютеры Центра Безопасности вместе взятые. И о тех, кого я ещё не встретил. Это была не Пальмира, не Акербат, не Дейр ез-Зор, не Евфрат и не остров Хувейдж Катыа.       Сирия, Ливия, ЦАР — там враг был понятен. У него были автомат, форма, знаки различия, свои командиры и своя логика, тактика. Здесь же враг мог выглядеть как пьяный олигарх, как вооружённый папарацци или как монстродевушка, решившая, что правила писаны не для неё. И с каждым из них нужно было работать по-разному. Там я знал, как действовать. Здесь — только учился.       Принни же не знала всех моих внутренних переживаний и тревог. Или знала, но не подавала вида. В любом случае, она сразу решила перейти к делу: — Мэт, — сказала она, и в её голосе не было официальной сухости, а скорее — спокойное, деловое тепло. — Вы готовы?       Да, наш разговор в корне отличался от предыдущего. До этого она проверяла меня на компетентность и подход к работе, а сейчас — уже вежливо интересуется моим состоянием. Но что-то мне подсказывало, что это не просто фикция. Не та маска доброго и переживающего коллеги, которую надевают на собеседовании. В моём отделении инструкторов в ЦАР всё было по-настоящему, там не играли в вежливость. Там ценили простые вещи: кто ты, что умеешь, вывезешь ли, когда начнётся заварушка. Здесь было иначе. Здесь вежливость была оружием. И Принни владела им в совершенстве. — Насколько это возможно, — ответил я, подходя ближе. — Спасибо, что организовали всё так быстро. Не люблю откладывать в долгий ящик. К тому же, у нас в конторе не любили оттягивать важные задачи на потом.       Я специально не уточнял, что за «контора». Пусть думают, что хотят. В её глазах мелькнула тень понимания, но она промолчала. — Это моя работа, — она чуть склонила голову, и её нос едва заметно дрогнул. Проигнорировала мои последние слова — тактично, профессионально, оставляя за мной право на личное пространство. — И, Мэт… они хорошие специалисты. Но им потребуется время, чтобы принять нового начальника. Особенно… такого. — Такого? — переспросил я, приподняв бровь.       Я знал, что она имела в виду. Намек понятен без объяснения: ты, Матвейка, — чуждый элемент, продукт другой школы и системы. Русский. "Музыкант". Человек, который учился не в академиях, а в полях, где ошибка стоит жизни. Где нет протоколов на все случаи, потому что протоколы там пишутся кровью, задним числом. Забавная ситуация получалась у меня: сержант, - а именно с таким званием я окончил контракт в министерстве, - сейчас получал в подчинение целое отделение офицеров запаса, а также целую роту сотрудников безопасности.       А вот что говорить про разные позиции наших стран? Молчу. Политику оставим на потом… Когда буду сидеть в баре и потягивать какой-нибудь крепкий напиток. Например, виски?       Точно! Этому никогда не бывать. Одна из заповедей, выжженных в памяти ещё в Молькино и отточенная в Сирии и Африке, гласила:

      «На работе и в отпуске — сухой закон!»

      Инструктор, седой мужик, - из офицеров, - с перебитым носом из спецназа внутренних войск, говорил об этом так, будто закладывал в нас программу выживания:

      «Алкоголь — твой враг. Он делает тебя медленным, глупым и мёртвым. Если хочешь выпить — увольняйся, иди на гражданку, там пей, сколько влезет. Пока ты в деле — трезвый, как стёклышко».

      Так что прощайте все барные стойки курорта. Матвей Сомов выше этого. Или, по крайней мере, должен быть выше.       Принни же, не дожидаясь моего ответа, продолжила, объясняя то, что я и так знал: — Не из их круга, — мягко сказала она. — Не из их среды. Вы для них — загадка. А загадки пугают. Если это можно применить к ним. — Я не пугаю, — ответил я. — Я работаю, как и они. И уверен, что они узнают мой почерк... моя порода специфическая. Там есть летчики?       Конкретно такой вопрос заставил девушку опоссума задуматься. Она сверилась с данными в планшете. - Нет... А есть повод волноваться? - тонкая подкрашенная бровь изогнулась. - Тогда не стоит, - я махнул рукой. - Был опыт напряжённых переговоров... под заводом Коноко, Сирия.       Я внутренне сжался. Тогда нас четыре часа утюжила авиация союзных сил коалиции. Потери были ужасные по нашим меркам: тогда контора потеряла под ударами ракет и тяжёлого вооружения около десяти бойцов, или около пятнадцати. Столько человек даже на штурме высоты 939-ой не погибло... сразу точно! Тогда мы были не отличимые от тараканов: мухобойки американцев ломали нашу технику на раз. На моеё памяти один "Урал" был размазан сразу же после его спасения. Но единственное, что оставило не равнодушным - фейки иностранных СМИ, о гибели якобы двух ста бойцов конторы. На деле - сирийцы и "фатимиды". В их число погибших солдат САА я не вникал, - свои товарищи по компании ближе были.       Касаемо схожести работы - это была неправда. Я действовал иначе. В Сирии, когда мы штурмовали Пальмиру во второй раз, я понял, что война — это не протоколы, шаблоны. Это интуиция. Чутьё. Способность услышать тишину перед взрывом, почувствовать взгляд снайпера за три квартала, понять, что сейчас этот дом рухнет, и надо успеть вытащить своих. От Пальмиры до Дейр-ез-Зора мы шли через ад, где каждый километр давался кровью. И там не было времени на согласования. Было только решение. За секунду. Или смерть.       Потом Ливия. Девятнадцатый год. Ливия, Бенгази и последующий штурм Триполи совместными усилиями с ЛНА, точнее одиночный штурм конторы с моральной поддержкой со стороны ливийцев. Город, который превратился в лабиринт из бетона, песка и стали. Каждый дом — крепость, каждый подвал — засада. Мы работали на передовой, "прикрывая" наступление правительственных сил. Десять месяцев ада. Десять месяцев без нормального сна, без горячей еды, без права на ошибку. Там я научился чувствовать город. Его ритмы, его опасные углы, его мёртвые зоны. Там я понял, что в городе нет тыла. Есть только ты и твоя группа. Или вы их, или они вас.       А потом — ЦАР. Три года в джунглях и саванне. Три года грязи, малярии и постоянного чувства, что следующий шаг может стать последним. Там я понял, что новая война — это не штурмы и не засады. Это ожидание, тихая война. Долгое, выматывающее ожидание, когда ты знаешь, что враг где-то рядом, но не знаешь где именно. Это умение сидеть в засаде сутками, не двигаясь, не куря, не кашлянув. Это способность вести свою группу через джунгли, когда компас врёт, а карта не соответствует действительности. Там я стал командиром, не на бумаге, а на словах. Не потому, что у меня были звёзды на погонах, а потому что меня выбрало руководство. Потому что я поднимал людей в атаки, потому что послужной список мой был велик... И вакантная должность была вовремя зарезервирована мной.       И теперь я здесь. Среди людей, которые учились в академиях, сдавали экзамены, получали сертификаты. Которые знают протоколы на все случаи жизни. Но не знают, что делать, когда протокол заканчивается. Я, конечно же надеялся, что крупно ошибаюсь. — Знаю, — Принни коснулась моего локтя кончиками пальцев — легонько, едва ощутимо, но аккуратно стриженные коготки кольнули даже сквозь ткань одежды. Её прикосновение было тёплым, живым, возвращающим в реальность из воспоминаний. — Поэтому вы здесь. Я верю в тебя, ковбой.       В её серо-бежевых глазах, больших и умных, не было ни капли фальши, - это меня поразило. Я привык читать людей. На войне это умение спасает жизнь, потому что ошибёшься в напарнике - и ты не жилец. И сейчас я читал в её взгляде не маску, не должностную обязанность, а что-то другое. Уважение? Принятие? Возможно, даже надежду. Принни была для меня сейчас тем немногим, что имело смысл в этом курортном безумии. Не другом — слишком рано для дружбы. Но островком понимания. Она знала моё досье, знала, кто я и откуда. И не боялась. Или умело скрывала страх. Хотя страх для неё заключался в плохо составленном графике встреч гостей на ближайший месяц. — Спасибо, Принни, — сказал я тихо. — Это… много значит.       Она убрала руку, поправила планшет, который скосило на бок, и отошла к двери. Её походка была бесшумной и легкой, словно дуновение ветра, но в ней чувствовалась та самая уверенность, которая отличает настоящих хищников от их имитаций. Здесь, в этом кабинете, среди белых стен и акварельных абстракций, она была альфой. И я это чувствовал. — Я представлю вас и уйду, — сказала она, уже взявшись за ручку и вернув формальную маску. — Дальше вы сами. Справитесь. — Справлюсь, — ответил я, и в моём голосе прозвучало больше уверенности, чем я чувствовал на самом деле.       Она улыбнулась — чуть теплее, чем обычно, — и открыла дверь.       Секунда тишины. Потом шаги. Тяжёлые, лёгкие, быстрые, медленные — разные. Они входили по одному, и я стоял во главе стола, не садясь, давя своим присутствием. Мои руки лежали на столе, чуть расставленные, ладони вниз — поза, которая не оставляет сомнений: я здесь главный. Даже если они пока не готовы это принять.       Принни представила меня коротко, парой фраз:       «Ваш новый начальник службы безопасности, Матвей Сомов. Прошу любить и жаловать».       И вышла, закрыв за собой дверь.       Щелчок замка прозвучал как выстрел. Остались мы. Шестеро мужчин и я. Шесть пар глаз — настороженных, любопытствующих, оценивающих, откровенно враждебных. Все смотрят на русского, который должен стать их начальником. Я обвёл их взглядом, задерживаясь на каждом на секунду, запоминая лица, позы, жесты. Всё это пригодится.       "Ари бы сейчас не помешала бы... но она осталась за дверью. Черт! Тоже мне аналитик, блин, - мысленно выругался Матвей. - Ничего, я и не с такими справлялся. Работаем!"       Я начал прокручивать обрывки досье каждого из подчинённых: Ханс Вебер — грузный немец с квадратной челюстью; Педро Гарсия — жилистый испанец с холодными глазами; Джон Райли — американец из морпехов, весь — подобранная пружина; Ларс Йоханссон — коренастый швед, пахнущий морем; Мишель Дюбуа — французский легионер, молодой и опасный; Юкка Линна — финн, с которым мы уже обменялись парой фраз в Центре.       Юкка встретил мой взгляд и коротко кивнул. Без улыбки, без подобострастия. Просто — «узнал, принял к сведению». Я ответил тем же. — Присаживайтесь, — сказал я, и это прозвучало не как просьба.       Они сели. Нестройно, несинхронно, каждый демонстрируя своё отношение к происходящему. Вебер опустился в кресло тяжело, как танк, занимающий позицию. И я не мог сравнить его с Леопардом, скорее - Старый немецкий Тигр. Гарсия — плавно, текуче, как фехтовальщик. Райли — сдержанно, контролируя каждое движение. Йоханссон — грубовато, по-морскому. Дюбуа — резко, почти вызывающе. Юкка — просто сел, без лишних телодвижений.       Я не сел. Остался стоять, чуть подавшись вперёд, опираясь ладонями на стол. Поза, которая не оставляла сомнений: я здесь главный. — Начнём, — сказал я. — Я Матвей Сомов. Вы уже знаете мою должность. Я знаю ваши послужные списки. Ханс Вебер — двенадцать лет бундесвер, Афганистан. Педро Гарсия — испанский легион, частная разведка в Латинской Америке. Джон Райли — морпехи, Ирак, Афганистан. Ларс Йоханссон — береговая охрана Швеции. Мишель Дюбуа — Иностранный легион. Юкка Линна — Полк Утти, ЦАР, МИНУСКА.       Я перечислил их звания и послужной список, не глядя в бумажку или экран своего планшета. По тому, как дёрнулся Гарсия и чуть шире раскрылись глаза Райли, я понял — запомнил. Запомнил не имена, а их профили. Их слабые и сильные места. А они учли мою осведомлённость. — Вы все — профессионалы, — продолжил я. — Вы учились в лучших школах Европы и Америки. Вы работали по стандартам НАТО, по протоколам Евросоюза. Вы умеете составлять отчёты, следовать инструкциям, действовать в рамках.       Я сделал паузу, обводя их взглядом. — А теперь я скажу вам, кто я и почему нам стоит найти общий язык.       Тишина стала плотной, почти осязаемой. — Сирия, семнадцатый год. Вторая Пальмира, поля Шаира, Кольцо Акербата, Дейр ез-Зор, Евфрат и так далее. Мы штурмовали позиции ИГИЛ, мы грызлись за каждую высоту. Это была мясорубка — не та, что показывают в новостях, а настоящая. Сверхкороткие дистанции, кинжальные атаки, подземные ходы, минные поля и ловушки. Каждый дом и холм — позиция, опорный пункт. Каждый подвал — ловушка. Я потерял там многих товарищей. Хороших людей, достойных. И выжил, потому что научился принимать решения быстрее врага, адоптироваться.       Я видел, как Вебер сжал челюсти. Он знал. Все они знали, что такое настоящий бой. Но ИГИЛ — это не повстанцы в пустыне. Это зверь, профессиональный охотник, который не берёт пленных. — Потом — Ливия. Девятнадцатый год. Работа по обучению ливийских войск, штурм Триполи. Мы работали на стороне правительства, противников "Щита Ливии", прикрывали наступление. Городские бои — это ад. Каждое окно — огневая точка, каждый подвал — засада. Там нет линии фронта, нет тыла. Есть только ты и твоя группа. Или вы их, или они вас. Десять месяцев. Десять месяцев я не спал больше четырёх часов в сутки. Десять месяцев я учился слышать угрозу за три квартала.       Райли отвёл взгляд. Он тоже был в городе. В Фаллудже. В Рамади. Он знал, о чём я говорю, но его опыт был опытом солдата под прикрытием авиации и артиллерии. У нас тогда не было авиации, лишь ПВО в виде Панцирей на важных направлениях. Были только автоматы и бронежилеты третьего класса защиты. — А потом — ЦАР. Двадцать первый год. Банги. Коалиция пыталась взять столицу. Я был в поле с группой FACA и своим отделением. Три года. Три года грязи, крови, малярии и постоянного чувства, что следующий шаг может стать последним.       Я посмотрел на Юкку. Он встретил мой взгляд, и в его серо-голубых глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он был там. Он видел Банги в двадцатом и двадцать первом. Он знал, что такое держать периметр, когда местные «патриоты» лезут со всех сторон, а у тебя в обойме — последние три патрона. — Я говорю это не для того, чтобы похвастаться, — сказал я, возвращаясь к остальным. — Я говорю это, чтобы вы поняли: мои методы отличаются от ваших. Я не учился в академиях. Я не сдавал экзамены на профпригодность. Я учился в полях, где ошибка стоит жизни. И я требую от своих подчинённых того же уровня готовности. Способности адоптироваться, способности понимать суть происходящего, мыслить нестандартно, брать ответственность на себя. — Начальник, — подал голос Вебер. Его низкий, рокочущий голос был спокоен, но в нём чувствовалось напряжение. — С уважением к вашему опыту, но здесь не Сирия, не Ливия и не ЦАР. Здесь курорт, на острове рядом с США. Другая специфика, другие угрозы, другие методы. — Угрозы те же, — ответил я, глядя ему в глаза. — Люди, которые хотят навредить. Деньги, которые можно украсть. Репутация, которую можно уничтожить. Разница только в том, что здесь они действуют не с автоматами, а с адвокатами и камерами. Но цель одна — дестабилизация.       Вебер поджал губы, но промолчал. — Гарсия, — повернулся я к испанцу. — Вы работали в Латинской Америке. Скажите, чем отличается охрана банковского сейфа в Боготе от охраны границы в пустыне Сахара?       Гарсия улыбнулся — той самой улыбкой, которая не касалась глаз. — Технологиями, начальник. И характером угроз. В Боготе тебя попытаются обмануть. В Сахаре — убить. — А здесь? — спросил я. — Здесь — и то, и другое, — ответил он, и его глаза стали колючими. — И третье. Здесь ты никогда не знаешь, кто перед тобой — гость или убийца. Поэтому мы полагаемся на протоколы. — Протоколы, — повторил я. — А если протокол не сработал? — Тогда мы импровизируем. — Тогда вы уже проиграли, — сказал я. — Импровизация — это реакция на ошибку. А у нас не должно быть ошибок. Никаких.       Я повернулся к доске и взял маркер. — Поэтому с сегодняшнего дня мы меняем подход.       Я начал рисовать схему. Быстро, жёсткими линиями. Периметр острова, точки входа, слепые зоны, маршруты патрулей. — Первое. Отмена «золотого часа», на моём сленге - ефрейторский зазор. Если угроза зафиксирована — реакция немедленная. Никаких «доложим начальству». Никаких согласований. Действуете по обстановке. Вы имеете право применять силу в рамках, необходимых для нейтрализации угрозы. Под протокол потом подгоните факты.       Райли качнул головой. — Это противоречит уставу, начальник. — Это противоречит уставу, — согласился я. — Но это соответствует реальности. В реальности у вас нет десяти минут на согласование. Есть тридцать секунд. Или пять. Или одна. И тогда вы решаете — или получаете трупы гостей. Выбирайте, господа.       Он замолчал, но его челюсти были сжаты так, что желваки заходили ходуном. — Второе. Пересмотр маршрутов патрулей. Райли, ваши люди ходят по одним и тем же тропам. Это предсказуемо. Предсказуемость — враг безопасности. К концу недели жду новые схемы с учётом слепых зон и вариативности. Маршруты должны меняться каждый день. В разное время. Без системы. — Это создаст путаницу, — возразил Райли. — Это создаст хаос для врага, — поправил я. — Для нас — порядок. Ваши люди получат новые маршруты за час до смены. Никаких расписаний на неделю вперёд. — Третье. Усиление берегового патрулирования в ночное время. Йоханссон, в два раза больше катеров на воде. И тренировки по перехвату — каждую неделю. Реальные сценарии. С высадкой. С задержанием.       Йоханссон хмыкнул. — Это дорого, начальник. Топливо, амортизация, время на подготовку людей. — Безопасность стоит дорого, — ответил я. — Вопросы финансирования решайте со мной. Найду бюджет. Ваша задача — чтобы ни одна лодка не подошла к нашему берегу без разрешения. — Четвёртое, ГБР. Дюбуа, ваша группа — это наш последний рубеж. Вы должны быть готовы к любым сценариям. Любым. От драки в клубе до захвата заложников. Отработка — каждую неделю. Реалистичные сценарии. Без поблажек.       Дюбуа смотрел на меня холодными, оценивающими глазами. — У нас есть график тренировок, начальник. Он утверждён предыдущим руководством. — График устарел по причине некомпетентности предыдущего начальника, — отрезал я, дерзнув посягнуться на репутацию предыдущего главы службы безопасности. — С завтрашнего дня — новый. Я лично буду присутствовать на первой тренировке. — Пятое. Смены. Вебер, Гарсия, Линна — вы отвечаете за координацию между патрулями и ГБР. Никакой межведомственной волокиты. Никаких «это не моя зона ответственности». Только чёткое взаимодействие. Если патруль вызывает ГБР — ГБР выезжает немедленно. Без вопросов, без уточнений. И теперь не будет дневных, ночных и вечерних смен. Вы работаете по новому графику. Распорядок трёх: одна смена дежурит, следующая готовится их сменить, а последняя - отдыхает. Каждый этап длиться ровно сутки.       Я бросил маркер на стол. Звук получился громче, чем я ожидал. — Вопросы?       Зал молчал. Шесть пар глаз смотрели на меня — кто с недоверием, кто с раздражением, кто с холодным интересом. Юкка, единственный, хранил нейтральное выражение. Он уже частично знал, что я за птица. Ему не нужно было доказывать. — Хорошо, — сказал я, нарушая тишину. — Тогда за работу. Отчёты — мне на стол до девяти утра, у вас есть вся ночь впереди. Завтра — тренировка ГБР. Жду всех. Кроме сменных, у кого дежурство. Свободны!       Они начали подниматься. Первым вышел Вебер — грузно, тяжело, не глядя на меня. За ним Гарсия, бросив короткий, непроницаемый взгляд. Райли прошёл мимо, не оборачиваясь. Йоханссон что-то буркнул себе под нос, явно на шведском морском лексиконе. Дюбуа же щёлкнул замком кейса и вышел, не сказав ни слова. Остался Юкка. Он сидел, глядя на доску с моими набросками. — Они будут сопротивляться, — сказал он наконец. — Я знаю, — ответил я. — Вы ломаете их привычный уклад. Они учились другому. Думают иначе. — Привыкнут, — сказал я. — Или уйдут.       Юкка поднялся, поправил манжет рубашки. — В Банги было проще, — сказал он тихо. — Там был враг. Понятный. Здесь враг — это их собственная инерция, а также чувство гордости. С ними труднее бороться. — Я справлюсь, — ответил я.       Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. — Знаю, — сказал он наконец. — Поэтому я ещё здесь и мой рапорт на увольнение не подписан.       Он вышел, закрыв за собой дверь. Я остался один в пустом зале, глядя на доску с моими набросками. Первое сражение выиграно, - или хотя бы отыграно в ничью. Не без потерь, но сыграно с достоинством. Впереди была долгая война — тихая, изощрённая, без выстрелов. Но война.       Я собрал вещи и подобрал планшет, вышел в коридор. У дверей стояла Принни, делая вид, что изучает что-то в своём телефоне. При моём появлении она подняла голову. — Как всё прошло? — спросила она, и в её голосе не было любопытства. Только спокойная забота. — Нормально, — ответил я. — Они не в восторге, но это не моя проблема. — Они уважают силу, — сказала она. — И профессионализм. Вы показали и то, и другое, - и добавила, глядя в экран своего смартфона: - Я услышала несколько обрывков фраз...       Я посмотрел на неё. На её умные глаза, на лёгкую полуулыбку, на аккуратные уши-ракушки. Она была единственной, кто не смотрел на меня как на чужого. Видимо, всё же приняла. Либо профессионализм был для неё не простым обозначением компетентности. — Спасибо, Принни, — сказал я. — За поддержку.       Она чуть склонила голову. — Я же говорила: я верю в тебя.       Она развернулась и пошла по коридору, оставив меня одного. Я проводил её взглядом и направился к своему новому кабинету. Впереди был долгий вечер разбора полётов и планирования. Но это была моя работа. И я любил свою работу. Даже здесь, в раю.       Оглядевшись по сторонам и не найдя никого, кроме своей тени, я двинулся к ранее запланированному месту своего базирования. Мысленно я отметил, что мне бы не помешало бы подцепить ближайшего сотрудника смены, чтобы тот начал выносить мусор из моей новой обители, а также помочь сделать небольшую перестановку. Но это потом.       Я уже успел навести тут шороху. Сменил вектор ровно на сто восемьдесят градусов, отчего весь этот улей под названием "Центр Безопасности" пришёл в малый, но контролируемый хаос.       Улыбка на моём лице проскользнула словно пуля, выпущенная из снайперской винтовки Драгунова - быстро и неуловимо. На лице остался слегка сладковатый, приторный осадок, который щекотал кончик языка и края губ. Когда я в последний раз улыбался? Даже и сказать сложно. Все мои воспоминания слились в единую кашу из фрагментов немого кино. Уверен, если бы я захотел и напряг бы свои извилины, то выудил бы нужный отрезок, погружаясь в ностальгию.       За раздумьями я даже не заметил, как подошёл к своей двери. Очередной сухой щелчок, слабый скрип петель, ощущаемый на периферии слуха. С моими контузиями и небрежным отношением к своему здоровью, а именно слуху, я поражался, как мне удаётся сохранять остроту своего второго по счёту чувства. Очередной вопрос, сбивающий меня с главного вектора - освоения своей новой должности, - был отброшен в дальний угол. - Ничего... Справимся, - я прошёл к своему столу.       Предстояла долгая и плодотворная работа.