Часть 2. London

В подъезде стоял удушливый, многогранный запах — затхлая плесень, старая моча, пыль и что-то еще, сладковато-гнилостное. Было холодно, промозгло до костей, будто стены впитывали в себя весь ночной мороз. Драко еле-еле разлепил веки. Голова гудела тяжелым, тупым молотом, глаза слипались от засохших слез и грязи, а ноги мелко дрожали, сотрясаясь от холода и мышечной слабости. Он медленно осознал, где находится. Сквозь затуманенное сознание пробилась жесткая, неумолимая мысль. Нет, это не был кошмар, от которого можно проснуться в холодном поту. То, что он сделал со своей жизнью, — было реальностью. Жестокой, неудобной, уродливой. И теперь предстояло не проснуться, а отстраивать ее заново, по одному шаткому кирпичику. Со стоном он оторвал спину от липкого бетонного пола. Каждый позвонок хрустел и ныл тупой, глубокой болью. Он провел всю ночь в неестественной позе, и теперь тело мстило ему за это с особой жестокостью. Но странное дело — вчерашняя всепоглощающая, утопическая подавленность немного отступила. На ее место пришла странная, опустошенная ясность и капля злости. Злости на себя, на обстоятельства, на весь этот мир. «Как, черт возьми, мне зайти домой?» — тупо размышлял красноволосый, опираясь о заляпанную стену. Он выбрался на улицу, чтобы глотнуть воздуха — не самого свежего, но хотя бы другого. Нужно было подумать. Холодный утренний ветерок ударил в лицо, и голова заныла с новой, свирепой силой. Обстановка родного района не изменилась ни на секунду. Все те же унылые, обшарпанные "пейзажи» южной части Бронкса: груды мусора у подъездов, разбитые фонари, граффити. Где-то вдали, эхом отдаваясь между высотками, донесся приглушенный звук выстрелов - обычный утренний салют. Разве что погода прояснилась, и сквозь разрывы в пожухлых облаках пробивался бледный, бессильный солнечный свет. И тут Драко вспомнил. В таких домах часто были наружные пожарные лестницы, ржавые, шаткие, ведущие прямо к окнам. Игнорируя ноющую боль в коленях, он нашел ее, цепляясь за холодное, облезлое железо. Подъем на второй этаж дался с трудом, каждый шаг отзывался проклятием в мышцах. Его окно было как раз напротив лестничной площадки. Решетки, которая когда-то тут была, не оказалось — ее, видимо, давно и беспощадно срезали на металлолом. Перед ним зияло голое, грязное окно, плотно закрытое изнутри. Не долго думая, он ударил по стеклу локтем. Тупо, с размаху. Стекло лишь глухо звякнуло, оставив на коже красный след. Боль пронзила руку. «Идиот», — прошипел он себе. И тогда взгляд упал на его голову. На тот самый потертый шлем, который он носил с самого начала своей карьеры, чуть ли не с первого выхода на сцену. Его броня. Конечно, он его безумно ценил. Но в этой ситуации выбора не было. Даже если сердце обливалось кровью. Он снял его медленно, почти с нежностью, и на одной из глянцевых, поцарапанных пластинок увидел свое отражение — искаженное, размытое. В глазах читалась грусть После внезапной потери матери у него был жуткий эмоциональный шок, он находился в похожем состоянии - будто его вывернули наизнанку и оставили сушиться на ветру. Тогда его держала на плаву его девушка. Она частично заполнила ту чудовищную пустоту, что оставила после себя мать. Он до сих пор вспоминал, как самые грустные и скучные дни с ней были в тысячу раз ярче и интереснее, чем вся эта адская карусель последнего времени. Мысль матери и девушке снова кольнула, острой и сладкой болью. Особенно теперь, когда не было даже цепочки - последнего, осязаемого доказательства былой любви «Может, оно и к лучшему», — попытался убедить себя внутренний голос. Возможно, так даже правильнее — отпустить прошлое, в котором он застрял, как муха в паутине. Пора двигаться, даже если не знаешь куда. Сейчас, здесь, на этой шаткой железной лестнице, он снова пообещал себе измениться. Не просто бросить дрянь, а развиться духовно, качественно работать, вкалывать до седьмого пота. И самое главное — начать новую жизнь. С чистого, пусть и помятого листа. «Ладно», — выдохнул он, и в этом слове была решимость. Он крепко схватил шлем изнутри, почувствовав знакомую форму, и со всей силы ударил им по стеклу. Раз. Два. На третий раз в толще стекла с жутким хрустом побежала паутина трещин. Еще один удар — и оно рассыпалось внутрь комнаты, звеня на тысячи острых осколков. Перелезая через подоконник, он задел рукой об острый, торчащий край. Кровь, алая и теплая, сразу выступила из пореза и закапала на подоконник. Но главное то, что он был внутри. В своей коморке, которая за последнее время стала больше похожа на гроб, где он медленно разлагался заживо. С удивлением, копаясь в хаосе, он нашел почти пустую аптечку. В ней, среди пузырьков и оберток, валялся один-единственный стерильный бинт. Ирония судьбы — в эту аптечку он последний раз заглядывал, чтобы достать оттуда шприц для "определенных целей". Он туго перевязал руку, ощущая странное удовлетворение от простого, правильного действия. После он скинул с себя одежду, сменил ее на чуть менее затхлую и рухнул на кровать, но сон не шел, он то говорил что то про себя, то смеялся в моменте и постоянно пееварачиался на бок. «Аккуратно» открытое окно впускало внутрь ледяные потоки воздуха, а вместе с ними доносилась вся симфония городской суматохи: гул машин, отдаленные сирены, чьи-то крики. Казалось, он обречен тут гнить до конца своих дней, превратиться в еще один призрак Бронкса. Но затем, как вспышка в темноте, в голову пришла идея. Дикая, почти нереальная. Переехать. Уехать. Свалить из этого ада. Начать все с нуля в другом городе и оставить все проблемы здесь . . Сначала он фыркнул, отмахнувшись от этой мысли. Но уже через полчаса он лежал, уставившись в потолок, испещренный трещинами, похожими на карту неизвестных земель, и лихорадочно, почти вслух, перебирал варианты, куда бы мог податься. «В Ирландию, на родину? Нет, блять, — внутренний голос зашептал с горькой усмешкой. — Не хочу, чтобы семья видела меня таким — оборванным, трясущимся наркоманом с пустыми, мертвыми глазами. Чтобы они шептались за моей спиной, жалели. Нет уж. Атланта? Тоже нет. Не хочу обратно в перестрелки, теряя друзей. “Fuck streets”, навсегда. Лос-Сантос? Охренеть идея. Там осели самые отмороженные, безумные мои кореши, да и вся индустрия там — один большой, гнилой базар. Куда же, черт возьми? Куда?» Лежа в кровати и сжимая пальцами край одеяла, Драко прокручивал в голове мысленную карту мира, выискивая хотя бы одну точку, где могло быть светлее. Почему-то именно всплыл в памяти — туманный, дождливый Лондон. И, к собственному удивлению, проверив на телефоне, он обнаружил, что может купить билет. Горящий, дешевый, почти даром, на рейс сегодня вечером. «Да, точно… — подумал он без особого энтузиазма. — Там же есть пара старых знакомых по переписке, пару музыкантов. Хотя, кто я им такой сейчас? Без гроша, без будущего… Вряд ли помогут, максимум — чаем напоят до краев из вежливости…» Но простая, почти детская, отчаянная идея начала обрастать плотью, превращаясь в единственный план. Плохой план, авантюрный, самоубийственный, но план. И это было уже что-то. «Но меня же там никто не воспримет всерьез», — заныл внутренний критика, привыкший ко всему подходить с пессимизмом. «У меня репутация ниже плинтуса, да и какой-никакой репутации там нет вообще». «Меня там никто не ждет. Я буду одним из миллионов таких же потеряшек». А затем, как щелчок , прозвучало другое: «Похуй. Жизнью часто управляют эмоции, а не логика. А я хочу отсюда свалить. ХОЧУ. И точка». Решение было принято. Он резко вскочил с кровати, как будто боялся, что эта хрупкая решимость испарится, и начал быстро, почти лихорадочно собираться. Нужно было двигаться, пока не передумал. Вещей, к счастью, было немного. Все его богатство уместилось в один потрепанный армейский рюкзак и спортивную сумку с оторванной ручкой. Горстка поношенной, выцветшей одежды, пара футболок с символикой давно распавшихся групп, две пары потрепанных джинс. Несколько безделушек: билеты на концерты, обрывки записей, материальные свидетельства прошлой жизни, которые теперь лишь тянули на дно.Он без сожаления швырнул почти все это в мусорный пакет. Открывая последний, скрипучий ящик комода, он наткнулся на забытое. Пистолет. Глок 19, который он когда-то, в туманном прошлом, стащил у какого-то забулдыги в пьяной уличной потасовке. Холодный, тяжелый, смертоносный кусок черного металла и полимера лежал на запыленном дне, будто приглашая. Первая, мгновенная мысль была мутной, звериной и злой: найти ту шлюху. Выследить. Приставить ствол к виску - а дальше, дело фантазии, вышибить мозги итп. Рука сама потянулась к оружию, пальцы обхватили знакомую, шершавую рукоять, почувствовали холод металла… Но он замер. Сердце бешено заколотилось, в висках застучала кровь. Нет. Это путь назад. В петлю. В ту самую яму, из которой он только что выполз. Он резко, с отвращением, захлопнул ящик, словно пытаясь запереть там не просто пистолет, а своего старого, кровожадного демона. Навсегда. Собрав все пожитки, он в последний раз окинул взглядом свою конуру. Задержал взгляд на разбитом зеркале, на грязной простыне, на пустой банке из-под пива на полу. И выбрался тем же путем — через разбитое окно, осторожно перекинув сначала сумки, а затем и сам спустившись на шаткую железную лестницу. Оттуда — вниз, на улицу, не оглядываясь на подъезд. До своего рейса оставалось около двух часов. Билет, купленный впопыхах на последние деньги, стоил относительно недорого, почти даром. Драко вышел на большую, оживленную улицу, почувствовав странную легкость — не физическую, а скорее внутреннюю, как будто сбросил с плеч невидимый, но невероятно тяжелый груз. Он поймал такси, старый Краун Виктория, закинул сумки на заднее сиденье и, опустившись на переднее пассажирское, отдал водителю адрес аэропорта JFK . Сидел молча, уставившись в окно на мелькающие, знакомые до малейшей трещины в асфальте, до последнего граффити на заборе, виды. Сердце билось странно — и тревожно, и с предвкушением. Денег у него оставалось в обрез — может, хватит на неделю-две самой скромной жизни в новом месте. Не больше. Лондон манил его по разным, смутным причинам. Музыкальная индустрия — другая, не такая коммерциализированная и продажная, как в Лос-Анджелесе, и возможностей для нового, для андеграунда, для экспериментов, казалось, было больше. И еще — мода, стиль, та субкультурная среда, где всегда ценилась индивидуальность. Не то чтобы Лондон был единственной столицей высокой моды, но там, в отличие от Штатов, не было такого тотального, удушающего контроля крупных лейблов-монополий (кроме найка и Люксовых брендов). Значит, теоретически, был шанс. Шанс прорваться, встроиться, зацепиться за край. В аэропорту царила привычная суета. Он прошел контроль на автомате, почти не соображая, отвечая односложно, его вещи осмотрели без особого интереса. Ожидание в зале вылета было мучительным; каждый проходящий мимо полицейский заставлял внутренне сжиматься, хотя ему нечего было бояться. Наконец посадка. Полет над Атлантикой был долгим, монотонным. Он провел его, уткнувшись лбом в холодное, мутное стекло иллюминатора, в наушниках на ушах, но музыку почти не слышал — она была лишь фоном для внутренней бури. Его мозг был занят другими вещами — переживаниями, страхами («А что, если…"), смутными, едва зарождающимися надеждами. В промежутках между волнами тревоги он думал о музыке. Если раньше его растили на классическом, суровом метале восьмидесятых, то Мелоди открыла ему сложный, многогранный мир поп-музыки, показав, что и там есть глубина. А жизнь в Атланте навсегда впитала в его кровь грубые, честные ритмы южного хип-хопа, рассказывающего истории улиц. Возникла мысль, едва уловимая, как первый луч в тумане: а что, если создать что-то свое? Выплавить новый звук из этого металлолома прошлого? «Метал мне уже не так интересен, — размышлял он, наблюдая за бескрайними облачными полями под крылом. — Да и с ним связано слишком много плохого… Смерти, разочарования, падение. Для поп-музыки я не подхожу — слишком там всё отполировано, танцевально и… неискренне? Не мое. Хип-хоп… В нем есть та искренность, грубость, ритм, который бьет прямо в грудь. Его можно ломать, кромсать, смешивать с чем угодно — с тем же металлом, с электроникой. Да и попробовать что-то новое… Хочется. Страшно хочется». Но эти мысли, эти творческие порывы он отложил на потом, отправив в дальний угол сознания. «Об этом подумаю завтра. Сейчас бы только добраться. Выспаться. Не сойти с ума».

***

Когда самолет с глухим, утробным гуском шасси коснулся посадочной полосы Хитроу, Драко почувствовал не облегчение, а лишь тяжелую, свинцовую усталость, накопившуюся за все эти часы. Он вышел из салона вместе с толпой, и его сразу обступили безликие, бесконечные коридоры, движущиеся дорожки, яркий, болезненный свет. Воздух в аэропорту пахнет по-особенному - с примесью горьковатого кофе, сладких духов и чего-то металлического. Он уже который раз в жизни видел большую, светящуюся надпись: «Welcome to London». Только теперь она была обращена лично к нему, и от этого становилось немного волнующе. На выходе, уже на улице, где пахло дождем и бензином, телефон в кармане завибрировал. Уведомление. Он достал его, и на экране всплыло напоминание от какого-то стрип-клуба в Бронксе с вежливым, но настойчивым требованием вернуть долг. Горькая усмешка исказила его губы. Прошлое, от которого он физически убежал, все ещё преследовало его. Он с яростью удалил сообщение, ощущая, как что-то рвется внутри — последняя нить, связывающая его с той жизнью. Лондон с первых секунд атаковал его всеми чувствами одновременно. Та же давящая, серая, влажная атмосфера, что и в Нью-Йорке, но холоднее, сырее. Воздух был плотным, наполненным влагой, которая оседала на лице мельчайшей водяной пылью. Но здесь была какая-то иная, сдержанная, почти чопорная энергия. Город не кричал, не оглушал, а скорее бормотал себе под нос. Он не обещал золотых гор и мгновенного успеха, но и не выталкивал в спину сразу, давая шанс раствориться в своей анонимности. Был уже поздний вечер, темнота сгущалась быстро, подчеркнутая яркими неоновыми вывесками и фонарями, отражающимися в мокром асфальте. Полет и разница во времени вымотали его полностью, тело ломило, глаза слипались. Он поймал кэб, показав адрес дешевого отеля в районе, который ему посоветовали как «более-менее спокойный». Добравшись, он, не осматривая крохотный, пропахший чистящим средством номер, не заперев даже дверь на цепочку, просто швырнул сумки на пол, нe скинув куртку и рухнул на жестковатую, холодную на ощупь кровать лицом в подушку. Сознание отключилось мгновенно, погрузив его в глубокий, беспросветный сон, больше похожий на забытье, на кратковременную смерть. Следующий день начался не с солнечного луча, а с монотонного стука дождя по стеклу и воя сирены где-то вдали. Он позвонил тем немногим «лондонским» знакомым, чьи номера еще сохранились в памяти телефона. Реакции были разными: от искренне удивленного «Бро, ты серьезно тут? Давай как-нибудь пересечемся» до сдержанного, вежливого «О, привет. Ну, если что — знаешь, где меня искать». Пара человек, старые музыканты, с которыми он когда-то переписывался о коллаборациях, сказали, что в принципе могут приютить на пару дней на своем диване или кинуть какую-то одноразовую подработку — помочь с грузом на складе, покрасить забор, они понимают его положение. Всю последующую неделю Драко жил с железной, почти армейской дисциплиной, которую сам себе и установил. Он только работал — брался за любую, даже самую черновую и низкооплачиваемую подработку, которую удавалось найти через этих знакомых или через объявления в местных пабах, — и учился. Вернее, переучивался, заново открывая в себе музыканта. У него же было классическое музыкальное образование, так что процесс был скорее болезненным вспоминанием забытого, настройкой заржавевшего. Он вспомнил навыки, полученные в Атланте — умение накидать простой, но мощный бит на драм-машине за пять минут, находясь в любой подворотне. Это умение, это чувство ритма улиц теперь стало его главным, почти мистическим козырем. Он также, после трех дней внутренней борьбы, набрался смелости и позвонил Мелоди. Его пальцы дрожали, когда он набирал номер, который знал наизусть. Она всегда умела его выслушать, даже когда он нес чушь. Ее советы, порой жесткие и безжалостные, всегда били в цель, а поддержка… Ее поддержка была той теплой, прочной соломинкой, за которую хватался тонущий парень, и она одна могла вытащить его на берег. И сейчас, несмотря на всю боль, обиды и сожаление о прошлом, он отчаянно нуждался просто услышать ее голос. Не как звезды, а как девушки, которая когда-то знала его лучше всех. И Мелоди ответила. Не сразу. После четвертого гудка. Ее голос прозвучал на том конце провода сдержанно, но без неприязни. Он, запинаясь, объяснил, где он. И она сказала, что по «счастливому стечению обстоятельств» (он услышал в этом легкую, знакомую ему игру, намек на то, что обстоятельства то она, возможно, и подстроила) она прилетает в Лондон на выступление ровно через неделю. А может, даже и чуть раньше — исключительно чтобы увидеться с ним. Драко, сидя на краю дешевого дивана в своем номере, испытал прилив неистовой, почти детской, бесконтрольной радости, от которой сжалось горло и затуманилось в глазах. Встреча с бывшей, но все еще самой важной, самой ранящей девушкой в его жизни, казалась ему тем самым «курсом терапии"", тем лекарством, в котором он отчаянно нуждался, чтобы окончательно заживить старые раны. С каждым днем его настроение, вопреки серой лондонской погоде и усталости, медленно, но верно ползло вверх. Он начал ловить тот давно забытый кайф от процесса творчества — от того, как из хаоса звуков рождались первые, сырые, но живые треки. Он никому их пока не показывал, храня как сокровенную тайну, но в голове уже строил планы, рисуя фантастические картины: скоро начнет выкладывать в сеть микстейпы, один за другим, с нуля, как когда-то в юности, завоевывая свое место под этим хмурым, но новым небом. Дни пролетали незаметно, в ритме утренней работы, послеобеденного сна и ночных бдений за ноутбуком с не самыми дорогими наушниками на ушах. И вот настал четверг. День, когда должна была прилететь Мелоди. Они договорились встретиться в одном небольшом, но уютном, известном в узких кругах ресторанчике в Сохо. Это немного напрягло Драко — ресторан, да еще и в таком месте, означал серьезные траты. Придется потом еще неделю экономить на еде и пахать на двух работах, чтобы отбить сумму, если, конечно, он будет платить (а он должен был предложить). Но даже эта мрачная перспектива не могла омрачить предвкушения в груди. Оно того стоило. Стоило ради нее. Ради этого взгляда, ради возможности снова поговорить вживую

***

Он сидел за столиком у окна, заказав лишь воду с лимоном, нервно теребя край бумажной салфетки и представляя все возможные, часто катастрофические, варианты развития вечера. Внутренний голос, голос его страха и неуверенности, не унимался, нашептывая гадости: «Ты никак не повзрослел, Драко. Все тот же испуганный пацан». «Она увидит тебя и пожалеет, что пришла. Ты такой же идиот, каким и был». Но он отгонял эти мысли, стискивая зубы. Он пытался отключить мозг, сосредоточиться на чем-то внешнем. Закрыл глаза, вдыхая аромат кофе и свежей выпечки, пытаясь уловить ритм музыки из колонок — что-то джазовое, спокойное. Через пять минут в дверь ресторана, позванивая колокольчиком, вошел крупный, широкоплечий мужчина в идеально сидящем темном костюме телохранитель. А за ним, скользнув в проем, сама Мелоди. Девушка с волосами цвета розового кварца, убранными в небрежный, но наверняка безумно дорогой и стильный пучок. Она была вся в темной, закрытой, но безупречно скроенной одежде — длинное черное пальто, черные узкие брюки, — и в больших темных очках-авиаторах, скрывающих пол-лица. Стандартный, отработанный маскировочный комплект звезды, которая хочет остаться незамеченной. Она окинула быстрым, оценивающим взглядом полутемный зал, его обученный глаз мгновенно выхватил знакомый силуэт у окна. Не улыбаясь, но и не хмурясь, она направилась к его столику. Сев напротив на стул, который тут же подхватил и подал официант, она негромко, но четко сказала громиле, остановившемуся в двух шагах: «Спасибо. Можешь прогуляться или посидеть в машине. Я позову». Тот едва заметно кивнул, бросил на Драко короткий, сканирующий взгляд и удалился к выходу. Только тогда Мелоди медленно, с некоторой театральностью, сняла очки, положила их на стол и посмотрела на Драко. В ее взгляде, в глубине карих глаз, читалась легкая, осторожная, пробная улыбка. --- — Привет, — сказала она теплым, мягким, немного хрипловатым от усталости голосом, который проникал прямо в душу, пробуждая в памяти тысячу забытых ощущений. — Привет, — нейтрально, без улыбки, с некоторой даже скованностью ответил Драко. Он боялся показать слишком много, боялся, что его голос дрогнет, боялся снова, как и тогда, обжечься об ее холодность или, что хуже, жалость. Их расставание было болезненным, громким и сложным, особенно для него. Оно не просто разорвало связь, а потянуло за собой длинный, темный шлейф саморазрушительных последствий, в которых он чуть не утонул без остатка. — Ты это… прости, что раньше не… не выходила на связь толком, — начала она было, видимо, собираясь отчитаться или объясниться, ее пальцы слегка перебирали край меню. — Все хорошо, — перебил он, но без злости, скорее с облегчением, что она начала первой - правда. Я просто… я очень ценю, что ты пришла. Спасибо, что вообще согласилась. И странно — разговор как-то сразу, почти волшебно, сложился. Не идеально, не с той былой легкостью и смехом, но… легко. Без тех тягостных, давящих пауз, которые обычно висят. Как будто между ними пролетело не три года молчания, взаимных упреков и боли, а всего пара месяцев легкой размолвки. Они говорили о бытовом, о работе — она осторожно, он сдержанно. Мелоди внимательно, почти изучающе смотрела на него, и он видел, как ее взгляд скользит по его все еще слишком худым, выступающим костяшкам пальцев, по белой повязке на предплечье, по синеватым, неуходящим теням под его глазами. Ее брови чуть сдвинулись, губы сжались. Она волновалась. Это было видно, как он знал свои пять пальцев. — Да ладно, — отмахивался он на ее немые, висящие в воздухе вопросы, делая глоток воды. — Все путем. Правда. Потихоньку встраиваюсь. Они заказали еду — она легкий салат, он что-то посытнее, стейк, чувствуя, как слюнки текут при одном запахе. И когда принесли счет, аккуратно положенный на серебряном подносе между ними, Мелоди быстрым, уверенным, почти рефлекторным движением протянула свою черную, матовую кредитку официанту, еще до того, как Драко успел даже пошевельнуться, чтобы достать свой кошелек. Он инстинктивно потянулся к карману, хотел запротестовать, сказать что-то вроде «Нет, я пригласил», но она лишь покачала головой, и в ее глазах мелькнуло что-то твердое, почти материнское. — Не начинай. Ты же гость в этом городе, в конце концов. Он был искренне, глубоко, до боли в груди благодарен. Не только и не столько за еду, а за этот жест, за такт, за то, что она избавила его от унизительного, тщательного подсчета последних, мятых купюр, от стыда, который мог бы отравить весь вечер. И еще, что было, возможно, самым важным за весь разговор, Мелоди, словно между делом, обронила, разглядывая этикетку на бутылке воды: — Кстати, пока не забыла. Я поговорила на днях с ребятами из «London Loud». Ты слышал о них? Это такая… не столько площадка, сколько сообщество. Концертный зал, студия, бар. У них всегда нужны люди — техники, музыканты на подхвате, просто руки. Я сказала, что ты… талантливый. И что будешь вести себя прилично. Так что… можешь просто прийти, представиться. Пользоваться студией в свободные часы, если она пустует. Может, даже на разогреве где-то выступишь, если покажешь, что можешь. Видимо, репутация у нее была не просто хорошая, а безупречная, если такие вещи решались одним ее телефонным звонком или парой слов нужным людям. Драко просто кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Комок, горячий и колючий, встал у него в горле, и ему пришлось откашляться, делая вид, что поперхнулся водой. «Спасибо», — наконец выдавил он хрипло. Насытившись и согревшись разговором и теплым светом ламп, они уже собирались уходить. Спускаясь по узкой, крутой деревянной лестнице со второго этажа, Мелоди, осторожно положив ему руку на рукав, чтобы не поскользнулся, спросила снова, в третий раз за вечер, но теперь уже без улыбки: — Драко, серьезно. Где ты все это время пропадал? Я же спрашиваю. По-честному. — Ладно, ладно, — сдался он, почувствовав ее настойчивость. — В Нью-Йорке. Я же сказал. — Да, Нью-Йорк — это не адрес. Это штат. Где конкретно? Ну отель или дом — ее голос стал тише, но тверже. Драко замолчал, глядя себе под ноги на ступеньки. Он не хотел говорить. Стыд, жгучий и едкий, подкатил к горлу. — Драко? — ее пальцы слегка сжали его рукав сквозь ткань куртки. — В Бронксе, — резко, сквозь стиснутые зубы, словно выплевывая отраву, выпалил он. Мелоди слегка, но заметно побледнела. Даже в тусклом свете лестничной клетки было видно, как кровь отхлынула от ее лица. Ее пальцы непроизвольно впились в его рукав сильнее. — Так вот почему ты… весь такой? — ее голос сорвался на шепот. — И руки в повязках? И… Боже мой, Драко, зачем ты мне тогда такие безумно дорогие подарки дарил, если сам жил в таком… в таком... Месте?! Она начала отчитывать его, ее слова лились тихо, но с такой силой внутренней боли и беспомощной злости, что он не мог поднять на нее глаз. — Не беспокойся, — буркнул он, уставившись в стену, чувствуя, как горит лицо. — Я там не умер. Видишь же, живой. Тем более, я уже… собирался вернуться. Обратным рейсом. За вещами. — Нет! — ее слово прозвучало резко и громко, эхом отразившись в узком пространстве. Они уже вышли на улицу, и холодный, влажный воздух обжег их разгоряченные лица. — Ты не можешь туда возвращаться! Ты же снова скатишься! Ты… ты там превратишься в наркомана! Я же вижу тебя! Драко промолчал, засунув руки глубоко в карманы, потому что знал, что она права на все сто. Возвращаться туда было равносильно самоубийству. Уже на тротуаре, под размытым светом уличного фонаря, отражавшегося в лужах, Мелоди, кажется, окончательно, во всех деталях, поняла масштаб его затруднительного, почти безвыходного положения. Она увидела не просто старого друга, по которому иногда тосковала, а человека, стоящего на самом краю, балансирующего над пропастью. И ее решение, решение помочь, созрело мгновенно, как вспышка. Это было не просто желание, а почти физическая потребность. — Драко, слушай, — она повернулась к нему, заглядывая в лицо, которое он пытался скрыть в тени. — Я все равно за тебя волнуюсь. Ты же мне эти три года вообще ничего не говорил, игнорировал мои сообщения, пропадал в неизвестном направлении. Так что… Какая у тебя кредитка? Он смотрел на нее в полном, абсолютном недоумении, моргая, не понимая поворота. — Карта? Зачем? Но ты же… Я же… Я не могу брать у тебя… — Я вижу все, — перебила она твердо, почти сурово, и в ее глазах не было ни снисхождения, ни жалости, а какая-то стальная решимость. — Я хочу… нет, я должна хоть как-то загладить. Не твою вину. Свою. За то прошлое. За то, что может, я тоже где-то недоглядела, не додавила, отпустила тебя так просто. Хотя знаю, что загладить это будет тяжело. И, наверное, невозможно. Но я должна попробовать. В этот момент что-то в Драко надломилось окончательно. Вся его броня, вся показная стойкость, вся самодостаточность, которую он так старательно из себя изображал, рассыпалась в прах. Он резко, почти неловко, как мальчишка, шагнул к ней и обнял. Крепко-крепко, с такой силой, что она слегка ахнула от неожиданности, пряча лицо в ее плече, в мягкой ткани пальто, вдыхая знакомый, дорогой, сводящий с ума запах ее духов с нотками бергамота и сандала. Он старался сдержаться, чтобы не расплакаться тут же, на улице, на глазах у прохожих, как последний неудачник. Он сглотнул, закусив губу до боли. Через мгновение, словно обжегшись, он отлип, отступил на шаг, снова опустив голову, не в силах смотреть ей в лицо. — Спасибо, — прохрипел он, и голос его звучал чужим, разбитым. — Просто… спасибо. Ты не представляешь… Она ничего не сказала в ответ, лишь быстро, профессиональным движением достала телефон, несколько раз ткнула в экран. Через секунду на его старом телефоне в кармане тихо завибрировало уведомление о поступлении денег. Сумма, которая на какое-то, вполне реальное время, снимала вопрос о выживании, о крыше над головой, о простой, человеческой безопасности. Она оставила его в странном, противоречивом состоянии — смеси огромного, давящего облегчения и щемящей, унизительной неловкости от того, что он снова принимает от нее помощь. Они бы простояли так молча еще несколько минут, не зная, что сказать дальше, но из темноты у тротуара бесшумно подкатил тот самый длинный, черный минивэн. Задняя дверь открылась, и тот же телохранитель вышел и почтительно распахнул ее, стоя в стороне. — Мисс Мелоди, у вас незапланированная встреча. Чтобы сохранить конфиденциальность, пройдёмте в машину. Извините, если помешал, — сказал он ровным, безэмоциональным голосом. — Все нормально, спасибо, — кивнула она, не оборачиваясь. Тут они снова посмотрели друг на друга — долгим, оценивающим, прощальным взглядом, в котором было все: и старая любовь, и боль, и сожаление, и какая-то новая, хрупкая нежность. И затем Мелоди, сделав быстрый, легкий шаг вперед, поднялась на цыпочки и поцеловала Драко в щеку. Легко, почти невесомо, как дуновение. Ее губы были теплыми и мягкими. — До следующей встречи, Драко, — прошептала она ему прямо в ухо, и ее дыхание обожгло кожу. — Ты… ты повзрослел. — Она сделала небольшую, но очень значимую паузу, и ее следующий шепот прозвучал как приговор, как напутствие и как самое трудное лекарство одновременно: — Но перестань думать обо мне. Отпусти. Отпусти наконец все, что было между нами. Живи. Просто живи своей жизнью. Настоящей. Драко, чувствуя, как по его щеке, в месте, куда прикоснулись ее губы, разливается жаркий, предательский румянец, лишь молча кивнул. Слова застряли в горле комом. Он стоял и смотрел, как она грациозно, с привычной легкостью садится в темный салон минивэна, как дверца захлопывается с глухим, дорогим звуком. Машина завелась с тихим урчанием, постояла секунду с работающим на холостых ходах двигателем, белый парок вырывался из выхлопной трубы в холодный воздух. И вдруг тонированное заднее стекло опустилось на пару сантиметров. — Драко! — донесся ее голос, уже чуть дальше, из глубины салона. — Оставайся таким же… веселым и по-настоящему классным, каким я тебя помню! Самого лучшего! И минивэн плавно тронулся с места, растворяясь в вечернем потоке машин, его красные огни постепенно сливались с сотнями других. Драко стоял на том же месте, не в силах пошевелиться, и смотрел ему вслед, пока те самые огни не скрылись за поворотом, поглощенные ночным Лондоном. На его лице, на котором так давно не было искренних эмоций, медленно, с трудом, как первый росток сквозь асфальт, проступила натянутая, неловкая, но абсолютно искренняя улыбка. В груди бушевала странная, противоречивая смесь радости (она пришла! она помогла! она еще не полностью его ненавидит!), огромной, всепоглощающей надежды (студия! шанс!) и болезненной, щемящей благодарности. Однако на самом дне, в самой темной и глубокой расщелине его сердца, оставался осадок. Горький, холодный, как лед на дне колодца, осадок окончательного прощания с самой большой, самой яркой и самой ранящей любовью своей жизни. И этот осадок, он знал, будет давать о себе знать еще долго — тихими, но острыми уколами по ночам, колящими сердце, напоминая, что некоторые двери, однажды закрывшись, уже никогда не откроются снова. Но теперь, возможно, у него появились силы не просто стоять перед этой дверью, а развернуться и пойти своей дорогой