Часть 9

      Тишина воцаряется несколько дней. А может она выбросила ту визитку? А что, если она уже каким-то образом узнала, что Чуя не тот, за кого себя выдаёт? Накахаре не хочется думать об этом, он не хочет даже допускать мысль, что она уже всё знает. Он не сможет выпросить пощады для неё у Мори. К тому же он толком не знает Инали, с чего бы ему вообще за неё вступаться. Но где-то глубоко внутри него роится мысль, что идея циничного Чуи Накахары — Арахабаки, если уж позволите — ему неприятна. Он не жесток по своей натуре, он просто защищает себя и то, что для него возымело важность.       Но Ливен Инали — другой случай, выходящий за рамки обычного. Она просто оказалась не в то время не в том месте. Для чего она вообще потребовалась этому Шибусаве? В ту ночь — или вечер? Чуе до сих пор не верится, что так могло быстро стемнеть — в округе не было ни души, кроме тех детей, которых Одасаку забрал под своё крыло и спрятал. Брошенные машины, мотоциклы, велосипеды. Люди в районе Азамио просто испарились, остались только эсперы. Но кто же тогда такая Ливен? Увы, но нет ни единого способа проверить наличие способностей у девушки без применения сил младшего Дазая. Однако его способность аннулировать все способности прикосновением работает только если способность его оппонента активна.       Накахара редко приходит на могилу к Рембо, ведь это он до конца стоял на том, чтобы увезти его во Францию, где на нём ставили бы опыты. И они явно будут пострашнее всего того, чего Чуя сам не помнит, пока находился в колбе от пола до потолка, как какой-то ребёнок из пробирки. Ироничное сравнение приходит ему в голову, однако. Да, Чуя редко навещает могилу Рембо, однако вот он, сидит на холодном камне и смотрит вдаль. Чуя бы закурил, но знает, что Мизуки учует, и тогда ему будет совсем скверно. В том, что она может затолкать ему пачку туда, куда солнце не светит, он не сомневается; это вполне в её духе. Но злить достопочтенную сестрицу он не хочет.       Они молчат. Вернее, рыжеволосый мафиози молчит. Он не знает, не имеет понятия, что ему стоит говорить в таких ситуациях. Если на Верлена он зол и никогда не простит ему того, что случилось с Пианистом и остальными ребятами из Флагов, то Рембо… он вызывает только смешанные чувства. Чуе хочется злиться на него за то, что он продумал такой долгоиграющий план, готов был пойти на крайние меры, но в то же время его… жаль?.. Он застрял в чужой стране, остался совсем один, частично лишившись воспоминаний, а если бы Французская организация Одарённых узнала о том, что он всё же не погиб, то они бы его достали даже из-под земли, посчитав дезертиром. По этой причине Верлен скрывается в подземных тюрьмах Портовой мафии. Его не поймали, он добровольно сдался, зная, что только так сможет найти себе спасение от Европы и её длинных рук. Они с ним церемониться не будут. — Я не рассчитываю на совет, — недовольно хмыкает Чуя и хмурится. Как-то неловко от понимания, что он говорит сейчас с человеком, находящимся в могиле. Даже сам факт того, что он один и говорит с погибшим так, будто тот в самом деле может ответить, уже неловкий. А если Чую кто-то заметит и услышит? И не дай бог это будет младший Дазай. Этот суицидальный полудурок не успокоится, пока не услышит приказное «Хватит» от его старшей сестры. Он слушает только Мизуки, словно натасканный пёс, который признаёт только своего хозяина. — Но как мне быть? Хотя… чего я у тебя-то спрашиваю?! Ты же вообще прикинулся мёртвым!       Накахара читал заметки в дневнике Артюра. Он знал, что французский эспер сделал всё, что было в его силах, чтобы защитить свою семью и невесту, пускай последней он разбил сердце. — Чуя, тебя Мори вызывает. — Слышит рыжеволосый эспер и оборачивается. Это достопочтенная сестрица. Почему-то в своей голове Чуя никак иначе Мизуки назвать не может. Она достопочтенная сестрица, и других вариантов совсем не возникает. Возможно, в нём всё ещё живёт воспоминание того дня, когда она нашла его раненного на камнях после того, как к нему пришёл Осаму, и спасла ему жизнь. А может всё дело в её характере и том, как она себя подаёт; Коё всегда высокомерна и общается с поколением помладше так, словно делает им одолжение.       Старшая Дазай в этом плане более приземлённая, с ней проще, но в то же время она может с лёгкостью показать, что бывает с теми, кто забывается. Она прошла через свой собственный ад, сделала выводы из своих ошибок, и потому сейчас её сломать не выйдет ни у кого… ну, кроме Мори.       Этот хитрый гад — иначе его назвать не получается ни у кого, хотя никто не говорит об этом вслух — дотянется до самых потаённых страхов, до самых скрытых мыслей, просто ради того, чтобы заставить корчиться от отчаяния. Но в сравнении с прошлым Боссом Портовой Мафии он кажется куда боле вменяемым и рассудительным. Впрочем, он ещё не дожил до тех же лет, что его предшественник. Вероятнее всего, Огай, по итогу, окажется таким же пугливым параноиком и жадным до власти. — Чуя, ты слышишь меня вообще? — Именно в этот самый момент Накахара ловит себя на мысли, что он совершенно выпал из реальности. Ему не нравится мысль, что Мори могло от него что-то потребоваться. Будто рыжеволосый эспер понимает, что это как-то может быть связано с Инали. Иронично то, какими новыми красками заиграла в его голове фраза «Оказаться не в то время не в том месте». Вот уж точно кому сейчас не позавидуешь. — Да слышу я, слышу. — Чуя осекается, будто пристыженный. Он не хотел быть таким резким, но оно само вырвалось. Он опускает свой взгляд в землю, резво натягивает капюшон на голову, чтобы Мизуки не видела его покрасневших ушей, и спешно уходит, сунув руки в карманы.       Девушка провожает его взглядом до тех пор, пока он не скрывается из виду. Её взгляд мягкий, будто её совсем никак не задевает то, как резко ответил ей Чуя. В конце концов, он ей как ещё один младший братец… именно как братец, а не тот кавардак, который происходит между ней и Осаму.       Старшая Дазай понимает, отдаёт отчёт тому, что всё это неправильно. Ей бы стоило поговорить с младшим братом, поднять тему того, что ему бы стоило прекратить зацикливать на ней всё его внимание. Но она знает, что реакция на её слова, как бы она их ни подбирала, будет одна — обида и полное непонимание почему она вообще вдруг решила всё закончить.       Мафиози бросает взгляд на могилу Артюра, которая своей гравировкой и эпитафией смотрит на бескрайнее море, то самое, которое он видел, когда впервые столкнулся с Арахабаки. Теперь у него, пускай и мертвеца, будет целая вечность, чтобы лицезреть такую прекрасную картину. Звучит почти как насмешка. — Верлен добровольно сдался Мафии. Впрочем, ты, скорее всего, и сам это знаешь. — Ей неловко вообще обращаться к могильному камню, будто за ним в самом деле сидит человек. Мизуки даже смеётся, хотя никакого задора и даже юмора во всей этой ситуации нет. — Знаешь, я не верю в подобную чепуху, потому что иначе все те, кого я убила собственными руками, являлись бы мне в кошмарах.       Она почти слышит насмешку Верлена в своей голове — зачастила к нему являться, — о том, что она такая же, как и он, и Артюр. У неё в крови отнимать чужие жизни по чьему-то приказу. Идеальное оружие, хоть и смертное. Её цели для неё не люди, и она может сколь угодно оправдывать своё стремление убивать благородным желанием обеспечить её младшего брата всем необходимым. Младшего брата, который тоже является частью Портовой Мафии по её же вине. И Поль даже в чём-то прав, хотя Мизуки не хочет это признавать полностью. — Он бы явился к тебе, если бы мог. Видишь ли в чём дело, выйди он сейчас наружу, о нём узнают, узнают, что вы оба провалили задание, и тогда его, вероятнее всего, разберут на составляющие, а у нас снова будут проблемы. Чёрт, от вас обоих столько проблем. — Мизуки запускает пальцы в свои волосы и хмурится. Европейскому Конгрессу Мафия вешала лапшу на уши, говоря, что Поль Верлен мёртв, что от него избавились силы Британского Подразделения Одарённых вместе с юным гением Осаму Дазаем и Боссом Портовой Мафии, но на деле всё до уморы просто.       Верлен больше не хотел сражаться… Не видел смысла.       Цветы в её руках не для Артюра — по её скромному мнению он их не заслуживает. Эти цветы для тех, кто пал, сражаясь; Флаги. Эти ребята заслуживали уйти со всеми почестями. В конце концов, их смерть не была напрасной. По крайней мере, Чуе и Мизуки так хочется верить. Пусть продолжают верить в то, что сами себе внушили. Мори же считает, что Липпманн, Док и остальные умерли зазря.       Девушка больше ничего не говорит — молча уходит с места захоронения Артюра Рембо, немного сворачивает в сторону и идёт по протоптанной дороге. Союз Молодых Людей решено было не хоронить на городском кладбище во избежание вопросов, поэтому для них пятерых нашли более-менее укромное место, где их никто не потревожит.       С Липпманном Мизуки связывали исключительно рабочие вопросы. Она частенько бывала его своеобразной защитой во время переговоров. Не то чтобы ему нужна была охрана. Этот вечно обаятельно улыбающийся молодой мужчина имел дурную тенденцию либо незаметно протаскивать своё оружие, либо так же незаметно «заимствовать» его у Мизуки. Не только хорошо подвешенный язык, но и ловкие руки. — Сегодня я вместо Чуи, поэтому уж потерпите. — Мрачно усмехается девушка, укладывая на скамейку пышные букеты цветов. Для Липпманна и Пианиста, будто знает, что никто другой из Флагов не будет особо рад такому. Пианист — деятель искусства с, по его словам, «тонкой душевной организацией». Да, настолько же тонкой, как балка. А Липпманн… он просто Липпманн.       Дазай старательно наводит порядок на территории могил. Она часто делает так, когда именно её очередь прийти сюда. Она помнит все те ужасы, что творились в бильярдном баре, она была свидетелем и непосредственным участником, единственной, кто остался в живых. Айсмена пришлось буквально собирать по кускам и сшивать воедино, от Дока не нашли нижнюю половину тела. Альбатроса и Пианиста тоже пришлось сшивать, чтобы достойно их похоронить. Тело Липпманна Мизуки не видела. Может, оно и к лучшему… Потому как, в противном случае, девушка ринулась бы прямо с больничной койки на поиски Верлена, чтобы его уничтожить.       Между ними ничего особо серьёзного не было. Работа и только работа, но даже этого вполне хватало, чтобы она доверяла ему свою жизнь, и это было взаимно. Между этим обаятельным человеком и его извечно мрачной охраной была своеобразная договорённость, не скреплённая на словах, но им этого и не было нужно. Часть корабля — часть команды.       А меж тем, Чуя уже подбирается к кабинету Мори, хотя его ноги почти отказываются вести его туда. Всё внутри него против того, чтобы стоять напротив этого чёртового стола в огромном кабинете, из панорамных окон которого открывается вид на большую часть города. По крайней мере, район Минато-Мирай весь, как на ладони. — Мне известно, что во время расследования дела в Азамино и зачистки здания от организации ты и Дазай столкнулись с небольшой… проблемой. — Вот кто ему сказал об этом? Мизуки не могла проболтаться, она понимает в какой тогда опасности может оказаться человек, совершенно непричастный к работе Мафии. Значит ли это, что проболтался кто-то другой? И почему-то на ум не приходит больше никто, кроме этого маньяка суицидального. Накахаре невдомёк, что о Ливен может проговориться кто-то ещё. Но он не исключает полностью эту вероятность, хотя ему и кажется, что винить более некого — только младшего Дазая. Всё ведь сделает назло, чтоб проблем прибавить! — Есть что добавить, Чуя?       Рыжеволосому не нравится, куда заходит этот разговор. Ливен не должна пострадать от рук мафии, они не должны прибрать её к себе, иначе это будет кошмар.       С другой стороны, Накахаре не даёт покоя вопрос: «Почему Инали была там?». По всем прикидкам, ни её, ни достопочтенной сестрицы быть не должно. По отчётам Портовой Мафии, Дазай Мизуки не обладает никакими способностями, кроме хорошей интуиции и умения пускать людей на фарш различными способами в зависимости от настроения. Последнее утрированно, потому как к ней понятие «Кровожадность» не очень-то применимо, как бы Мори о ней ни отзывался. Она выполняет приказ, не трогая тех, кто целью не является ровно до тех пор, пока нет риска того, что они могут быть свидетелями, которые проболтаются. — Так уж и быть, Чуя, я сделаю вид, что ничего не видел, но не злоупотребляй моей добросердечностью. — Где он, а где добросердечность. Чуе даже рассмеяться хочется, но он себя сдерживает, хоть и едва ли. Он не верит, что всё может быть настолько легко, должна быть какая-то уловка. Мори не из тех, кто так просто спускает ситуацию «на тормозах». Есть определённый ряд условий, которые он завуалированно выдвигает всегда, и с этим ничего уже не попишешь. Это как мелкий шрифт в договоре, который обычно никто никогда не читает из соображений «Что может пойти не так?». В случае с Мори и Портовой Мафией пойти не так может всё, особенно если процент доверия практически нулевой.       Чуя в организации всего год, поэтому Огай всё ещё к нему присматривается, в отличие от двух Дазай. Эти двое в Мафии достаточно давно; достопочтенная сестрица так уж точно. Лишь Хироцу одному доподлинно известно сколько лет она выполняет приказы свыше, какими бы идиотскими они ни были. Скрипит зубами, иногда лишь губами произносит то, что сам Чуя частенько подразумевает, — убить к чёрту Мори — но делает. — Но учти, она под твою ответственность. И если я узнаю, что она знает немного больше, чем ничего… сам знаешь, что с ней станет. — О, Накахаре не нужно озвучивать то, что подразумевается только одной интонацией. Инали замучают до смерти, и будут делать это старательно. И, самое худшее, это доверят делать либо ему лично, как в наказание за собственный просчёт и невнимательность, либо передадут её в лапы Осаму. Это будет ещё хуже, чем если бы её отдали Мизуки. — Свободен.       Накахара покидает кабинет Мори так же спешно, как и пришёл в него. И лишь в момент, когда за ним закрывается дверь, рыжеволосый эспер наконец выдыхает, даже не заметив, что всё это время он стоял там, затаив дыхание.       Чуя понимает всю серьёзность и даже некоторую бесчеловечность мафии, впрочем, последнее ей вполне свойственно; преступность с милосердием никогда не соприкасается, с какой стороны ни глянь. И в этом адском котле он варится вместе с остальными, но с той лишь разницей, что он шагнул в него по собственной воле. И за допущение мысли о предательстве он иногда противен сам себе; понимает и осознаёт, что его можно упрекнуть, и это будет не нечто пустое или попытка придраться, а вполне обоснованно. Он сам себя продал мафии, и отступить он уже не сможет.       Сунув руки в карманы, юный мафиози пинает воображаемый камень перед собой — попытка выплеснуть свою злость на ситуацию, слепая ярость непонятно на что или кого. Он ничего не сможет сделать в этой ситуации, не сможет уберечь Инали от слежки и наблюдения; Чуя не сомневается, что Огай сделает всё в его силах, чтобы получать информацию о том, где эта девушка, что она делает, с кем общается и о чём. Накахара плохой лжец, и потому скрывать что-либо у него долго не получится ни от кого — это на его внешнем виде сказывается.       И ведь как назло в этот самый момент ему приходит сообщение. Номер неизвестен: «Накахара, ты оставил свой номер. Как насчёт пообщаться в кафе на следующей неделе? Это Вакацуки Ливен.»