Двадцать семь

Когда долго рассматриваешь потолок, в глаза неминуемо бросается каждая трещинка. Но только не в идеальной комнате Малфоя. Пчелиным роем мысли жужжат в голове под мерзкий вкус перенапряжения во рту, горький и вязкий, как недозревшие ягоды. Стоит прикрыть веки, как перед глазами вновь всплывают лица, охваченные смертельным пламенем. Собственная беспомощность подсвечивается фонариком. Она вновь не смогла никого спасти. Опустилась на колени перед неминуемым, жадно пропуская темное начало через тело. Вместе с тем ощущая жажду, которую утоляет магия, не знающая конкуренции и равных. Как давно в ней поселился голодный зверь? Ладони помнят приятное жжение первого заклинания. Теплое и воздушное, разливающееся по коже волшебство. И совсем не помнят болезненного трепета души, видя судороги от выпущенного круциатуса. Ни первого. Ни последнего. Словно происходящее было так далеко и так близко. Трудно описать ощущение, когда делаешь что-либо против своей воли, но при этом отчётливо осознаешь свои действия. Сам поднимаешь руку и произносишь заклятье, от которого доброта внутри с треском сгорает. Шатенка осторожно проводит подушечками пальцев вдоль солнечного сплетения, с громким выдохом продвигаясь к левой части груди. Туда, где заклинание связывает судьбы. Нелепо становиться единым целом с полной противоположностью. Словно помещать кусочек пазла с выпирающей деталью к другому, у которого даже нет соответствующей выемки. Грубо утрамбовывать их вместе, веря, что однажды острый угол сточится. Юные мечты не сводились к принадлежности другому человеку. Кольца, скрепляющие союз, не были покрыты золотом. Фоном брака служила только любовь, которая оказалась незнакомкой в старом заштопанном плаще. Скупая на правду и жадная на дележку. Гермиона шутит, что не вышла бы за Рона. Драко усмехается, зная, чьей она станет в итоге. Стенки ребер сокращаются при очередной попытке полноценного вдоха, спотыкаясь о слово "принадлежность". Руки, облаченные в черные перчатки, фантомно смыкаются вокруг ее шеи. Удушающее чувство единения с тем, кто не стесняется своей жестокости. Даже гордится, упиваясь не смертью, но властью над ней. Гриффиндорка сдавленно кашляет, прочищая горло. Но ком застревает, сдавливая связки от невысказанных речей. Он, определенно, самое необычное, что случалось с ней в жизни. Времена глаголов путаются в "были" и "будут", вписывая главы без конца и начала в собственную летопись. Быть с ним одной масти пиковой колоды, принимая червовые удары. Круг страдания замыкается на платине волос в ослабших пальцах. Скрыл ли он что-то еще, очищая замученную память? Нельзя молча уходить и не прощаться, когда в воздухе оседает преследующий привкус не сказанного и не услышанного. На столике возле кровати вновь стоит стакан с мутной жидкостью, от которого тянет в сон. Столько бесполезного времени проведено в постели под успокоительным, что терпение иссякло. Измотанный организм привыкает к бессилию, получая кратковременную бодрость от горького кофе и двойной дозы бодроперцового зелья. Врачи прописывают отдых, неприменимый от старта знакомства с темноволосым мальчиком, ставшим единственной надеждой магического мира. Стены осуждают нерешительные перекаты тела с левого на правый бок. Зеленые простыни шершаво скребут по новым царапинам. Спекшаяся кровь лишняя на теле. Ногтем поддевает край и медленно тянет, слыша слабый треск расползающейся кожи. Бесцветная жидкость растекается по шелку, струями смешиваясь с желтоватой сукровицей. Гермиона прижимает ранку к подушке и трется предплечьем о теперь мягкую ткань, растворяя часть покалеченной души в физической боли. Одеяло грубо падает на пол от всплеска магии. Покорми еще немного, чтобы разрушить бесчувственную комнату с ее упрекающими стенами. Чтобы Малфой вернулся и снова испортил ее жизнь. Ведьма сжимает голову подушками и зубами кусает скользкий материал. На третьем курсе Макогнагалл подарила ученице маховик времени, поощряя тягу к знаниям. И если бы можно было достать его из кармана, повернуть на два оборота и вернуться на один день назад, в эту же спальню. Залепить звонкую пощечину по гладкой щеке и наблюдать, как краснота ожога расползается, уродуя красивое лицо. Пропитаться его злостью насквозь, чтобы отдаться обоюдной ненависти. Пульс игриво учащается, когда фантазия рисует враждебную усмешку на пухлых губах. Грудь вжимается в матрас, вынуждая спину прогнуться в приятной ломоте. Внизу живота щекотно от мысли, как Малфой сокращает накопленную дистанцию и шепчет на ухо угрозы, от которых больше не страшно. Вымысел становится опасным. С почти звериным рыком девушка выскакивает за дверь, не замечая, как та сама закрывается за ней, и лбом прижимается к лакированному дереву. Приятно холодному поперек знойной тяжести. Трансфигурированный джемпер нелепо прикрывает колени и свисает вдоль кистей. Босые ноги ступают по каменному полу, не ища выхода, но нуждаясь в пути. Портреты тихо переговариваются между собой. И в каждой букве она узнает осуждение, ядовитое для маглорожденных. Ступени в штабе скрипели под осторожными шагами. В Мэноре лестницы умело скрывают появление. Широкий холл одиноко вмещает в себя фигуру в коричневом свитере и потертых джинсах. И она явно лишняя в великолепии замка. Вчерашняя разруха по щелчку домовых эльфов возвращается к роскоши чистоты. Вазы завлекают свежими цветами, проявляя гостеприимство, от которого у всех по спине пробегают мурашки. Гарри вымученно всматривается в шахматную доску перед ним. Дорогая поверхность поля отливает перламутром. Фигурки из дерева, покрытого лаком, статно парят в воздухе. Коробка с выгравированной буквой "М" на крышке и золотистыми завитками валяется на полу. Семейная реликвия выглядит дешевле на фоне гриффиндорца. — Рон снова тебя выиграл? — мягко спрашивает девушка, присаживаясь на стул победителя. Потухший взгляд Гарри фокусируется на подруге. Он резко вскакивает и в нерешительности застывает возле нее. — Прости ее, — выдыхает Поттер тяжелые слова, опуская имя, которое не готов произносить вслух. Гермиона отмечает, что Малфой не стер ему память, как планировал. Круг доверия неожиданно пополнился. — Мне очень жаль... — снова пытается он завязать диалог. Белый король, стесненный ладьей с одной стороны и конем с другой, заперт в черно-белой клетке. Черные фигуры победили. Они синхронно дергаются от звука отпирающейся двери, настороженно группируясь ближе друг к другу. Забини в распахнутой рубашке сонно хлопает ресницами, оглядывая полуживых мертвецов. — Какого дьявола ты не в постели?! — грубо отчеканивает мулат и теснит Поттера локтем, стараясь незаметно проверить состояние поврежденной глазницы. — Ты снимала повязку? — тихо спрашивает он, пальцем проводя по клейкому краю бинта. Она задумчиво кивает, рассматривая мешки под глазами на несветлой коже. — Где все? — Малфой временно отдал комнаты на первом этаже, поместье все равно никого не пропустит,куда не следует. Официальная версия: я перенес вас сюда, пока он в отъезде... — Наконец, ты озвученной герой, — добродушно улыбается девушка, искренне радуясь за его дебют. — Тебя ведь даже не было там... — напоминает Гарри, внимательно разглядывая лицо однокурсницы. — Лучше бы соврал, что у Грюма был порт-ключ или вроде того. — Малфой не хочет светиться, — огрызается колдомедик. — Лучше скажи, что теперь будет с младшей Уизли? — с упреком спрашивает он, как полноценный член команды, в которой ее больше нет. Но сильнее Джинни ее волнует другой вопрос. Проницательный друг не повел даже бровью, став неполноценным соучастником разыгранного спектакля, с Малфоем в главной роли. Насколько доверенным лицом он стал, пока она спала? — Она ведь ничего не помнит, — вымученно отвечает Гарри, ощущая тяжесть от простого диалога. — Жаль только, что Грейнджер помнит, — бурчит Забини, делая незаметный шаг вперед, закрывая девушку. — Но что хуже, это помнит не только она, — он бросает многозначительный взгляд, в котором читается нелюбимая фамилия. Что стало с другими обидчиками? Слизеринец отомстил тем, кто мучил ее. Худшее, что могло произойти для нее самой, это сохраненная память. Но Орден щедр, и не дарит угли на Рождество. — Для чего нужен ритуал? — задает девушка сокровенный вопрос, догадываясь о вложенном смысле в незатейливые узоры. — Это шестой за месяц, — чуть слышно поясняет Блейз, — Том никогда не боялся привлекать внимание, но раньше так не светился. — Его ведь не было в штабе, я бы почувствовал... — костяшки Гарри белеют от усердия. — Не было. Ему и не надо физически находиться в круге. — Это нечто вроде философского камня? Временного, разумеется. — Да, сильно ограниченного в возможностях и времени действия, — кивает слизеринец, стеклянно всматриваясь в фигурки на доске. — Поттер, ты выбрал не того соперника, — насмешливо замечает он, пальцем опрокидывая белого короля, загнанного в угол. — Я не выбирал, — грустно отвечает гриффиндорец, поднимаясь со стула. — Где находится местное отдельное больницы? — вяло интересуется Гермиона, оставшись наедине с очередным далеко-близким человеком. — В малой столовой. Ты меня вырубила, Грейнджер, — наконец, улыбается он, и погода в комнате оживает. — Ты накачал меня. — Мы квиты, — Забини отгибает мизинец, призывая принести очередную клятву. Кожа на его ладонях шершавая от соприкосновений с целительными мазями и зельями. — Почему ты решил рассказать мне про... Малфоя? Ей не удается найти удачное определение союза с Пожирателем. Он замолкает на добрую минуту, подбирая слова. — Ваш брак может принести тебе пользу только в случае, если ты будешь знать о нем. Драко не всесилен и понимает своей предел, но бывают моменты, когда даже мне кажется: смерти не дотянуться до него. Но это не так. Это ложь, застилающая глаза. Однажды, он не успеет. Не увидит. Не справится. Тогда придется выбираться самим. Его фамилия еще не раз выручит тебя. Ведь теперь это и твоя фамилия. Волшебная, Грейнджер, как палочка с жилой дракона. — Если это имеет такой вес, что остановило его рассказать мне? — Смеешься? — хохочет в ответ. — Он все-таки Малфой. Некоторые принципы не искоренимы. К счастью, мои рецепты уникальны и не предусмотрены на продажу. Если бы не они, я бы так и оставался вне информационного поля. Болотный привкус флакона, сдерживающего перемещения, ложно пропитывает небо. — Брак с грязнокровкой, — уныло подытоживает ведьма, ощущая потребность спрятаться от забытого оскорбления. — Брак с тобой, Грейнджер. Ты та еще фурия. Твою кровь он в состоянии принять, а вот острый язык на тему — точно нет. Гриффиндорка удивленно оборачивается, всматриваясь в красноречивую честность глаз напротив. Пусть в них проявится, как на фотопленке, след неудавшегося утешения. Но вместо этого — немая просьба, царапающая изнутри. — Пора распрощаться со стереотипами, — подмигивает медик, возвращая сбитую королеву на поле. В слабом освещении она кажется серого цвета.

***

Замок провожает Гермиону освещенными коридорами, оставляя других плутать полутемными проходами. Она наугад выбирает путь, и он обязательно приводит к загаданной точке. Роняет неосторожное пожелание об апельсиновой каше на завтрак, а утром морщится от назойливого цитруса. Мэнор протягивает руку и делает реверанс, желая подружиться с названной хозяйкой. У Гермионы как раз закончились друзья. Члены Ордена не доверяют временному штабу. То и дело косятся на дверь, ожидая то ли стука Реддла, то ли его отсутствия. Падма наспех разливает зелья без сновидений, к утру остужая следующую партию. Им страшно принимать гостеприимство Драко, завуалированное в услугу Блейза. — Привет, — осторожно здоровается Джинни, догоняя старую знакомую в дверях теплицы. Ладонь не тянется к палочке в ожидании подвоха, но тело все же тревожно напрягается, принимая оборонительную позицию. — И тебе, — почти спокойно отвечает старшая, обрывая сухие листья у красных роз. Это их первый разговор за короткую вечность. Только говорить больше не о чем. — Гермиона, — от своего имени в ее губах хочется резко выбрать себе другое, — я должна извиниться перед тобой. В последнее время я была не слишком... не слишком приятной. Не пыталась выслушать тебя. Да и никого вокруг. Слова льются не целебным ручьем, нет. Медленно тянутся под гнетом чужого мнения, призывающим "быть сильным в такие трудные времена", где сила кроется в умении приносить и принимать извинительное лекарство. — Знаешь, Джинни, — уже уверенно поворачивается ведьма, пугая загоревшимся огнем в полукарих глазах. — У меня нет для тебя объяснений. Не потому, что мне нечего сказать, а потому что я заслужила доверие, которое ты проявить не готова. И я не буду добиваться твоей веры. Верь в Гарри, если еще способна. В меня не нужно. — Я пришла не для того, чтобы ругаться дальше. Ты совершала безумные поступки, что мне нужно было думать? Ты добровольно отдала себя в плен Реддлу, а после вернулась уже другим человеком. И тебя спасли не мы. Не Гарри. Не Рон. Не я. Тебя спас Малфой. Пожиратели почти поселились в штабе. Ты не двигалась и не разговаривала. Знаешь, каково было видеть тебя в таком состоянии? А после, все вновь стало хорошо? Нет. Ты порезала вены и уничтожила наш дом! И только Малфой смог остановить тебя. Только на него ты отреагировала. Даже сейчас мы в его поместье и делаем вид, что все нормально. Гарри смотрит на меня с жалостью. Он жалеет, Гермиона, — слезы копятся в уголках голубых глаз, — жалеет, что все произошло раньше, чем стоило, — она кладет ладонь на живот, пальцы с боем сжимаются в кулак. Он хотел ребенка. Но до того, как узнал, что любит убийцу. Но не все ли они стали предателями, выучив непростительные заклинания? — Мне снится, как я направляю на тебя палочку и произношу слова, которых боялась когда-то. Я хочу бояться их снова, — плачет Джинни, даже не пытаясь стереть слезы рукавом. Внутри еще есть эмоция, которая реагирует на истошные рыдания. Но реагирует не желанием помочь. — Расскажи мне про этот сон, — холодно просит Гермиона и ловит взглядом осколки своего отражения в стекле теплицы. Злость питает силу ветра, живущую под покровом тонкой кожи. Уизли затихает, отбрасывая взлохмаченные волосы с лица. Упорство мешает ей уйти сейчас, пока фатальная ошибка еще не произошла. — Я вижу тебя, — опасливо шепчет младшая волшебница, — ты не двигаешься, но я знаю, что еще дышишь. Вокруг много шума и криков, — она спотыкается, проглатывая горький комок, — а я стою над тобой и жду, когда ты перестанешь дышать. Псы умеют карать. Они учатся с детства причинять боль, индивидуальную для каждого. Память гриффиндорки мучает ее обрывками воспоминаний, нарочно стертых не до конца. Что происходит внутри от этой мысли? То, что отражается на губах едкой усмешкой, успокаивая стихию. — Гарри всегда выбирает тебя, Джинни. Что бы ни произошло. Так, видимо, и работает любовь. Любовь не смела, не добра и не смиренна. Это хаос, ужас и эгоизм. И всегда — смелость. Это не обретение второй половинки. Это поиски, попытки и неудачи. Когда ты готов загубить хорошее лишь ради одной попытки. Рыжеволосая ведьма нервно мнется на месте. Ждет новой вспышки гнева. Ждет правосудия. Хочет быть наказанной за вещие сны. И тогда чувство вины покинет замученный разум. Тогда ей станет легче. — Он выбирает не меня. Он выбирает вшивую добродетель, и все, что подходит под определение. — Какой удачный пример выбора, где единица оказывается неудачно вписывающейся в "определение", — морщится старшая. Уизли кивает собственным рассуждениям в голове, нервно теребя край рукава тонкой водолазки, обтягивающей хрупкие плечи. — Мы не можем воевать еще и друг с другом. Смотреть на нее и видеть только обман, спрятанный за красивым лицом. — Тогда я сдаюсь, — отстраненно произносит Гермиона и рукой отбрасывает собеседницу за дверь. Социальное самоубийство — это неизлечимая болезнь. Прежнее волнение выглядеть "иначе" внезапно перестало быть важным, и неприятный ярлык, созданный хоть и не ей, но на самом деле ставший лишь подтверждением натуры, что всегда была внутри, оттеняет светлое. Через час очередная сплетня выставит ведьму в глазах окружающих сумасшедшей, что оттолкнула "одну из нас". Через час все также останется лишь святая четверка, способная понять простой поступок, вспомнив безумие проклятья на кончике волшебной палочке. Засов опускается так громко, что ведьма зажмуривает глаза, защищаясь от грохота. Сжимает кулаки, унимая дрожь в руках. Джинни стучит по стеклу и вновь просит о том, что можно исправить поступками, а не словами. Но Гермионе до дрожи необходимо быть не здесь. Не собой. Не преданной всепрощающей подругой Гарри Поттера. Прижившаяся роль стала обузой. Для новой в спектакли нет места. Стук по стеклу утихает, и гриффиндорка часто дышит, растворяя волнение. Эмоциональный голод, как побочный эффект сдержанности, ноет между ребер. Полупрозрачное зеркало теплицы отражает настоящее. И это неприглядная честность образа пугает. Есть ли хоть кто-то, кто примет ее такой? Сколько еще кусков должно отколоться, чтобы мир стал прежним? Или хоть немного перестал кружиться. Негативные эмоции поощряют необузданный вихрь магии, таящийся в хрупкой девочке. Рычаги контроля отсутствуют. Порыв ветра сдувает сухие лепестки с цветов. Гермиона отползает к стене, ища опоры для равновесия. Но стены — это не поддержка. — Мерлин, мне нужна помощь! — безутешно обращается в потолок, с глухим стуком откидывая голову назад. Боль, ударяющая по мозгам, охлаждает разгоряченный разум. Стихийное бедствие разбавляет звонкий хлопок аппарации. — Моя госпожа, — склоняется домовик, бородой касаясь земли. Все вокруг лишь напоминает о новообретенном статусе, который она стремится забыть. — Я не ваша госпожа, — выплевывает шатенка, гневно сжимая пальцы в кулаки. Ногти врезаются полумесяцами. И за очертаниями луны кроется созвездие дракона. — Мисисс... — Стоп! — в агрессивно аристократической манере выкрикивает несчастная и вскидывает ладонь в останавливающем жесте. Услышать обращение его фамилии в свой адрес убьет ее окончательно. — Как вам будет угодно, — учтиво произносит эльф, не замечая плохого обращения, к которому, очевидно, привык за время службы. — Я не чистокровная волшебница, чтобы стать хозяйкой. Грязнокровка, — усмехается ведьма, и усмешка точь-в-точь, как у него. Существо деловито опускает очки на кончик носа, внимательно оглядывая собеседницу. Взгляд стыдит предшествующую горячность, но не выпускает сожаление наружу. — Меня зовут Гермиона. Гермиона Грейнджер, — тихо представляется, стесняясь своего имени на территории замка. — Вам не по душе новая фамилия? — вкрадчиво интересуется домовик, опираясь на светло-бежевую трость. — Предыдущие девушки гордились выбранным домом. Хоть ни одна из них его не выбирала. — Разве Нарцисса была счастлива здесь? Когда-то давно ее имя было страшно произносить вслух почти также, как Волан-де-Морта. — Розы выросли на почве ее печали, — хрипит он, когтистыми пальцами подцепляя распустившийся бутон. — И одновременно радости. — Она любила Люциуса? — Любовь — самая древняя магия. Старше магии домовиков и людей. Она существует вопреки и не потворствует для. Люди любят и ненавидят друг друга. Ни одно чувство не существует без истоков двух начал. Как черный и белый цвет. Вы просили о помощи. Чем я могу вам помочь? Гермиона обращает внимание на выцветшую с годами ткань, намотанную вдоль его тела. Это не личный домовик Малфоя. Он служит роду. И теперь по нелепости ей. — Вам нужно куда-то попасть? — деловито спрашивает эльф, вновь приподнимая крошечные очки. Будто вопрос заранее таит в себе ответ. Будто он знает лучше, что на самом деле нужно. — Ты можешь перенести меня к нему? — Кодекс не предусматривает перемещения без угрозы для жизни. Хозяйка не вмешивается в дела супруга. Разве что, — в бисерных глазах загорается озорная искорка, — магия сможет доставить вас. — Что за заклинание? — вяло хмурится гриффиндорка, воспроизводя в мыслях прочитанные страницы из книг. — Ритуал. Заклинание, способное перенести по родовой линии. Клятва, пропитанная кровью. В корявых пальцах материализуется книга в ветхом переплете, тут же раскрывающаяся на нужной странице. Сама вселенная толкает в неуютные объятия. Девушка аккуратно опускается на колени. Отсутствием спешки будто пытаясь дать себе шанс передумать и попрощаться с глупой идеей. Кинжал, подаренный Пэнси, мягко вылетает из ножен и опускается в женскую ладонь. Острие начерчивает порез через линию жизни, выпуская наружу красные капли. Этого недостаточно. Чем сложнее магия, тем большая жертва требуется. Больше боли. Больше крови. Больше желания. Кинжал разрезает кожу на второй ладони, ведьма ежится от страшного чувства, которым пропитывается воздух вокруг. Темнота всегда отвечает, немая и открытая, поощряет своих последователей. Она ощущает, как в тело проникают колючие иглы, ласково ударяющие по каждому сантиметру. Чтобы исполнить загаданное желание. Перемещение с помощью темной магии не похоже на обычную аппарацию. Головокружение стискивает черепную коробку и вызывает острый приступ тошноты. Тело сковывает веревками, впивающимися в кожу. И все ради того, чтобы приблизиться к далекому. Сдавленный крик — и фигура исчезает из полюбившейся теплицы. Поток черной магии сбивает к земле распустившиеся бутоны, убивая живое из привычки. Темное помещение пестрит однотонными коробками в завернутых тканях. Акварельные ковры висят на невидимых лесках, неплотно прикрывая стеллажи со стеклянными колбами. На угрюмом столике с массивными лапами льва одиноко тлеет благовония с отдушкой гвоздики. Место угадывается смутно знакомым, однако ведьма опасается любого движения и еле удерживает импульсивное тело от реакции на чужое присутствие. — Как и заказывали, — протягивает низкий голос поблизости. — Завтра в полдень, ни раньше, ни позже. Он весьма суеверен. — Спасибо, — отвечает второй мужчина, и тягучие ноты баритона успокаивают разбушевавшееся сердцебиение. — Ваши родственники не бывали в Иране? Простите за мою прямоту, — тут же спохватывается хозяин склада. — Обычно я легко распознаю схожие магические отпечатки. Кажется, навык растерялся с годами. Она помнит тот же вопрос, что задавал ей приятель Грюма. И как по наивности перебирала в голове имена двоюродных сестер и братьев, случайно оказавшихся в магическом квартале на Востоке. — Второй этаж в вашем распоряжении, — меняет тему хозяин помещения. — Мне бы хотелось, чтобы вы чувствовали себя, как дома, но даже я перестал знать вкус родного края, — с нежной тоской заканчивает неизвестный, прежде чем разворачивается и простукивает каблуками дорогу к двери. Она считает до трех, прежде чем слышит легкий шелест дорожной мантии, предвещающий выход из укрытия. — Ты так часто используешь темную магию, что наши отпечатки уже едва отличишь. Гермиона спешно поднимается, неосторожно оставляя кровавый шлепок ладони на светлой шторке. Малфой разглядывает бордовые подтеки, браслетом сжимающие кисти рук. Что-то проскальзывает во внимательном взгляде, сканирующем мысли подобно детектору лжи. — Кого ты ищешь? — интересуется девушка, палочкой стирая последствия необдуманного решения. Приподнятыми уголками губ дает понять, как на самом деле неуместно становиться преследовательницей. Жаль, что других вариантов нет вовсе. — Провидцев, — недовольно отвечает Драко, выбирая путь не сражаться хотя бы с ней. — Для Реддла? — шутит ведьма, не чувствуя грани разумного. Серые глаза мрачнеют от колкости. Ведь он сделал достаточное количество шагов, доказывающих его намерения относительно мира. И несколько неясных, адресованных непосредственно ей. — Для себя. Девушка понимающе кивает, задерживаясь взглядом на его кожаных перчатках. Кажется, она знакома с ними чуть ближе, чем должна приличная девушка. Драко всматривается в девичий профиль. Она выглядит иначе, и уже никогда не будет прежней, как мечтает Орден. Ведь на самом деле, навязанные кем-то правила не совпадают с истинными, проросшими в иной системе координат. Одиночество может таить в себе не только опасность. Оно преподносит и приятные сюрпризы. Сравнивает розовый оттенок губ с синей помадой, что даровало истощение. Пробегается по острым ключицам, закрытыми почти здорового цвета кожей. И знает, что выглядел похоже, пока не умер Люциус. — Ты знаешь обо всем, что происходило со мной в темницах? — осторожно спрашивает гриффиндорка. Слизеринец сдержанно кивает. — Я часто была без сознания. Или где-то на грани. Меня… — Изнасиловали? — заканчивает за нее блондин. Она лишь безучастно поворачивается на когда-то страшное слово. — Грейнджер, Фрейни была с тобой все те дни. Ей было опасно выходить, но она следила за тобой. Если бы кто-то притронулся к тебе, я узнал бы первым, — Малфой усмехается, словно само предположение абсурдно. Уверенность в голосе выдает ответ за достоверный, и затянутый узел в груди ослабляется. — Если задуматься, наша встреча еще никогда не начиналась со стандартного "привет", — хмыкает волшебница, нервно отворачиваясь. — Вряд ли слово "стандартно" уместно, говоря о "нас". Сердце бешено стучит, будто было отключено несколько дней и теперь наверстывает упущенное. "Мы" в его устах звучит даже хуже, чем обреченные кошмары в ее голове. Они оба вляпались. Они оба не хотели этого. — Годрик, — смеется волшебница, упираясь ладонями в колени, — иногда я забываю, что тебе эта история тоже против шерсти, — облегченно заканчивает она, ощущая простую радость от разделенного чувства. — Наверняка, ты ждал чарующей помолвки с чистокровной. Твоя семья ведь входит в священные двадцать восемь, — нервно хихикает Гермиона, тут же затихая под свинцовым взглядом. — Скажи, что я ошиблась. — Давно мечтал увидеть ее лицо, узнай она, что одна хитрая гриффиндорка уже заколдовала меня, — хмыкает блондин, рукой отбрасывая отросшую челку со лба. Дорожная мантия оказывается парадной, сцепленной на плече серебряной булавкой в виде дракона. И шерсть на животном теле сожжена. — Как же расторгают сделки с дьяволом? — Приятно слышать, как ты не компетентна в вопросах чистой крови, — лукаво улыбается Малфой. — Но "пока смерть не разлучит нас" не совсем точная формулировка. На свадьбе Гарри и Джинни он так и не ответил на вопрос, верит ли, что души соединяются после смерти. Ритуал лишь проводник в мире живых, ведущий к миру мертвых. — Твои вечные вопросы, определенно, стали бы моим лимбом. Пока ты не успела задать еще тысячу, я предпочту поспать впервые за последние дни. Юноша разворачивается на каблуках и поворачивает в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Ступени хрипло стонут под шагами. Хлипкие перила отклоняются в сторону от прикосновения. Узкий коридор с двух сторон обрамляют несколько дверей с цветными ручками. Драко выбирает белую. Он проходит вглубь комнаты, не включая свет, минует острые углы и падает на матрас со скрипящими пружинами. Дует на ладонь, опуская шарики огня на высокие свечи. Сухие комья воска глухо потрескивают под натиском пламени. Гермиона повторяет траекторию шагов и присаживается на край разобранной кровати, избегая телесного контакта. В тишине между ними особо остро ощущается одиночество, от которого она пытается сбежать, лишь сильнее отчаиваясь всякий раз, что поддается наивности собственных суждений. Шея каменеет от пристального взгляда горгоны, вынуждая ведьму рассматривать пустые стены, обшитые темным деревом. — Что будет дальше? — в пустоту обращается волшебница, сглатывая накопившуюся слюну. Малфой видит с закрытыми глазами дальше, чем многие, надевая очки. Может, это побочный эффект не любви к сюрпризам? — Наверное, ты захочешь ... — он делает громкую паузу, привлекая внимание шатенки. — Захочешь задать вопрос, — наконец, усмехается Драко. — Твоя жизнь невыносима без ответов. Ведьма стеснительно проводит взглядом вдоль его лица. Если стереть ухмылку постороннего человека, станет ли он родным? — Не хочу, — горько отзывается она, пугаясь тяжести собственного голоса. — Наверное, ты впервые слышишь подобные слова, — неуместно грубит девушка в слабой попытке продлить игру, где она пока еще белая сторона. — Я впервые вижу тебя здесь сегодня, — вместо иронии честно делится парень, оттеняя усталость искренностью. И она ему так идет. Он говорит: "Сейчас все происходит из желания". И это единственные слова, что необходимы. Гермиона подтягивает к себе колени и разворачивается, нарушая личное пространство обоих. Тусклый свет вяло подсвечивает острые скулы на симметричном лице. Блеклые и теплые лучи смягчают строгое выражение глаз. Медно-золотистые в скудном освещении волосы небрежно зачесаны назад. Если присмотреться, можно заметить, что правая ключица выпирает сильнее левой. — Мне было семь, когда я упал с дерева, — поясняет Драко, — Забини тогда только начал лечить крылья птицам, но настоял вправить ключицу, чтобы отец не узнал. — Почему не сломали заново, чтобы срастить правильно? — Шрамы сильнее памяти, — подносит ладонь с талисманом к самому центру пламени свечи, рискуя обжечься. Ей кажется, что как только рука коснется горячей кожи, то тоже получит ожег. Он непременно оттолкнет ее. Грязнокровку. Гриффиндорку. Подружку Поттера. Все ярлыки всплывут наружу, являя миру ненависть, воспитанную годами. Самый простой жест оказывается чрезвычайно сложным. Ведь перед ней не просто парень, с которым они бросались хлопьями за завтраком, а после пили молоко из одного стакана. Трясущимися пальцами преодолевает расстояние до его щеки и застывает, попадая в капкан серых глаз, властных, как лезвие ножа. Прикасаться к нему волнительно. Но дьявольски приятно. Ведьма наклоняется, и волосы каскадом падают вниз. Драко улавливает движение, но позволяет непослушным кудрям рассыпаться по груди. Почти невинно целует уголок его губ и вновь отстраняется, проверяя реакцию. Иногда нужно выдохнуть, чтобы снова задохнуться. Он медленно открывает глаза, смакуя короткий миг удовольствия. Или ей хочется интерпретировать так. Плавно опускается сверху, коленями упираясь в мягкую постель. Сквозь ткань брюк чувствует жар чужого тела, и оно греет иначе, чем любые чары. Это и есть магия в первозданном виде. Дрожащими пальцами хватается за край тонкого джемпера, скрывающего голую кожу от глаз напротив. Ей впервые хочется, чтобы взгляд мужчины жадно скользил вдоль ребер, обнажая лишь этим. Потянуть вверх, чтобы оголить грудь в хлопковом белье. Материал трется о воспаленный недостатком прикосновений живот, и нервы стягиваются в тугой узел. Наверное, Драко привык к изысканным кружевам соблазнения, которых у нее нет и не будет. К бархатистой спине без изъянов, оставленных войной. К раскованным движениям страсти, о которых девушка ничего не знает. Малфой наблюдает с неприкрытом интересом, но не вмешивается, позволяя ведьме самой решить, чего она хочет сегодня. Только тело подает сигналы его желаний, толчком в паху распаляя девичью робость. И это роняет навзничь предрассудки, страхи и догадки. Когда бедра непроизвольно сжимаются от ощущения близости, через секунду подаваясь вперед, чтобы почувствовать сладкий спазм снова. Прохладная ладонь проводит линию от солнечного сплетения до живота. Гермиона на автомате задерживает дыхание, когда его пальцы тянутся ниже, оглаживая лобок. Самоконтроль теряется быстро. Он садится на кровати и прижимает гриффиндорку к себе, исключая пространство, мешающее быть вместе. Рваное дыхание растворяется в требовательном поцелуе, лишенном нежности. Она наощупь тянется к его шее, ногтями оставляя свежие раны поверх старых. Перечеркивая символы, оставленные темной магией, порезами их странных чувств. Которые были. Есть. Или будут. Стрессовый адреналин разгоняет пульс, чей ритм бьется в венах. Пугливо бегает туда-сюда, вырываясь наружу. И непонятно, где стучит ее сердце, а где застывает его. Когда девушка дотрагивается до него, что-то внутри подчиняет себе власть. Темная магия, налетом осевшая на подкорках, тянется к его силе. Питая ее или желая разрушить. Прежде романтическая натура ждет боли, ища в этом новое спасение. Сгорать в руках убийцы оказалось просто. Забывать себя и терять предначертанные роли, кусая в кровь распухшие губы. Чувствовать железный привкус на языке, оставляя мутные разводы на плечах. Задыхаться от нехватки ласки, помогая стянуть с себя лишнюю одежду. Пуговица цепляется за петлю тонкими нитями, мешая ощутить друг друга целиком. Парень нетерпеливо срывает ее, резким движением отбрасывая брюки в сторону. В какую-то общую сторону, не разделенную на две. Отодвигает влажное белье в сторону и пальцем проводит вдоль промежности. Она сильнее впивается ногтями в крепкие плечи. Они будто созданы, чтобы сходить с ума и быть последней точкой опоры в кружащемся мире. Он вскидывает голову, туманными глазами завладевая покорными всхлипами. Волосы липнут к мокрому от пота лицу и мешают рассмотреть, как он опускает указательный палец в чашку бюстгальтера и плавным движением отодвигает ее вниз, освобождая грудь. Возбуждение концентрируется в каждой точке, которой он касается. Тело разговаривает на языке любви. И он чувственнее сухого французского. Повинуясь лихорадочным прикосновениям, слова вылетают сами собой, не понимая, чего ищет разум. Но он требует ясности: распутать клубок двойственности, позволив себе действовать просто потому, что так хочется. — Обещай, — выдыхает ему в губы, вновь возвращаясь к сцене, ставшей решающей в круговороте событий. Пусть новая клятва будет произнесена осознанно. Пусть в ней не будет слов о вечности и недоступных возможностях. Пусть это будет попытка, обреченная своей простотой. — Обещаю, — шепчет Малфой, приподнимая ее бедра. Скользяще трепетно сжимает грудь от чужих слов. Слов, по умолчанию не предназначенных для его губ, но так идеально ложащихся на чужие. Они щекочут горло, играясь, извиваясь. Как бабочки, поднимающиеся из желудка. Лекарство от ножевых ранений на изнанке души нашлось на кончиках пальцев старого врага. Член проскальзывает внутрь, вызывая протяжный стон. Неправильный стон, предназначенный другой девушкой для другого парня. Гермиона упирается ладонью в его грудь, но он не готов сбавлять темп. И это убедительное средство общения, подчиняющее лишнее волнение. Бедра начинают неуверенно двигаться навстречу. Он чуть смещается, и где-то глубоко нарастает уже знакомое чувство. Толчки становятся грубее. Драко хватает девушку за подбородок, большим пальцем проникая в рот. Язык побежденно ласкает в ответ. Пылкое подчинение дарит удовольствия, неизведанные раннее. Смелость, позволяющую трогать его так, как не должна ни одна другая. Иллюзия или реальность, проглоченные крики тонут. Он слизывает кровавые слюни с губ и проглатывает вместе с противоречиями. Теперь ее стоны в нем чуть ниже, запечатанные ото всех. Красный цвет на белой коже кажется самым красивым. Опасным. Возбуждающим. Принадлежащим ей конкретно в эту минуту, которая скоро закончится. Неосторожная ласка оставляет синяки на его шее, цепочкой отчаянья уводя боль ниже. Тьма внутри просит причинить больше боли, чтобы точно спастись. И слыша голоса в открытом разуме, Драко переворачивает ведьму на спину, прижимая своим весом. Рефлексы не реагируют. Они подчинены так же, как и тело, стремящееся к бесполезному единению. Ноги по инерции обхватывают мужскую талию, позволяя войти глужбе. Ее тьма беспрекословно сливается с оттенками черной души. Проклятое блаженство тушит разгоревшийся пожар. Теплые капли финала обжигают живот. Малфой опускается рядом, все еще тяжело дыша. Без него внутри неприятно пусто. Секунду назад в воздухе летал огонь, а теперь от него не осталось и следа. И как только он притягивает к себе Гермиону за шею, стакан вновь наполовину полон.

***

— Откуда этот? — Малфой проводит пальцем под левой грудью, очерчивая линию блеклого шрама. Люди изучают друг друга, спрашивая: где ты вырос? Где-то между попыткой убить его и спасти. — Первая сектумсемпра на обучении. Незнакомцы уточняют: где ты путешествовал? Где-то на грани ада. — От Уизли или от Поттера? — усмехается он и становится точь-в-точь собой из Хогвартса. Собеседники интересуются: твое лучшее воспоминание из детства? Каждое, пока родители не забыли ее имя. — Они сильно выросли за последний год. Не стоит недооценивать их. — Значит, все таки от Поттера? Гермиона закатывает глаза и пытается отодвинуться, но сильные руки крепко удерживают ее перед собой. — Рон тогда впервые применил его, — недовольно объясняет ведьма, защищаясь еще до начала нападения. Блондин удовлетворенно кивает и опускает ладонь ниже. — Этот? Малфой познает ее личность через несовершенства, подтверждающие принадлежность текущему времени. — Он появился после темниц. Я не помню, — рассеянно качает головой девушка, рассматривая неровный треугольник под ребрами. Вот так лежать перед ним обнаженной и не смущаться от внимательных глаз, изучающих тело сантиметр за сантиметром. Представлять себя музой в кисти художника. В условно страстной ночи с Маклаггеном она ни разу не посмотрела на его тело. Он на ее тоже. Драко без стеснения отбрасывает одеяло, блуждая ладонями вдоль наготы. — Ты ведь почистил мои воспоминания, — без укора проговаривает девушка, рассматривая, как светлые пряди переливаются серебром. — Очевидно, следом ты спросишь про младшую Уизли, — размеренно уточняет парень, отвлекаясь от нежной кожи. — Ничего нового ты не скажешь. — Она такая же, как и все, кого ты так превозносишь. Ведь люди прежде всего заботятся о себе. — Она беременна. Так что теперь заботится и о ребенке. — Будь у меня сын, я бы запретил ему протягивать отпрыску Поттеров руку. — Учил бы на своих ошибках? — улыбается гриффиндорка, получая удовольствие от мягкой вспышки злости в глазах собеседника. — Учил бы не вестись на имена названных "героев". — Там было бы и мое имя. — Да, мелким шрифтом после трех колдографий мальчика-который-победил. — Ведь он победит и заслужит хотя бы три страницы Ежедневного Пророка. — И многого он добился сам? Не отвечай вслух. Просто подумай о фактической ценности. — Если бы ты мог рассказать всем, что происходит, твоя фамилия бы тоже оказалась под звездочкой. — Мне нет места в мире после его победы. После первой суеты Визенгамот вспомнит о своих возможностях и начнет судить злых последователей Темного Лорда. Где теперь ее место? Оно было зарезервировано ровно посередине между Гарри и Роном. — Ты мог бы сбежать. — И провести жизнь с флягой оборотного, трусливо перебегая с места на место? — Разве смерть может быть лучше свободы? — Иногда только смерть и освобождает, — лениво протягивает Драко, рассматривая татуированное предплечье, где инициалы Реддла убивают задолго до настоящей гибели. — Нам пора. Сложно избегать красоту его тела и не бросать нарочитые взгляды вдоль линии косых мышц. Он грациозно подхватывает с пола черный свитер и скрывает привлекательную обнаженность лишней одеждой. Гермиона встает к нему спиной, надевая растянутый джемпер, все еще стыдясь запретной наготы. В мировом коллапсе глупо переживать из-за подобных мелочей. Но, может, это и есть попытка жить, когда все вокруг умирает? Девушка приглаживает несуществующие складки на ткани, избегая безмолвного тет-а-тета глаза в глаза, в котором ее ждут неминуемые последствия. Ведь прошедшая ночь что-то значит. — Куда ты пойдешь? — скованно интересуется шатенка, зашнуровывая ботинки. — Навестим кое-кого, — коротко отвечает Малфой, зарождая очередное волнение в ее груди от мысли, что еще не пора возвращаться к ежедневности, в которой для него не выделено места. — Но сперва тебе нужно переодеться. Она оборачивается через плечо, вопросительно выгибая кровь. Удивительное величие кроется в простых жестах. Как он тянется в карман за палочкой. Как разворачивает кисть. Как вытягивает пальцы и рисует в воздухе фигуру. Луч неизвестного заклинания летит в ложбинку между грудей, и рефлексы помогают блокировать не распознанный мотив. Эта дуэль — своеобразная игра, в которой нет победителей и проигравших. Блондин довольно улыбается, и бьет снова, не давая ей возможности почувствовать себя сильнее. Тело опоясывает волшебная завеса, заменяя старую кофту черным куском шторы в пол. — Не знала, что ты старомоден, — цедит ведьма сквозь покоренно сжатые зубы и оглядывает хиджаб. — Не все правила созданы для нарушения, — холодно комментирует слизеринец и, не дожидаясь ответной колкости, покидает пространство, где без него холоднее. Этажом ниже слышно тихое бряканье посуды и утренней суеты, предвещающей встречу с уже знакомым человеком. Слишком тяжелый вдох нужен легким для выхода на свет. Черный быстро въедается под кожу. — Значит, вы все же научились принимать помощь из разных рук? — по-доброму улыбается мужчина в черном одеянии, разливая чай в расписные чашки. Он узнал ее лишь по магическому отпечатку, даже не взглянув. Правда колет глаза, когда оказывается на виду. Например, в татуировке Драко, который расслабленно сидит и скрывает смех за кашлем. Доброе утро наступает в компании последователей Темного Лорда. Чему можно удивляться после этого? — Я тоже рада вас видеть, — нервно отвечает волшебница, занимая кресло по левую руку от слизеринца. — В магическом мире потеряна традиция носить кольца. А жаль, ведь круг — символ бесконечности, в которой клянутся влюбленные. К тому же, Малфой — весьма уважаемая фамилия. Уверен, при иных обстоятельствах юная миссис уже утонула бы под тяжестью драгоценностей на руках. И примите мои поздравления. Найти друг друга в темные времена — светлое событие. Глаз дергается, словно в него разом опали все ресницы и теперь мешают моргать. — Спасибо, — сдавленно бурчит ведьма, громко размешивая сахар в знак протеста. Блондин, напротив, забавляется ситуацией, позволяя себе молча наблюдать. — Но скрытность — вопрос времени. Вы не сможете прятаться вечно, — уже серьезно добавляет продавец, бросая долгий взгляд на бьющуюся об края фарфора ложку. Внутри вновь формируется нервный узел. Казалось, самое страшное было узнать самой о тайном венчании. И ей не пришло в голову, как рискует Драко, если Том узнает. — Разве Реддла могут заинтересовать заключенные браки? — Не заинтересовал бы классический вариант. Но в данном случае, — он делает паузу, присаживаясь напротив, — это больше, чем необычно. Наследник империи и маглорожденная волшебница. Его последователи везде. Если архивы заинтересуют Лорда, ваш брак будет одной из первых новостей, что испуганно выдаст сквиб. — Не стоить переживать на этот счет. Мы все равно не доживем, — равнодушно проговаривает Малфой, касаясь дном кружки блюдца без единого звука. Собственное отсутствие манер теряется в резкости его тона. Она всматривается в образ, слепленный из лучших качеств, внушающих уважение. Увиденных в разных людях и скопленных в рамках одной личности. — Никак не приму смерть в качестве гостьи, — устало констатирует собеседник, запивая откровенность чаем. — Благодарю за прием, — вежливо прощается Драко, пожимая руку до следующей встречи. Гермиона торопливо поднимается следом, смущаясь озвученной принадлежности. Для принятия понадобится такое количество времени, которого у нее нет. — До свидания. — До свидания, Мисисс... — под буравящим взглядом хозяин магазинчика останавливается, меняя траекторию. — Впрочем, вы не представлялись, чтобы называть вас по имени. Даже время не поможет стать пресловутой мисисс. Горячий воздух ласкает привыкшее к холоду тело. Ведьма делает несколько жадных глотков и насыщает организм дурманящим теплом. Но настоящий жар ощущается на уровне лопаток под ладонью нового спутника. Желудок резко скручивает, и без лишних слов ясно, что аристократов не учили предупреждать о перемещении в пространстве. Шумная улица превращается в пустыню с одинокой лачугой. Бежево-золотистой, теряющейся в пейзаже. От этой картинки внутри неуютно. Необоснованно тревожно. — Малфой, — тихо зовет волшебница и тянется пальцами к его ладони. Чтобы страх вновь отступил под его прикосновениями. Темная аура этого места может посоревноваться с поместьем Реддла. По иронии судьбы они непременно выбирают самые опасные места планеты. — Я тоже чувствую, — также шепотом отвечает он. И не протягивает руку в ответ, скрепляя их пальцы в замок. Она ошиблась в очередных расчетах между ними. Шаги приближают к неопрятной входной двери. Каждое движение к дому вызывает острое желание развернуться. Она никогда не доверяла интуиции, как чему-то не логичному, но сегодня уверена, что не ошибается. Простой дом внутри становится пышным замком. Лакированные плиты бежевым ковром застилают просторный холл. Драгоценные камни инкрустированы в люстру под высоким сводом потолков. Дорогая обивка кресел и мягких подушек, по-восточному уложенных вдоль, переливается золотистыми нитями. Вычурность тут же подпирает рояль цвета слоновой кости, раритетный, со шрамами прошлого. Шелковый рисунок на стенах иллюстрирует богов и богинь. Все они держат цветы, мягко складывая ладони в символ печати. — Вместо верхней одежды гости снимают наложенные заклинания. Честность — показатель уважения к хозяину, — без приветствия цедит молодой эльф и чванно поджимает губы, словно само предупреждение о правилах унизительно. Ладонь Драко неохотно поднимается в воздух, снимая чары с лица и тела. Гермиона повторяет его движение, ощущая себя нагой с открытыми глазами. — Лорд Малфой, — с насмешкой произносит мужской голос, неспешно спускаясь по лестнице. На фоне богатого убранства он смотрится так же нелепо, как она в своих джинсах. Полы длинной ночной рубашки тянутся вслед за шагами, имитируя подол королевского плаща. — Господин Бальмонт, — слизеринец слегка наклоняется в знак приветствия, соблюдая этикет. Это невысокий старик с аккуратно постриженной бородой, окрашенной благородной сединой. Но его правый глаз затуманен цветными переливами. — Вы уже видели меня. Я вас тоже. Исход мы тоже оба знаем. Остается самое интересное: что же мы скажем друг другу? Жаль, что видения лишены слов. Место вызывает волнение несмотря на почти теплый прием. Девушка концентрирует взгляд на каждой вазе, подмечая, что все они имеют в составе пафосно-золотую линию. — Вы что-то попросите, я что-то попрошу в ответ. Или откажусь, — весело подмигивает мистер Бальмонт, чудаковато перепрыгивая последнюю ступень. — Прежде чем приступить к аукциону, мы должны научиться доверять друг другу, потому что вы совершенно не нравитесь мне, — веселье улетучивается и взгляд мутнеет. — Но я готов дать шанс понравиться мне. — Ваша просьба не предусматривает отказа, — улыбается Драко, пальцами дотрагиваясь до предмета искусства на столике. — Чудесно! — он хлопает в ладоши от непонятного удовольствия. — Счастливое воспоминание рассказывает о человеке в сто крат больше, чем болтливый язык. Меня всегда называли хорошим слушателем. Прошу вас оказать мне любезность быть честными. Это очень важно для будущей дружбы. Они привыкли играть в странные игры, доставая из потайного кармана переписанный свод правил. — Начинайте, — он устремляет маленькие глазки на девушку. Это словно вызвать патронуса, только вместо кинопленки — поврежденный аудиофайл. Неуместный во всех аспектах ворон кружит в сознании, прикрывая пернатыми крыльями правдивую боль. Почему это не Гарри, не Рон или даже Джинни? Почему счастье стало заложником глаз, раскрашенных цветами гибели. Сказать вслух сокровенное значит добровольно сдаться в плен, из которого уже не будет выхода. Пока слова застревают в горле, можно отдаться в крохотную частицу безопасности. Стоит их произнести, и все разлетится к гребаному Салазару. Рассыплется пеплом и разнесется ветром по всему свету. — Время, — напоминает Драко тоном, не принимающим пререканий. На его лице, как всегда, нет и тени эмоций или волнений. Маска Пожирателя раскололась, но под ней оказалось еще с пол сотни. Число лишь преумножится после услышанного. Теплое перемирие разрушится от глупости тянуться к первому же, кто проявит своеобразную доброту. Даже если доброта означает месть. — Обещание, что все, кто прикоснутся ко мне, умрут, — пугаясь собственных слов, произносит гриффиндорка, в защитном жесте обнимая себя за плечи. Признание остается на кончике языка, как синоним чувств, которые не предусмотрены законом. Тишина оглушает. Преумноженное волнением эхо отлетает от очередных осуждающих стен. Не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать прожигающий взгляд на щеке. Эти глаза видят глубже. — Удивительно! Скитер умерла бы от зависти, услышав подобное признание из праведных уст Гермионы Грейнджер, — восклицает мистер Бальмонт, разрезая затишье. Конечно, ее имя не раз мелькало в газетах рядом с именем Гарри. Однако, в его словах улавливается другая интонация. Словно она известна ему из иных источников. — Прекрасно, мой черед. Счастливое воспоминание — первый полет на метле, — быстро отчеканивает Малфой, желая поскорее покончить с прелюдией. Хозяин поместья угрюмо поджимает губы и делает несколько шагов вниз, уравнивая высоту роста с собеседником. — Знаете, почему честность так важна? — деловито интересуется он, пальцами поддевая крепление мантии на груди. — Она обнажает слабые места человека. Самое дорогое. Но вы, — ласковая улыбка касается его губ, — предпочтете потерять все, кроме самого ценного. Это сильнее честности. Плащ спадает с мужского тела, комьями грязи оседая на пол. От неожиданной картины ведьма зажимает рот рукой, заглушая собственный вскрик. Почти физической болью отдавалось, как Грюм не стесняется протеза вместо ноги. Видеть тело, на половину состоящее из деревянных и металлических имплантов, как кромсать по живому. — Бездна забирает все, — поясняет он, делая неуклюжей круг вокруг своей оси. — Чем дальше — тем больше. Пока воспоминания подстегивают разум просить, придется делиться своим. Не всегда это будет не такая уж нужная часть тела, когда находится нечто весомее, чтобы весы легли навзничь под тяжестью. Между ними будто происходит дополнительный безмолвный диалог, не предназначенный для девичьих ушей. Важное можно лишь показать. Чайник в руках домовика опускается на гладкую поверхность подноса. Гермиона вздрагивает от громких звуков и отшатывается, локтем задевая один из позолоченных графинов. — Годрик... — ругается девушка, падая на пол, чтобы собрать крупные осколки. — Вы не волшебница? — задумчиво уточняет мужчина, с удивлением разглядывая магловскую привычку. — Мои родители не были магами. Есть вещи, к которым я привыкла с детства, — чуть стыдливо объясняет ведьма, ощущая неловкость собственных слов в высшем обществе. Малфой поднимает кусок керамики, прилетевший к ногам. С непонятным интересом крутит его в руках, оборачивая на свет. — Репаро, — проговаривает блондин, возвращая предмет в исходный вид. Интерес в его глазах меняется удовлетворением. — Вы маггл, — с непонятной тоской протягивает Малфой, поднимая на него взгляд. Гермиона внимательно следит за движением мужских пальцев, оглаживающих острый позолоченный край. Свет вынужден подсвечивать наши несовершенства, и неровный слой краски поверх уже треснувшего стекла, блестит своей неаккуратностью. Это сделано без помощи магии, части склеены вручную, будто они всегда были одним целым. Шрамы украшают не только мужчин, но и предметы. Старик довольно кивает, возвращая парню восхищенный взгляд. Загадка разгадана слишком быстро, чтобы не ждать подвоха. — Вы не дадите ответ бесплатно. — Не дам. — И какова ваша цена? Их глаза вновь борются, мысленно обмениваясь нелицеприятным текстом. Цена снова превысит лимит? Старик вдруг смеется, запрокидывая назад редкие седые волосы. — Вы не справитесь, мой юный друг. Никто не справится. — Я дам непреложный обет, — уверенно отвечает слизеринец, протягивая руку. — Нет, я вижу, что смерть не страшна для вас, — он бросает многозначительный взгляд на девушку. — Пусть это сделает ваша спутница. Под слоями одежды колются морозные иглы. Боится ли смелая гриффиндорка? Ее шрамы не покрыты золотом. Пресекая сомнения, шатенка подходит почти вплотную и выбрасывает ладонь вперед в приглашающем жесте. Слепое доверие победило, изъяло остатки логики. — Обещаете ли вы сделать все, чтобы я вновь смог увидеть возлюбленную? Огненная петля карапкается вдоль запястья. Обещание. Гребаное торжественное обещание ради неизвестных слов, потенциально способных ответить даже на не ее вопросы. Ведь у них не принято делиться личным. Он оказывается за спиной незаметно, но не подкрадывается. Третье звено между волшебниками, необходимое, чтобы скрепить клятву, которую она не сможет воплотить в жизнь. Свидетель, заранее знающий о провале. Внутри удивительно пусто. Возложенная на алтарь победы жизнь давно стала чужой. Закладывать ее вновь и вновь, ожидая выигрыша в лотерею, перестало быть горько. Руки опускаются вдоль туловища. Бальмонт вдыхает забытую магию, которой насыщенно пространство. — Вы не можете видеть события, в которых уже участвовали. — Какого... Эльф непринужденно щелкает пальцами, и пара оказывается за пределами зачарованного дома. — ... дьявола! — заканчивает Драко уже не в глаза собеседнику. Он устало потирает переносицу и разочарованно усмехается. Маховики, как и временные петли, один из самых неизученных процессов магического мира. — Так и знал, что ебаный маггл не удивит полезными знаниями. Мне нужно вернуться в будущее. Потрясающий ответ. Ведьма инстинктивно отворачивается, принимая старое оскорбление на личный счет. И дело вовсе не в обличении, ставшим причиной стыда. Признание делает человека уязвимым. — Ты когда-нибудь пользовался маховиком времени? — Реддл уничтожил если не все, то добрую часть. Их нет даже на магическом черном рынке. — На третьем курсе профессор Макгонагалл дала мне свой, чтобы я могла успеть на все предметы. — Ну, конечно... — тихо ухмыляется слизеринец, забыв, кто перед ним. — Что ж, если вверится твоей идее, маховик будет у тебя уже сегодня. — Минерва не покидала Хогвартс. Она все еще там. Вместе с оставшимися учениками и преподавателями. — И почему я не удивлен? Это очередное самоубийство, остаться в школе бок о бок с Кэрроу. Они воспитывают не будущих авроров. — Она не согласится помочь тебе. "Мы" вновь исчезло, оставив "ты" и "я" по отдельности. — Хогвартс уже не такой, каким ты его помнишь, — чуть тише добавляет он, возвращая глазам ту самую эмоцию, от которой хочется сбежать. — Предлагаешь мне послать сову Гарри в Хогвартс с просьбой помочь Пожирателю? — Защита снимет дезилюминационные чары сразу после аппарации в Хогсмид. Да, Грейнджер. Сова будет более безопасным вариантом. — Дары смерти действительно способны уберечь от ее же рук, — отвечает ведьма, кутаясь в невидимый плащ. — Ты самая отчаянная ведьма, что мне доводилось встречать. — Сочту за комплимент.

***

Есть только один сон, способный заглушить иллюзии будущего. Этот сон не оставляет, никогда не оставляет в и без того потерянном покое. Он приходит после кратковременной радости возможного, уничтожая крупицу безнадежной веры. Настигает в минуту, не предвещающую опасности, когда Малфой бросает неосторожные взгляды на длинные кудри, растворяясь в теоретическом удовольствии. Они всегда были такими красивыми? Стоять на коленях унизительно. Особенно перед Реддлом, отчаянно уверовавшего в чистоту своей крови. Змеиные глаза щурятся от наслаждения, предвкушая обряд посвящения в ряды Пожирателей смерти. Смерть неприятная на вкус. Не нужно пробовать, чтобы знать. Белла недовольно поджимает губы и отворачивается, подчеркивая несогласие. Считает Драко недостойным оказанной чести. Он думает, где успел так ошибиться, склоняя голову еще ниже. Люциус гордо приподнимает подбородок и чинно осматривает собравшихся. Будто бы весь успех его жизни сосредоточен в моменте, который сын никогда не простит. Нарцисса прячет эмоции за маской безразличия. Ее лицо ненадолго мрачнеет, но тут же возвращается к отрешенности. Она говорит, что любовь — это терпение. Едкая сырость переплетается с частицами кислорода в воздухе. Здесь всегда нечем дышать. Не для чего. Не для кого. — Юный Малфой, — наконец, обращается Том, призывая поднять голову, которая замерла в покорном положении. От звука его голоса тогда еще бежали мурашки страха по телу. Во рту пересыхало, как после недели заключения в темнице. Драко несвойственно робко смотрит вперед, не надеясь придать величественности опущенному подбородку. Если можно опуститься ниже дна, это как раз станет его местом. Переферическое зрение улавливает, как колышутся черные мантии в безветренном пространстве. В каждом новом порыве — старая идея. В детстве отец часто приглашал гостей, которым кичливо представлял сына. — Однажды, он займёт мое место, — отчеканивал тот очередным уродливым лицам. Мальчик осознанно прятал синяки от цепей, ставших продолжением щенячьих запястий. В доме нельзя бегать. Теперь он запомнил. Драко казалось, так и проявляется суровая нежность, недоступная в общении тет-а-тет, и показывал успехи, которых от него ожидали, чтобы на очередном светском приеме услышать короткие слова похвалы. — Протяни свою руку, — слышит Малфой сквозь пелену воспоминаний. И не клеймить себя вдруг становится так важно, чтобы остаться честным с внутренним бунтом, презирающим всех, кто принял метку. Ведь это было добровольно. Слизеринец просыпается до того, как палочка касается кожи, загрязняя воздух текстом заклинания. Ровное дыхание умиротворяюще звучит в ушах. Будто только что закончился очередной рутинный день, где девчонка не вмешивалась в наказанные правила. Но это Грейнджер. Которая обожает их нарушать. Ладонь непроизвольно сжимается в кулак. Злость гуляет по коридорам сознания, ища выход. Запасной перекрыт. Ее пальцы вздрагивают в короткой судороге, застывая в неестественном положении. Малфой оценивающе рассматривает музыкальные изгибы. Не выдерживает напряжения, которое передается в неэстетичном зажиме. Шумно выдыхает, прежде чем разжать непослушные пальцы девушки. Магия проходит разрядом по телу от соприкосновения. Ноткой приятной боли. Невозможно вытащить гриффиндорское начало из этой ведьмы. Даже война не может до конца подчинить ее себе. Безрассудное желание броситься под пули сидит слишком глубоко. Ему чуждо это понимание мира. Она — чужая. Сшитая с ним черной нитью по иронии судьбы. Ловко давит на забитую мышцу, снимая зажим. Оставляет свою ладонь сверху, будто стоит отпустить — она растает. И вместе с ней исчезнут глупые вопросы об изнанке мирового порядка. О том, что дозволено, и что правильно. Уйдет привкус кофе на искусанных губах после долгих поцелуев. Которые что-то глушат своей наивностью. Проведенные друг с другом месяцы все испортили. Не видеть личности за карими глазами было удобно. Не знать ее дурацких мыслей было проще. Не хотеть ощущать себя в ее теле было правильно. Она должна была остаться на дне сознания, сотканная из видений. Грейнджер спрашивает, ты бы смог убить меня? Малфой знает, что она убьет его первой. Своим ненавистным сладким запахом. Своими нежными касаниями по холодной шее. Своими надеждами, что он лучше, чем кажется. Купаться во лжи без спасательного круга опасно. Девочка, пора выныривать. Она сонно прижимается к его спине, сохраняя драгоценное тепло между двумя разными полюсами. И все превращается в константный ноль. Чертов экватор. Меридиан дозированной ласки проходит вдоль тел границей, которую они тут же стирают. Когда ее тело берет начало от его. А его заканчивается внутри нее. Мир взрывается, и она устало падает на мужскую грудь в поисках спасения. Там, где его не суждено найти.

***

Гермиона просыпается и резко садится на кровати, насыщая легкие большим глотком кислорода, и упирается щекой в чье-то плечо. Девушка чувствует теплые ладони на своей шее, мягко растирающие кожу. Утыкается носом в подставленное плечо. От него веет безопасностью, которую никто не может обещать в текущих реалиях. — Что тебе снилось? — тихо спрашивает Малфой, приподнимая ведьму за подбородок. У него все еще красивые одинокие глаза. И его ночная ласка — дикая для гриффиндорской нормы. — Что ты убьешь меня, — шепчет ведьма в изгиб его шеи. — И я не буду сопротивляться. Он напрягается. Руки замирают. И снова лишь на невзрачный миг. — Мог уже убить, — спокойно отвечает парень, легко касаясь виска губами. Непригодные чувства дурманят. Вызывают желание выйти и подышать свежим воздухом. Ночь дарит пение светлячков и редкое мерцание тонких крыльев. Она преподносит в дар тишину и редкое уединение. Ее цвет не только черный. Звезды бьются в бесконечном пространстве, желтым светом озаряя дорогу путника. Листья перешептываются, роняя на сухую землю зеленый. Ночь помогает разделить бремя горького молчания с людьми, которые видят мире схоже. Блейз лениво оборачивается через плечо, оставаясь сидеть на ступенях. Гарри делает большой глоток огне-виски из горла и откидывает голову на перила. Грюм напряженно поджимает губы, плотнее кутаясь в мантию. Оксюморон. Сочетание несочетаемого, когда Малфой также просто прислоняется плечом к стене. — Поттер, подкинь сигарету. Гарри удивленно вскидывает брови и щурится в ответ на просьбу. — Магловская привычка, — заплетающимся языком отвечает он, ощупывая карманы. — Как и напиваться до состояния животного, — парирует собеседник. Странно, но в этом абсолютно нет вражды. — Давно ли это перестало быть и твоей привычкой? — с озорной улыбкой поворачивается Блейз, упираясь ладонью в каменный пол. Хрупкое равновесие летает между ними в поисках опоры. Судьба всегда стремится разрушить его. Невесомое перемирие разрушается синим отблеском возле ворот. Изящное животное пролетает над землей. Здесь такие не водятся. — Это патронус моей мамы, — трепетно проговаривает Гарри и тянется рукой к лани. Аластор бросает короткий взгляд на Драко. Он отвечает тем же. — Откуда он здесь? — волнительно обращается ко всем надежда магического мира. — Это патронус Снейпа, — после небольшой паузы шепчет Забини, тревожно оглядывая присутствующих. Зверь замирает перед Поттером в настороженной позе. И в следующее мгновение с криком, который слышен лишь в голове, заваливается на спину, копытами отбиваясь от невидимого врага. Налет магии после исчезновения вынуждает отчаянно осматриваться в тщетных поисках. — Какого черта... — Пять минут до аппарации, — командует Грюм, прислоняя палочку к шее, отчего его голос, будто из рупора, накрывает высокое здание и его обитателей. — Дерьмо, — тревожно проговаривает медик, расстегивая манжет на левой руке, где змея скользко движется вдоль предплечья. Малфой задумчиво постукивает пальцами по стене позади, делая глубокие затяжки. — Еще четыре минуты тишины, — ворчит парень, — не нужно портить удовольствие. Четыре минуты, чтобы понять, кого по умолчанию выбирает Гермиона, когда приходится делать выбор. Пусть она выберет себя.