Двадцать шесть

Книги могут ответить на многие вопросы. Девушка с детства знает, как ровные печатные строчки страница за страницей проливают свет на темные участки разума. Гарри с Роном всегда смеялись над тем, сколько времени можно уделять библиотеке. Им было не понять, что кроме знаний место дарует уединение. Возможность сбежать. Выигрыш в прятки. Рука на ощупь тянется к пластмассовому стакану с кофе. Потрепанные рукописи разбросаны вокруг в порыве хаоса. Открытые на середине фолианты грубо мнут края друг об друга. Желтые стикеры варварски приклеены к потемневшим от старости уголкам. Неловкие пальцы промахиваются, опрокидывая стакан на подаренный Дамблдором экземпляр книги сказок. — Дьявол! — шипит Гермиона, зубами сжимая карандаш для заметок. Нервная рассеянность мешает четкости действий. Накрывает своим куполом, как плащом. Латинский словарь соскальзывает с колен и громко падает на пол. Девушка хватает испачканную книжку и достает из кармана палочку, чтобы наколдовать очищающее заклинание. Но прежде в глаза бросается странный блеск символа, который раньше казался частью иллюстрации. — Люмос! — луч просвечивает влажную от кофе страницу. Треугольник. Круг. И ровная линия посередине. Нарисованные чьей-то рукой. Подсказка. Стройная волна удовлетворения проходит дрожью по телу. Послание с того света почти, что разговор с умершим. Альбус не оставил их ни с чем. Просто они пока не пришли к решению загадки, где четвертое неизвестное хранится под секретом Малфоя. Кажется, он не слишком любит делиться знаниями. Бегом бросается по лестнице вниз. Сердце бешено колотится. Ей нужно найти друзей. Воссоединиться с названным прессой трио. Их сила всегда заключалась в единстве. — Гарри! — без стука врывается в дверь его комнаты. Взгляд встречается с заплаканными глазами Джинни. Она неловко вытирает щеки рукавом, отворачиваясь к окошку. Им некомфортно находиться рядом. Больше нет. Тонкая натура бывшей подруги не прощает предательства, когда окончательно распознает его. На самом же деле, видя только часть айсберга. Все намного хуже, Джин. Несмотря на неловкость Гермиона все же проходит в комнату, оставляя дверь приоткрытой. Им нужно поговорить. Им нужно снова сделать шаг вперед втроем, как раньше. Но можно ли вернуть прошлое? Брови сдвинуты на переносице. Руки сцеплены в замок перед собой. Что-то не так. — Гарри? Он тяжело выдыхает и поднимает голову. Болезненная тяжесть решения обволакивает влажные от слез зрачки, отражаясь в глазах собеседницы. Самое время сесть рядом и спросить, что случилось. Но потерянная близость мешает шагнуть ближе. До повисшего в воздухе напряжения можно дотянуться рукой. Оно там, на уровне груди. Плечи Уизли содрогаются от безмолвных всхлипов. Она крепко прижимает ладони к глазам, пытаясь затолкнуть соленую воду обратно. В сдержанных слезах кроется больше боли, чем в громких криках. Мы стремимся сохранить ценное внутри себя, даже если оно не приносит ничего положительного. В магловском фильме девочка мечтала обернуться птичкой, чтобы улететь далеко-далеко. Хрупкая синица в руках эволюционировала во властного ворона, черным пятном закрывающим солнце. Рон называет новый патронус хищником, не ровней маленькой выдре, которую он заменил. Она соглашается с похожей мыслью: они действительно не ровня. Молчание раздражительно затягивается. Вместо привычного сочувствия внутри выжидание: когда всхлипы затихнут? Оказалось, существуют вещи важнее, чем истерзанный внутренний мир. Чем минутная боль конкретной единицы, когда заболеть могут все. — Мне очень жаль, что бы ни произошло, но нам нужно поговорить, Гарри. Обида за невнимание поворачивает Джинни лицом к однокурснице. Истерика заканчивается, выпуская злость на свое место. Гнев уродует черты лица, ожесточая красивый изгиб губ. Эту эмоцию не всем дано носить с гордостью. — Тебе ведь теперь есть, к кому обратиться со своими проблемами, — грубо произносит младшая девушка. Когда мы до краев наполнены любовью, то обязательно жалим. Забывая, сколько зла можно устранить откровенностью. — Джинни, — предупреждающе зовет Поттер, вскакивая с кровати. "... теперь есть..." — реверсирует в голове ее фраза, идущая вразрез с действительностью. — Не защищай ее! — Она не сделала ничего, чтобы это потребовалось, — неожиданно спокойно проговаривает Гарри, оборачиваясь к позабытой подруге. Даже немного наигранно. Хлопок двери, оставляющий наедине. Победа в погоне за пальмой первенства. И уже привычно лавры не приносят радости. — Почему она злится на тебя? — отрешенно спрашивает брюнет, потирая переносицу. Ссоры и примирения даются тяжело. Он женился на веселой девочке с веснушками. Но под внешним лоском крылась тяжелая натура, не позволяющая ошибок. Не прощающая отказов на требовательные просьбы. — Потому что не понимает, — осторожно отвечает Гермиона, боясь нарушить воцарившееся перемирие. — Почему она злится на тебя? — Потому что не понимает, — тихо вторит хриплый от частого курения голос. — Мы втроем знаем друг друга с полуслова. Но я забыл, что только трое, а не четверо. Малфой убежден, что близкие люди не знают ее настоящую. Будто знает именно он по одному взгляду. Будто он мог стать ближе всех других за короткий срок. — Если тебе так необходимо понимание, ты бы встал на колено передо мной. Видимо, дело в другом. Взгляд гриффиндорца теплеет, слабая улыбка касается губ. — Что заставляет людей любить, если не сходства? Ненависть и любовь идут по жизни рука об руку. Когда двое ненавидят друг друга, их словно связывает какой-то союз. По какому-то странному закону антипатии людям свойственно злиться друг друга не за то, в чем они различны, а за то, что в некоторых чертах так похожи друг на друга. — Отличия, — чересчур уверенно отвечает ведьма, рассматривая зеленый узор на своей рубашке.

***

— Гермиона, это звучит бредово, — со смесью восхищения и недоверия отвечает Рон, рассматривая геометрический рисунок. — Если мы будем считать правдивой каждую услышанную в детстве сказку, то уже завтра окажемся на лечении в Мунго. — Это совершенно разные вещи. Дамблдор завещал именно ее. И я не больше не верю, что это случилось просто так. Рыжеволосый парень косится на друга, ожидая его реакции. Который по привычке ищет ответов в глазах подруги, типично знающей все недоступное. Сидеть на полу вокруг заляпанной книжки и делать вид, что они все та же троица в желто-красных шарфах. Когда один из них связал из своего петлю. Другой удавкой повязал на шею. А третий сменил герб факультета. Тайно переглядываться в поисках сомнений, которые требуется развеять. Делать вид, что единство держится на дружбе без необходимости, украдкой опасаясь вопроса, способного разрушить затишье. — Ты полагаешь, собранные вместе артефакты даруют победу над смертью? — подбирая слова, спрашивает Гарри. — Скорее, могущество, — также осторожно отвечает девушка, закусывая губу. — Пророчество гласит, что один из вас должен умереть. Воскрешающий камень был бы хорошей страховкой. — Не только для меня, — сразу вспыхивает брюнет, защищая тех, кому еще даже не нужна помощь. — Для тебя или нет, Альбус был уверен, что он нам понадобится. — Как можно искать такую абстракцию? — вмешивается Уизли, обхватывая лицо ладонями. Внутренняя отличница ликует, слыша новое слово в лексиконе отстающего на курсе. — Не помню подобных вопросов, когда начался поиск крестражей, где информации было ровно ноль. Парни замолкают и, словно по сигналу, синхронно выдыхают. — Гермиона, — по тревожным ноткам в голосе Рона сразу чувствуется тема, которую так хотелось избежать, — что происходит? Только не говори, что все нормально. Все абсолютно не нормально. Волшебница недобро усмехается формулировке. Норма чертовски относительна, когда обретает форму безумия. Остатки взаимопонимания, ложкой собранные со дна, истощились. Вместе с нервными клетками и непрерывным притворством, сдобренным горькой крошкой. — Что ты хочешь услышать? — перефразированное «что ты готов услышать?». Сцепленные в замок пальцы разбегаются. Парень наклоняет вперед голову, будто это позволит заглянуть в ее глаза глубже и увидеть не только поверхностное. Только внутри теперь чудовища, которые ждут освобождения. Что на самом деле изменилось? Гермиона проводит ладонью вдоль длинной пряди волос. Непослушные локоны успели отрасти за последние годы. Тяжелые кудри до поясницы потемнели, приобретя плотный оттенок молочного шоколада. Детские пухлые щеки впали, оставив заостренные углы скул открытыми. Нехватка сна окрасила кожу под глазами сине-прозрачной пленкой. Стройное тело оформилось со школьной скамьи, придав лёгкую форму песочных часов. Активная жестикуляция исчезала из привычек, ведь строгость производит эффект ощутимее. Гермиона больше не говорит лишнего и неуместного. Не поучает и не советует. Прежде беспокойный взгляд снизу вверх стал надменно-властным, чуть свысока. Маска безразличия скрыла живую мимику под собственной тяжестью. Быстрая речь утонула в неторопливых фразах с яркими акцентами, свойственным старшим по званию. Рациональное мышление, воспитанное тысячей прочитанных произведений, окрепло, дав возможность мыслить глобально. Девочка с колдографии в большом зале осталась позади. Целиком и полностью. — В какой момент трио стало дуэтом? — все же спрашивает Рон, нарушая затянувшуюся паузу на несколько нотных страниц. На лице Гарри проскальзывает сомнение в прозвучавшем вопросе. Словно он не предназначен для ее ушей. — Вокруг болтают, что ты теперь… — губы сжимаются в тонкую полоску. — Другая, Гермиона, — на щеках рыжеволосого парня проступают красные пятна. — Что больше не веришь в Орден. В Гарри. Что опускаешь палочку в присутствии маски. Девушка едко ухмыляется внутри себя, сдерживая реакцию. На прошлой неделе Рон впервые обыграл Блейза в шахматы и тепло обнял нового друга на прощание. А сегодня корит старую подругу за нежелание убивать. Разница лишь в том, какую сторону человек раскрыл нам. Правильной ли стороной повернулся в тусклом освещении. Забини оказывает открытую поддержку Ордену. Малфой — серый кардинал, управляющий из тени. — Осуждение в твоём тоне даже меня отталкивает от разговоров по душам, — проговаривает Гарри с зажатой в зубах сигаретой. Дым клубами расстилается по комнате. Поттер курит другой табак. Обоняние к нему не привыкло, и ведьма непроизвольно морщит нос. — Прости, — тут же спохватывается он и тушит сигарету в цветочном горшке. — Почему так важен шепот за моей спиной? — выдержанно уточняет волшебница, закидывая ногу на ногу. Фамилия Малфоя заставляет людей вокруг сгорбиться, Гермиону же расправить плечи. Рон сконфуженно отворачивается, ища поддержки. — Ты верила в меня, даже когда не верили другие, — Гарри отвечает словом на немую просьбу однокурсника. — И я не перестану верить тебе и в тебя. Люпин как-то сказал, что вера способна на многое. Я молился Мерлину. Богу. Миру. И ничего не сработало. Но, знаешь… во мне просто никогда не было этой надежды... Я делал вид, чтобы окружающие не бросали поиски. Ведь другим может и повезти, — он грустно улыбается так, как не умеют другие. — Как бы мне не хотелось признавать это, но мы трое не можем отдалиться друг от друга, даже если очень захотим. Не я символ этой победы. Наша общность — знамя красного флага. Циничность, которой пропитан его тон, не характерна для бывших представителей львиного факультета. Она подходит тем, кем они стали, когда выросли, отбросив разноцветные джемперы в сторону. — Ты последний, от кого я ожидала услышать просьбу сыграть на публику, — отвечает девушка, откидываясь на спинку стула. — Ты последняя, к кому я когда-либо думал обратиться с такой просьбой, — также тихо отвечает потерянный во времени товарищ. — Вы идете? — без стука влетает Симус. Улыбка на лице угасает при виде третьего посетителя. Ребята больше не приглашают гриффиндорку провести вместе вечер. На ней будто клеймо отверженной касты, сотканное из тысячи слов, что звучат всякий раз стоит ей покинуть комнату. Гарри молча протягивает свою куртку, хотя первые цветы под окном распустились. — Идем, — уверенно отвечает Гермиона, не спрашивая о пункте назначения. Стакан со сливочным теперь широкая стопка с огне-виски. Бренчание заколдованный гитары при входе стало поскуливанием ветра сквозь дырявые стены. Только состав остался внешне прежним. Гермиона всматривается в лица друзей, слишком рано переступивших порог детства. Где должны быть веснушки — блеклые линии шрамов. Вместо взлохмаченных от Квиддича волос — короткая мужская стрижка-ежик. Дружба — жалкая игра для нуждающихся. Младшие косятся на отрепетированный хохот воссоединившихся. Кажется, что все вокруг чувствуют фальшь. Гермиона оглядывает неровные стены бара, который Забини называет "безопасным". Всматривается в лицо молчаливого бармена. Один кивок — да. Два кивка — нет. Его лишили языка, чтобы не болтал лишнего. И даже не думал лишнего. Рассматривает блеклые фигуры завсегдатых проспиртованных, нервно запивая беспокойство. — Кого ты там высматриваешь? — оборачивается Рон на безликую толпу. Два кивка. И очередной сканирующий взгляд в неосознанном поиске серебристых волос. Полгода назад дурацкая фамилия не заставляла резко повернуть голову и прислушаться, чтобы слабая струйка информации разбавила однотонные будни. Злость на него умещалась в прописные истины: ненавидеть всех, кто потворствует геноциду по признаку крови. Страх диктовался природой, уклонением от опасного общества. Презрение к отглаженному вороту рубашки в классовой разрухе постепенно перестало быть важным. Оказалось, ему к лицу белый цвет не поднятого флага. — Ну же, принцесса, виски смакуют, а не опрокидывают залпом, — подмигивает опьяневший Блейз, облокачиваясь рукой о барную стойку позади девушки. — Сегодня праздник? — голос приходится повышать в шуме веселья, если хочешь быть услышанной. — Когда Драко оплачивает вечер, это всегда праздник, — улыбается он, наклоняясь к девичьему лицу. — Где же виновник торжества? — от алкоголя или смелого вопроса во рту пересыхает. Громкий смех Джинни отвлекает их от разговора. Гарри поднимает ее над полом и кружит в неосторожном вальсе среди битого стекла. Гермиона тут же вспоминает их первый свадебный танец, мысли приглушают отдаленный звук тревоги. — В свою четвертую свадьбу моя мама, наконец, отказалась от помпезных ритуалов. Они хороши лишь трижды, — улыбается колдомедик, явно выпивая лишнего. — Разве без ритуала брак в магическом мире считается заключенным? — хмурится ведьма, наблюдая за не первым брачным поцелуем. — Ты же самая умная ведьма своего поколения! — его пальцы шутливо хватают ее за щеку. — Связать себя узами брака можно, не снимая пижамы в собственной спальне. Пустить кровь в вены возлюбленной, чтобы родовое поместье приняло новую хозяйку. Произнести клятву, чтобы скрепить союз на небесах, — он иронично тянется ладонями к потолку, — и вуаля! Вы мистер и миссис аристократическая фамилия. Все остальное лишь пыль в глаза. Необходимость придать странному процессу торжественности. — Блейз, — тягучая тревожность расползается по ее телу, — как звучит клятва? Мулат задумывается, эмпатично улавливая напряжение собеседницы. Но алкоголь сильнее догадливости. — Маглы нагло украли заклинание из нашего мира, забрав лавры себе! Пока смерть не разлучит нас. Обещаю. И так далее. Что, Грейнджер, жениха присмотрела? — лукаво подмигивает слизеринец. — Только не говори, что снова Уизли. Держать глаза открытыми шире и не зажмуриваться. Дышать пьяным воздухом и не кашлять. Что-то чувствовать, чему вновь нет подходящего определения. —... зато как красиво заклинание! В цветах Гриффиндора, между прочим, — пропевает голос над самым ухом. Гермиона уже не слушает. Слышит обрывки фраз, но не понимает их смысла. Вежливо кивает, смотря сквозь собеседника. Температура в помещении лихорадочно скачет от невыносимой жары до мертвого холода и мешает сосредоточиться. Она вспоминает первое перемещение в Мэнор. Свет золотых лучей между ними. Стук крови в висках, что стремится к хозяину. Как далеко Малфой готов зайти, чтобы отомстить Тому? Поток хаоса резко смазывается. Ведьма хватается за барную стойку, ощущая слабость на грани обморока. Темнота наступает и путает слабое зрение. Девушка ударяется коленом о стул рядом с собой. Пустой стул, за которым сидел Рон. — Прости меня, — шепчет Забини абсолютно трезвым голосом. — Так было нужно, — подхватывает обмякшее тело под локти и осторожно укладывает на пол.

***

Язык неспешно тянется к зубам, пытаясь прогнать сухость во рту. Слипшиеся веки лениво открываются, поднимая за собой ресницы. — Гермиона! — настойчиво зовет Рон, тряся за плечи. Движение отзывается тошнотой, колким спазмом в горле. Девушка задерживает дыхание, маскируя ком, и оглядывает помещение, в котором не помнит, как оказалась. Ладони бегло ощупывает тело, отмечая, что руки не закованы в кандалы. Они здесь не пленные, лишь гости с ограниченными возможностями. Боль стреляет в левый висок. Ведьма поворачивает голову и понимает, в чьих руках ментальный пистолет. Глаза действительно зеркало души человека. Кажется, внутренний мир Джинни претерпел изменения с тех пор, как начались полевые условия. Она стала подозрительной. Нездорово внимательной в поисках виноватых даже там, где прав каждый. — Где мы? — Гарри вскакивает и тут же хватается за стену, спасаясь от приступа головокружения. Пахнет сыростью. И чем-то сладким. Стеллаж перед ней заставлен свежей партией виски известного магического бренда с огнем на этикетке. Щелчок. Они все в том же баре. Девушка открывает рот, чтобы выдать Блейза, но осекается. Как типично было бы отдать роль злодея в руки Слизерина. — Здесь все, кто был в баре, кроме Забини... — осторожно подмечает бывший пятикурсник вместо нее. Еще один птенец, выброшенный из гнезда. Уизли переглядывается с братом, но все же не комментирует неприятное совпадение. Предатель или спаситель? Ответы всегда даются тем, кто умеет ждать. Факты складываются в сомнительную картинку. Подмешанное снотворное кукловодом чужими руками. Попытка уберечь без лишних объяснений. Остается понять, от чего им нужно было спасаться. — Нам нужно в штаб, — нервно выдыхает Гермиона, спешно поднимаясь с пола. Аналогичный приступ головокружения вынуждает ухватиться за плечо Рона. — Тебя совсем не интересует, что случилось? — уточняет Поттер, поправляя сползшие очки. — Меня интересует, что должно случиться, — быстро отвечает гриффиндорка, вытягивая вперед руку. Аппарировать вместе безопаснее. Даже когда они пожалеют, столкнувшись с болезненной реальностью. Хлопок. Один общий звук перемещения вместо одиночных. Майская ночь укрывает тайны в своей темноте, если те не слишком рвутся выйти на свет. — Люмос! — нервно выдыхает Гарри, продвигаясь первым. Место, что названо домом. Штаб, в котором они просыпаются каждое утро. И запах страха в воздухе, которого раньше не было. — Грюм? — Поттер переходит на бег, спеша догнать знакомую фигуру. — Гарри! — окликает Гермиона, устремляясь вслед. Все не может быть в порядке. В мире больше ничего не в порядке. — Аластор, что происходит? Грузный мужчина неторопливо оборачивается. Ведьма замечает, что трости в его руках нет. Что зрение испорчено голубой дымкой, и друг становится врагом под чарами принуждения. — Вот черт, — шипит Рон и слишком долго возится с поиском палочки в темноте. Так долго, что мир рушится по кусочкам, когда Империо вынуждает предводителя выстрелить в своего. Это ловушка, от которой их пытался уберечь неназванный предатель. Ловушка, в которую они пришли сами, проигнорировав предостережение названного спасителя. Тревога ощущается как момент, когда вы пропускаете нижнюю ступеньку, и сердце замирает. Шум появляется из ниоткуда. Крики и разговоры массовки переходят на первый план. Их голоса всегда запоминаются, потому что их не хочешь услышать. Фантомный смех Беллатрисы летает под облаками, оставляя прорези на небе. Рычание оборотней бьет по ушам со всех сторон. И стоны. Стоны. Стоны... Ноги несут на звуки, от которых принято убегать. Бегство — это не свобода. Можно сидеть и прислушиваться к шепоту в тишине, и оставаться в мнимой безопасности. Или выйти из убежища, чтобы увидеть источник, подтвердить или опровергнуть догадки. Но, главное, узнать, так ли все страшно, как было в голове. Толстые линии ритуального круга, обдающие потоком темной магии, вытягивают из человека душу, в которой заключен свет. Страх сжимает хрупкое тело в своих объятиях. Эта магия древнее человеческого рода. Сильнее тлеющей веры на кончиках ресниц. Организм сопротивляется отравленному воздуху, но крохотные частицы внутри подаются навстречу могуществу. Душа раскололась не на семь частей, лишь на две: черную и белую. Без пауз и промежутков. Жажда мести притягивает к себе энергию, с которой сердце не сможет справиться. Эта магия оставляет глубокий отпечаток, шрамирует без местной анестезии. Тьма требует жертвы в свою честь. Сила дается взамен. И десятки душ и тел — приемлемая оплата. Треск отсыревшего дерева сквозь подгорающий кислород. Громкий крик, стон, лай — не человеческая какофония звуков. Знакомые лица прячутся в колыхании горячего красного воздуха. Огонь торопится. Он не любит гореть дольше положенного. Начерченный узор тянется широким кругом с сердцевиной из высоких деревянных столбов. Это Алисия Спиннет. Она была охотницей в команде Гриффиндора по квиддичу и училась на два курса старше. Полукровка, ставшая очередной жертвой репрессий. Это Джастин Финч-Флетчли. Хаффлпафф. Самый безобидный парень на свете. Это Луна Лавгуд. Сошедший ангел с небес или созданное лесными эльфами существо. Нечто неземное, отвергающее реальность. Все они спали в одной комнате, перебирая безделушки из магазинчика близнецов. Пили из одной кружки. Укрывались одним одеялом, прячась от монстров снаружи. Но время меняет роли. Гермиона стоит и смотрит, как привязанные тела сгорают от адского пламени. Как лица любимых людей превращаются в обугленные куски мяса. И не может пошевелиться. Губы ловят слабый вдох, и на языке оседает привкус тлеющей плоти. Горький и тошнотворный запах поднимается по гортани и впитывается в стенки сосудов носа. Желудок отвечает спазмом. Но этот вкус уже не вывести из организма. Мутная пелена от дыма застилает глаза. Яркие цвета ночи преобразуются в пастельные. Все вокруг выглядит нереальным. Страшным сном тягучей бессонницы. Будто нужно умереть, чтобы очнуться. Чтобы все это закончилось. Сражение, что проиграно заранее. Белые маски, поцелованные смертью, теснят за черту, превращающую тела в пыль, что развеется по ветру. Но Орден не прекращает нападать в ответ, зная лучшую тактику. Паника играет с нами злую шутку. Наводит оцепенение, от которого не сбежать. Сдавливает в тиски, не подвластные магии. Ведь самые сильные цепи сидят в нашей голове. Бестелесные. И почти прозрачные. Линия огня неумолимо приближается. Поток тел подхватывает ведьму с собой, приближая к опасной точке невозврата. Дело не в реакции. Не в инстинкте. Защищать больше нечего — значит, не стоит защищаться. Гермиона устало прикрывает глаза, вместе с опущенными веками крадет у Харона возможность полюбоваться мертвым взглядом надежды на дне омута. Горячий воздух проникает в рот, удушающе ласково застывает у горла. «Подыши еще немного», — игриво шепчет пламя, разрезая собой пространство. Теплые пальцы переплетаются с окоченевшими пальцами. Она оборачивается через плечо, наблюдая, как руки по цепочке связывают друг друга, соединяясь в невысказанном прощании. Круг силы. Круг веры. Круг, который уже не разомкнется. В этом есть своя горделивая красота: в умении принимать смерть достойно. А еще есть инстинкт, который сильнее. Кто-то падает на колени и вскрикивает. Сбоку доносятся звуки спазмов от тошноты после аппарации. Пальцы все еще сжимают шершавую ладонь товарища, сильнее впиваясь в единственную доступную опору в просторном холле Мэнора. Голоса товарищей звучат успокаивающе, как ноты колыбельной. Глаза закрываются сами собой, унося в темноту.

***

Вспышка света синим блеском по сомкнутым векам. Хор голосов по ушам. Но сил проснуться нет. Каждая частичка тела ноет от слабости, истощая мертвым холодом. На удивление, это низкая цена за спасение. Гермиона знает, о чем спорят сейчас члены Ордена. Ведь им невдомек, что именно она забрала их домой в логово смерти. — Все не нормально с тех пор, как она вернулась! Ее прокляли! — С тем же успехом обвини Грюма. Ведь «Империо можно и перебороть!» — эмоциональная окраска речи Рона сулит проблемы. — Ты знаешь, о чем он, — вмешивается Джинни. — Не делай вид, что все, как раньше. И больное сердце снова кровоточит от слов предательства. Джинни, ты повзрослела, но лучше бы осталась испуганной первокурсницей в розовом джемпере. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — вмешивается Гарри. Она слышит звук ударов и ругательств. Треск рвущейся одежды. И фантомный кнут в руках нового палача. — Только тронь ее! — яростный вопль Поттера на самом деле соткан из сожаления, желания и невозможности спасать. — Прости меня… — шепот старой дружбы помогает глазам увидеть свет. Палочка в руках Уизли дрожит в такт стекающих слез. — Авада кедавра! Вступив в борьбу еще на первом курсе, ведьма с тоской представляла, как однажды грудью поймает проклятье из рук Пожирателя. Их лица менялись: сначала врагом казался Снейп, прихрамывающий после встречи с трехглавым псом; смерть Седрика открыла истинное обличье зла, когда-то называвшего себя Томом; вскоре перестало быть важным, из чьих рук ударит заклинание, неизменным оставалось одно. Ее убьет враг. В череде сменяющихся людей не было тех, с кем они делили стол за завтраком. С кем обсуждали симпатичных парней в Хогвартсе. С кем были связаны, казалось, чем-то нерушимым. Но вот она. Молодая волшебница из семьи Уизли. Напуганная до такой степени, что готова сделать виновным первого, кто не бьется с привычной логикой. Вместо детских распахнутых глаз — суженые зрачки змеи в золотом обличье. Малфой снова был прав, показывая их общую суть, которая прячется, пока не ткнут носом. В маленькую секунду умещается столько мыслей. Гарри простит даму сердца? Или признает ложные умозаключения верными. Рон положит цветы на ее могилу? Пусть это будут розы. Малфой действительно связан с ней чем-то большим? Или это плод воспаленной фантазии. Ей не хочется сделать себе больно. Не хочется кричать во всю глотку. Не хочется вырывать волосы клочьями из головы. Жизни безразличны наши желания. Попутный ветер дует и с севера, когда перестаешь ждать. Фигура эльфа материализуется перед ее телом. Старый домовик с седыми прядями изящно изгибает кисть и направляет заклятие по новой траектории, уводя в потолочный свод. Искры смерти снежинками падают с неба. Все вдруг стихают, становясь безмолвными свидетелями победы жизни над старшей сестрой. Морщинистые ладошки прижимаются к ее предплечью, чтобы забрать от обезумевшей толпы к еще более безрассудному человеку. Ветер дирижирует военным аккомпанементом. Новым холодом. И очередной смертью. Вокруг не черные мантии, военная экипировка в коричневую полоску. Выстрелы. Вспышки. Тонкий узор заклинаний, покрытых инеем. Пар изо рта согревает воздух в сантиметре от губ, сгорающих от недостатка тепла. Помогает скрыть гримасу ужаса на лице человека, лежащего напротив. Все дороги и тротуары, весь хлам обещаний, радостей и сокрушений засыпает снег, и засыпает сам. — Хозяин... — домовой кланяется в ноги высокому мужчине. Он резко оборачивается, выбрасывая вперед палочку. Покрытое сажей лицо резонирует на фоне серебристых волос, сливающихся с погодой. Сосредоточенность в его взгляде колышется оттенками огня. — Забери ее обратно! — кричит слизеринец, накрывая девушку плащом от пыльной бури взрыва. В голову просачивается шальная мысль о неуместной заботе, когда теплая ткань касается открытых участков кожи. Снежная шаль слетает с плеч от горячих шерстяных иголок, когда его ладони на незаметную, лишнюю секунду задерживаются на ее предплечьях, подавая сигнал, которым обоим непонятен. — Свод правил не... — К черту свод! Я сказал. Забери. Немедленно. Эльф в замешательстве хлопает глазами, не в силах нарушить свою клятву. — Безмозглое создание! — рычит Драко, подхватывая девушку под локти. — Прочь! Как выглядит его мир? Ей ведь так хотелось узнать. Девятый круг ада с оледеневшими лицами. Фронтовая линия, покрытая снежной завесой. Промозглый гул ветра, имитирующего телесное. В обманчивых звуках страшнее тишина. — Кодекс обязывает эльфа перенести к хозяину в случае нападения. Но не когда я и сам на поле боя, — поясняет Драко будничным тоном, будто все происходит так, как обычно. Кодекс, диктующий правила для защиты рода. Сбитые отравленным виски мысли возвращаются в затуманенную голову. Последнее, о чем она думала перед тем, как отключилась. Ладонь властно поднимается в воздух, сжимая древко. Целиться палочкой в единственного человека, что не желает ей зла. Вонзать острие в шею, где прячутся ее слезы. — Prima e dopo la morte, — до смерти и после. Правда золотистыми нитями вырывается из палочки. Сперва тонкие и полупрозрачные линии тянутся в противоположные стороны, убегая от преследования. После соединяясь пружинистыми цепями. Яркий свет не слепит, очаровывая волшебством. Последние нити переплетаются друг с другом внахлест, запечатывая клятву. Она опускает голову на грудь, где от солнечного сплетения нить берет исток, уходя дальше, к сердцу Малфоя. Поднимает изумленный взгляд на его лицо, где больше нет подходящих ответов. — Грейнджер, только не вмешивайся. И он не торопится рассыпаться в объяснениях. Снова ведет себя, словно ничего не произошло. Лениво оборачивается и молча уходит навстречу своим целям. Решениям. Тому, где ей нет места. Где грех страшен лишь тем, кто бежит от него, а не тем, кто способен признать и тем самым подчинить его. Под подошвой ботинок звонко хрустит снег, покрытый дорожкой следов. Широкие шаги уводят Драко все дальше к эпицентру невзрачной разрухи и мертво-бледным лицам. Круг начерчен не мелом. Выложен телами погибших от его руки. Темная магия требует крови в дар. Пожиратели щедрые последователи. — Ну уж нет, — сквозь сжатые зубы произносит девушка. Позволить ему уйти, оставив ее один на один с вопросами? Он должен ей тысячу объяснений. И она их получит. Остатки зелий из карманов смешиваются в неоднородный коктейль. Пусть эффект будет коротким, а последствия останутся надолго, это именно то, что требуется сейчас. Время не останавливается по заказу. Подол не по размеру длинной мантии волочится следом за неуверенными шагами. Адреналин учащает сердцебиение, но сил все еще слишком мало. — Будь ты проклят, — кривится волшебница, спотыкаясь на скользком участке и успевая выбросить локти вперед перед приземлением. Его лицо вновь покрыто символами, сотканными из лживого света. Теперь Гермиона знает, что тьма прячется в яркой обертке. — Малфой! Символы горят все сильнее, покрываясь красным маревом. Есть связи, которые ничто не может стереть. Ритуалы темной магии базируются на крови, и круг пропустит носителя. Яркие лучи ослепляют привыкшие к темноте глаза. Ведьма зажмуривается и делает шаг, оказываясь втянутой в очередной круговорот, откуда сложно вернуться. Свинцовая тяжесть придавливает к земле. Пропитанный тьмой воздух отравляет. Волшебные нити опоясывают тело и пробираются глубже. Туда, где находится сознание. Она успевает схватиться за его предплечье, будто в этом заключена точка возврата. "Держи меня за руку, что бы ни случилось". Пальцы до онемения впиваются в руку. И в этом кроется многое: эгоистичная обида, что он приходит, только когда сам захочет; что ему подвластно игнорировать ее существование, в то время как она разучилась полезному навыку; что отпустить его равносильно потерять надежду. И что-то еще, чему не найти определение также, как не находит Джинни. Свет погружается во тьму и притупляет внимательный взгляд. Нам не дано разглядеть то, чего не существует. Мы стараемся прищуриться, чтобы уловить движение в пустом пространстве, когда панически боимся остаться один на один с собой. Морозным ожогом темнота прикасается к щеке. Может быть, в аду на самом деле царит минусовая температура? Холод расползается ниже, сковывая движения. Но она точно знает, что должна идти вперед. Ожидание не приблизит к спасению уже заблудшей души. Фантазия рисует стук каблуков по каменному полу. Громкие шаги, переходящие в бег. Забытое дыхание учащается, поторапливая пульс стучать отчетливее, отдаваясь дрожью по венам. Шепот снова ласкает уставший от тоски слух, делится мечтами о мире без войны. Представляет улыбчивые пейзажи, в которых нет места для печали. Показывает сотканные из фальши картинки, где черный цвет вычеркнут из цветовой гаммы. Выливает сладкий до тошноты поток сострадания, который больше не нужен, и клянется, что понимает ее. Ей не нужна эмпатия. Ей больше не нужно сочувствие. Мозг отвечает истиной на иллюзию. Он знает, что кровавые реки улиц ведут к сердцу гниения. Механизм требует социальной смазки, взывает обличить все скрытое, чтобы заменить ржавые от времени детали, стереть лживые усмешки с изнанки, очистить пространство от боли через собственную боль. И на фоне — минорная мелодия спасения в отмеченных руках. Безмолвный собеседник не любит честность. Но принимает смелость в дар, отодвигая шторку представления. — Малфой! Невидимая стена словно поглощает крик, отдающийся в голове. Ведьма пробует снова, отчаянно протягивая гласные ненавистной фамилии. Потерянное сердце вырастает в груди и стучит так больно, что хочется избавиться от сжимающего корсета ребер. — У всего есть цена, — зубы сводит от удовольствия слышать его голос. Сколько стоит его жизнь на этом рынке? Дебет не сходится. Светлая кожа почти прозрачная. Это место забирает из него силу, Блейз не ошибся. Драко устало откидывает голову, осматриваясь в привычной пустоте. Ему не страшно играть со Смертью в прятки. Шумное эхо разговаривает с ним. Гермиона старательно прислушивается в надежде разобрать слова и перебить ставку на аукционе. — Дороговато, — усмехается парень, облокачиваясь локтями позади себя. — Но выбирать не приходится. Символы на белой коже загораются огнем, красными бликами задерживаясь в глазах девушки. Феникс возрождается из пепла. Сгорает ли дракон? — Не забирай его! — звериный вопль отчаянья разносится эхом в темноте. — Пожалуйста... Обессиленная мольба вырывается из губ сама по себе. Словно ножи, что от сердца пробираются в мозг, касаясь острием дыхательных путей. Он не принадлежит ей. Но она не может его отдать. Мы продолжаем искать счастье в трогательном «останься». В горьких поцелуях, приводя кого-то в спальню. В блеске глаз первых встречных и синяках под прекрасными голубыми глазами. В прелом запахе листьев осенним утром. В последнем бокале терпкого рома. Мы не пытаемся найти его в радости. Оно всегда всплывает со дна, кроясь в одиночестве, боли и пустоте, которыми пропитана каждая клеточка. В минорной улыбке Гарри, сочувственно-склоняющем голову. В грустных глазах Рона, сминающим пальцы в замок. В жестокой усмешке Малфоя, сохраняющем спокойствие. Это и есть мир. Подлинный. Не приукрашенный. Жизнь, где лучшее пропитано зыбкой тоской. Но не перестает быть лучшим. — Ваши просьбы так схожи, — уже отчетливо произносит строгий голос. Навеянный войной мотив никогда не исчезнет. Созданная под ее влиянием близость стала оплотом для многих, кто затесался в центре событий. И не стоит обесценивать созданные связи, когда они стали чересчур дорогими. — Я заберу кое-что твое. В конце концов, мы приобретаем, только отдавая. Чтобы получить желаемое — взамен поделись. Миру нравится закон равновесия. Ведьма потеряла его еще в детстве, впервые встав на ноги. Ошибочно полагать, что боль притупляется. Из раза в раз она волной захлестывает, забирая от берегов исцеления. Воздух тоже имеет вкус, первым вдохом проникая в легкие после возрождения. Одежда, мокрая от растаявшего снега, темным пятном, как грязь посреди белых просторов. Вместе красной ленты на запястье — разводы свежей крови, стертой с лица. Обещания для того и существуют, чтобы быть сдержанными. Кое-что действительно забрали: мир теперь виден только с одной стороны. Тупая боль пронзает висок так резко, что заставляет сдавленно вскрикнуть. Череп раскалывается от повышенного давления. Челюсть сводит от пульсирующих ударов там, где должен быть левый глаз. И прежде чем кто-то увидит и вновь пожалеет, забрав последнюю гордость, волшебница хрипло произносит заклинание, маскирующее полученные увечья. Требуется усилие, чтобы разжать пальцы на предплечье Малфоя, и не обернуться, проверяя разряженное дыхание. Путь трансгрессии по умолчанию отправляет в родовое поместье чужой фамилии. Обессиленная, Гермиона больно бьется коленями об каменный пол и прижимает ладонь к лицу, пропуская сквозь пальцы красные струи, которые никто не должен увидеть. Хоть она уже и забыла, где успела испачкаться. Драко потерял часть зрения, прося помощи у высших сил. Гермиона потеряла чуть больше, забирая не свое. Мы терпим, пряча истинные эмоции глубоко внутри, становясь отстраненными. Когда нам очень хочется не чувствовать, мы запускаем диссоциативные процессы. За которые платим отсутствием положительных эмоций, затухающих в сдавленном пространстве. Нет времени жалеть себя и считать потери, зарубками отмечая количество над кроватью. Широкая компания редеет, оставляя в живых сильнейших или самых удачливых. Не стоит жалеть умерших, стоит жалеть живых. Синие джинсы резонировали с внутренним убранством замка иначе, чем бросаются в глаза неряшливые комбинезоны. Инородные создания на фоне лепнины, статуй и фресок. Грязные мантии и мятежные лица, обрамленные мрамором позади. Напряжение вокруг меняется страхом. И она знает, что в этот момент за ее спиной появляется фигура, у которой не вымолить пощады. Невилл дергается, борясь с невидимым врагом, оставшимся позади на сегодня. Шепчет об отце, матери и утрате, с которой познакомился раньше, чем детям позволено прощаться с родителями. Лаванда громко оплакивает утраченную красоту юности. Сжимает в обожженных руках зеркальце, отражающее лицо, которое она больше не может видеть. Дин молча терпит боль символов, вытатуированных на загорелой коже. Руки Блейза дрожат от перенапряжения, промахиваясь по свежим ранам. Он нервно сглатывает, продевая нить заново. Сил вылечить уже не хватает, от сдавших нервов медик хватает пустую бутылку огне-виски, пытаясь обеззаразить ожег магловским способом. — Блять, ну давай же! — кричит он на ни в чем не повинный пузырек с продезинфицированным воздухом. Злость на него отступает. Он не предатель. И никогда им не был. Чья жизнь стоит дороже? Уравнение становится простым, как первые примеры арифметики. — Остолбеней, — просто произносит Гермиона, сбивая Забини с ног. Потому что он устал и не может отказать в помощи, когда сам нуждается в ней. Потому что он обычный человек, которому нужно выдохнуть, чтобы завтра суметь спасти других. Малфой и Грюм подходят из-за ее спины, окружая девушку капканом своей силы. Люди, ставшие проводниками в местах, где сожжены мосты. Всегда по три. Три времени: прошлое, настоящее и будущее. Три цвета, из которых можно составить остальные: жёлтый, синий и красный. Три фазы жизни: рождение, жизнь и смерть. Десятки слов заклинаний из их уст, чтобы унять всплеск паники и дать поспать таким диким способом. Единство решения, которое не требует пожимать руку при встрече и обмениваться добрыми улыбками на прощание. — Нет! — почти жалобно молит Джинни, сражаясь до последнего. С кем она сражается теперь? Слепо размахивая потоком магии. Гарри устало наблюдает за сценой, в которой не видит смысла. Со странной горечью ждет поражения, не желая вмешиваться в спектакль одного актера. Ему свойственно сомнение, собранное морщинками в уголках губ. Ровно как и решимость, которой заканчивается каждая попытка остаться в стороне. Поэтому он подходит к возлюбленной, не боясь повернуться спиной. — Остолбеней, — шепчет он, обнимая подругу за талию. Тишина, поделенная на четверых, нарушается рыданиями тех, кому не повезло сегодня оказаться в лапах дьявола. — Нужно стереть им память, — командует Драко, присаживаясь перед рыжеволосой волшебницей. — Даже не остановишь меня, Поттер? — он иронично выгибает бровь. Брюнет лишь с тоской оглаживает лицо, ставшее чужим. Его молчание красноречивее слов. — Псы хотя бы бьют открыто, — тихо проговаривает слизеринец, оборачиваясь на Гермиону. Будь он способен на жалость, именно эту эмоцию сейчас можно было бы распознать в его глазах. Наложенные чары спадают. Резерв исчерпался, и кровавые разводы на лице отражаются гримасой боли. И удивительно легко падать на глазах у тех, кто не пытается поймать тебя, когда ты не просишь.

***

Она открывает глаза и понимает, что видит комнату лишь наполовину. Память возвращает в события, ставшие причиной потери зрения. Пахнет лекарствами, как в больнице. Гермиона делает осторожный вдох, словно пробует тело на выносливость. Внутренности обжигает от комнатной температуры, требуя впустить прохладу. Дать себе минуту, чтобы собраться с силами и протянуть ладонь к лицу. На левому глаза плотным слоем марлевая накладка с охлаждающим компрессом. Пальцы неспешно ощупывают каждый дюйм. Странно терять часть, что всегда принадлежала тебе. Шрамов на теле стало так много, что новый не должен вызывать эмоций. Но стоит признаться, что возможность спрятать под одеждой уродливые отметины — важная привилегия. Лицо же остается на виду. Пусть его и не захочется больше видеть. Остывшая ночь превращается в день, бросая яркие лучи сквозь приоткрытые шторы. Ведьма устало оборачивается на иллюзорное тепло. Но находит другой источник. Прижатое к ней тело ощущается так естественно, что мозг не сразу реагирует на его присутствие. В просторной кровати они ютятся на одной подушке, повторяя телами изгибы друг друга. Изогнутые ресницы сонно дергаются от очередных кошмаров. Серебристая челка свободно падает на лоб, и отдельные волоски колышутся в такт размеренного дыхания. — Мисс Гермиона, — звонкий голос эльфа заставляет резко отдернуть руку, будто так дефект привлечет к себе меньше внимания. Полный сочувствия взгляд заставляет сглатывать подступающие слезы. Тяжести легче переносить в одиночку. Стоит почувствовать лишь ноту сострадания, чтобы слабость вышла наружу. — Фрейни, — вяло улыбается в ответ. — Нужно выпить! — с легкой угрозой в голосе протягивает эльфийка и подносит к ее губам стакан с мутной жидкостью. — Чуть позже... — шепчет девушка, боясь разбудить Малфоя. Чтобы избежать разговоров. Вопросов. И вечно ноющего чувства недосказанности. — Оставь на столе, — коротко приказывает Драко, не оставляя и надежды на доброе утро. Сложно признавать, что его присутствие больше не отталкивает. Что подписанный кровью контракт что-то значит для нее, пусть она и не давала письменного согласия. Но все же это несуразное доказательство, что расстояние между ними сократилось. — Может, мне стоить убить тебя самому, раз ты так отчаянно пытаешься отдать свою жизнь? — вместо крика дрожь взбирается по коленям под яростный шепот. Который куда страшнее. Он присаживается на кровати и руками опирается по обе стороны женского тела, нависая над ней, как дикий зверь перед прыжком. И она, наконец, понимает, что они абсолютно чужие. Незнакомцы с шаблонными лицами, связанные притворным обетом. Только она увязла в притворстве так глубоко, что зыбучие пески лжи туманят и без того неидеальное зрение. — Ты избегал меня, — порывисто отвечает ведьма, вселяя уверенность во взгляд. Но уверенности нет. — И ты привела Орден в мой дом. Ты плохо понимаешь намеки. Рычащее животное не приручить. Ловкие пальцы поддевают бинты и с силой тянут вверх, оставляя розовые полоски на коже. — Хватит! — вскрикивает девушка, закрывая повреждение ладонью. От унижения к горлу вновь подступают слезы. — Посмотри, Грейнджер. — Я не могу... Сдержать горечь не получается. Она отворачивается, поджимая колени, лишь бы не предстать перед ним такой. — Грейнджер, — голос становится мягче, — посмотри в зеркало. Иногда проще подчиниться, чтобы все закончилось. Чтобы скорее оказаться в изнуряющем душу одиночестве. Плотно зажмуренные веки резко открываются. Красота имеет разные формы. Человек привыкает к своему отражению в зеркале, с любовью оглядывая наряд естественности. Это красиво. Стоит придать блеска губам, как отражение лукаво улыбнется и заиграет манящими красками. И это тоже красиво. Иногда мы покоряемся деталями, вбирающими в себя неожиданную энергию, становясь из внешней силой внутренней. Это другая красота. Чарующая. Неземная. Волшебная. — Мерлин... Эти цвета уже пленяли ее, толкая ближе к врагу. Она уже любовалась пестрыми оттенками вокруг зрачка, замечая демонов на дне. Она не потеряла глаз. Карий омут теперь идентично совпадает с рисунком на роговице Драко, переливаясь вкраплениями темно-синего и белого. Это вновь общий недуг, который не стереть. Очередной шрам, имитирующий принадлежность. — Ты мог предупредить меня, — тихо начинает девушка, отмечая, что они все еще лежат непозволительно близко. — Чтобы ты оказалась там первой? — снисходительно спрашивает блондин, растворяя наколдованное зеркало в воздухе. Мятное дыхание касается мочки уха, вызывая очередную волну дрожи по местам, где только что был страх. — Тебе не приходило в голову, что действовать сообща — эффективнее? — огрызается она, чувствуя прилив сил от приобретения. Ведь заточение не только забирает, но и отдает. — Ты выбираешь слишком прямые дороги, чтобы взять тебя в команду, — хмыкает он, рассматривая румянец на ее щеках. — Ты мог спасти и других. — Не мог. Потому что мне плевать. Ведь они не связаны с поставленной задачей. — Ты мог предупредить меня и о другом, — она неосознанно касается безымянного пальца. — Тебе же нравятся традиционные венчания. Странно, что он помнит слова, сказанные на празднике Гарри и Джинни. Джинни. И губительная зависть стертой памяти, что не будет мучать молодую ведьму, напоминая о случившемся. И горько быть той, что помнит. — Все будет намного проще, если ты научишься слушаться меня. — Ты мог бы рассказать мне хоть что-нибудь, если говоришь о доверии. — Речь не про доверие. — Ты можешь завуалировать этот термин, как тебе угодно. Смысл все равно не изменится. — Грейнджер, правда не всегда такая, какой ее представляешь. — Не думаю, что еще способна удивляться чему-то. Он молчит так долго, что Гермиона вновь поворачивает голову, измеряя сантиметры между их губами. Они больше не воруют друг у друга воздух. Он, кажется, стал общим. — Это до сих пор удивляет даже меня, — тихо отвечает Драко, поднимая напряженный взгляд. — О чем ты? — растерянно спрашивает собеседница, пытаясь повернуть неповоротливое тело набок. Сантиметры между ними исчезают от неловкого движения. Гермиона неловко утыкается носом в мужскую шею и глупо вдыхает запах, который мозг дифференцирует как безопасный. Чувствует на подбородке холодные пальцы, призывающие поднять голову и посмотреть в глаза, которые сомневаются. — Ты ненавидишь свой дар? — очередная попытка заполнить пропасть. — Этот дар проклят. — Как и ты, — шепчет гриффиндорка, проводя кончиком носа по его щеке. Потому что не готова прервать дурацкую нежность, запрещенную каноном. — Почему тебе это так нравится? — шепчет слизеринец, продлевая мгновение неизвестной ласки. — Что "это"? — Нарушать правила. Ей нравилось еще с первого курса, но безобидно по сравнению с тем, во что переросли детские шалости. — Правила обычно имеют размытые формулировки, — она прижимается к его телу сильнее, ощущая острую необходимость продлить момент, о котором будет жалеть. Как уже жалела раньше. — Грейнджер, — он хитро улыбается, — удивительно, как старательно ты следуешь правилам, даже когда считаешь себя бунтаркой. Эти слова трезвят после короткого опьянения. Гермиона резко садится, сдерживая болезненный всхлип. Организму нужно куда больше времени, чтобы вернуть себе форму. — Это тоже было в твоих видениях? Легко забыть, что ясновидение не только помогает идти ему в выбранном направлении, но и толкает на поступки, которых он не совершил бы по собственной воле. — Где проходит граница твоих настоящих желаний и продиктованных галлюцинированными идеями? — Я трахался с тобой исключительно ради удовольствия, если ты об этом, — усмехается парень и привычно тянется за сигаретой в карман. — Ты забываешь закрыть разум, когда сильно злишься, — напоминает он, затягиваясь. — А злишься, когда не можешь найти ответа на вопрос. — Ты не даешь возможности задать его. Драко кладет руку под голову и выпускает кольцо дыма в потолок, безмолвно давая разрешение. — По теории вероятности, каков шанс, что только в одной из реальностей мы с тобой в состоянии разговаривать, не убив друг друга? Сколько таких веток ты видел? — неожиданно спокойно спрашивает девушка, прикусывая губу, как делает всякий раз, отдаваясь размышлениям. В голове мелькают формулы и цитаты из учебника. Пальцы выбивают знакомый ритм, сосредотачиваясь на пространственном вычислении. Но важна не конкретная цифра. Важен сам факт, что это возможно. — Попробуй узнать, если готова, — по буквам проговаривает Малфой последние слова, удерживая остатки ее здравого смысла перед прыжком. На искусственной почве фантазий можно продержаться дольше, чем в примитивной действительности. В какую колонку отнести видения, щедро предложенные на показ? Их связывает необходимость сегодня. Что могло соединить вчера или завтра в другом, неизвестном мире? Она будто жалуется на температуру в аду, не прекращая танцы с дьяволом. Сомневается, выбирая учтивую зону комфорта, замкнутую в страданиях. Мучается поиском ответов, которые можно получить, просто спросив. Разочаровывается, подкармливая истерзанную душу вымыслом. И вот она, сладкая правда на блюдце, поданная под соусом отчаянья. Кончик языка совершает путь в три шажка вниз по небу, чтобы на последнем толкнуться о зубы. — Покажи. В его усмешке временами кроется робкое дружелюбие. В такие моменты, как сейчас. — Держись крепче, львица, — Малфой закрывает глаза и пропускает ведьму в свои воспоминания. — Легиллименс, — несмело произносит волшебница, проваливаясь в омут. От тысячи голосов ладони тянутся к ушам в попытке заглушить ноющий хор. Бас, альты и сопрано нестройно поют в мажоре, не соблюдая бемоль. — Добро пожаловать, — беззлобно проговаривает Драко, открывая железные ворота сознания. Назойливое жужжание сводит с ума. Шатенка сжимает уши сильнее, но звук становится только громче. — Как ты это выдерживаешь? — мученический стон тонет в общем диссонансе. — Выбираю, кого слушать, — приглушенно отвечает парень, петляя коридорами разума. Дверь, забитая гвоздями и балками, исчезает под взмахом его руки. Голоса затихают и в неблагозвучии тонов она узнает свой, осторожный и волнительный. Страстный и злой. Решительный и сломленный. Сотни голограмм, где они вместе. Целуют друг друга до боли, чтобы забыться. Защищают дарованное судьбой, спасаясь от лучей проклятий, желающих разрушить новообретенное. Прошлое. Будущее. Ветки событий, которым не суждено случиться. Впервые странная мягкость в его прикосновениях становится понятной. В видениях он прикасается к ней постоянно. Видит ее злой, напряженной, счастливой. Даже такой, какой она не знает себя, ведь этого еще не произошло. — Ты знаешь меня, — испуганно шепчет шатенка, поднимая глаза. Все, что она чувствует впервые, он прожил в разных вариантах. Драко размеренно кивает, отвечая взглядом, полным молчаливого согласия. — Знаешь, что странно? — Все это? — нервно смеется Гермиона, рассматривая улыбку, с которой может смотреть на него. — Нам обоим это нравится, — продолжает он, игнорируя комментарий. Взгляд блуждает от одного воспоминания к другому, в надежде опровергнуть сделанный вывод, но находит лишь подтверждения: сонные поцелуи на мятой щеке, нетерпеливые пальцы вдоль пуговиц рубашки, тоска в ожидании возвращения. Одиночество, исчезающее в присутствии. Это очередная клетка, в которой заперт человек. Видеть того, кто завещан, кто должен принадлежать тебе. Но делать вид, что ничего не изменилось. Что вы на три четверти враги, которые не могут стать ближе. Голод, восседающий всадником. Разрушение, меняющее структуру. Руинные последствия еще не созданного. Они крутятся в воздухе, падая в руки жонглера, умело играющего тяжестями. И придают жизни привкус возможного. Помимо жажды мести Малфоем движет кое-что еще. Не обретенная близость, которую никак не избежать. И какая-то из его частей ждет момента, чтобы почувствовать ее настоящий вкус. — Стой, — девушка проходит сквозь собственные стоны и следы ногтей на влажной от пота спине. Картинки жалобно лопаются, как воздушный шарик, и возвращаются на прежнее место в сундуке. Гермиона останавливается перед звуками собственного хриплого голоса. Мотив вызывает волнение в сердце. Что-то забытое, от чего нельзя убегать. — Покажи. Блондин колеблется, рассматривая взволнованный профиль. Взмахивает кистью, погружаясь в подземелья поместья Лестрейндж. Драко шагает по темному коридору темниц, слыша песню темной сирены. Останавливается перед камерой и секунду медлит, прежде чем войти. Рассматривает узницу, ища причины остаться или уйти. Ведьма весело елозит ногами по полу, царапая стопы, и напевает себе под нос странную мелодию. Не поднимает голову на звонкий скрип засова, пропускающего тайного гостя. Воспоминания передают короткий укол между ребер. Ему не хочется видеть ее в таком состоянии. Она впервые понимает настороженные взгляды, стреляющие в спину. Страх, который движет товарищами, имеет основу: она перед ней. Девушка с застывшей на губах перекошенной усмешкой. Бледная тень обезумевшего прошлого. — Грейнджер, — уверенно зовет он, похоронив внешнее беспокойство. Она уже не слышит его. Неровные полосы на ступнях кровоточат бордовыми оттенками, почти черными в этом мраке. Сведенные с ума не чувствуют боли. — Черт возьми, — Малфой резко опускается перед ней и подхватывает под колени. Волшебница упрямо болтает ногами в воздухе, продолжая разговаривать сама с собой. Видеть себя его глазами — как смотреть в кривое зеркало. Холодная ладонь медленно скользит вдоль выступающей скулы. Гриффиндорка дергается в сторону, как от пощечины. Застывает в одном положении, склоняя голову набок. И как дикий зверь пододвигается ближе к источнику ласки. Невесомо касается чужой кожи и снова прячется от назойливой нежности. Чтобы вновь прильнуть к его руке в душащем порыве. Гермиона чувствует горячую волну в его теле. Тепло, разливающееся от кончиков пальцев. Заключенная прикрывает глаза от забытого удовольствия. Тягуче медленно открывает и фокусирует измученный взгляд, впервые узнав знакомое лицо. — Ты моя галлюцинация? — зачарованно спрашивает она. От звонкого голоса парень расслабляется и тихо выдыхает, будто все это время не дышал. — Нет, львица, — греет оледеневшие пальцы, поднося к губам. Она помнит сцену иначе. Помнит себя в ней иначе, не испорченную темными ссадинами на плечах. Без багровых синяков на коленях. Без следов зубов на тонкой шее. — Я больше не выдержу… Мутные зрачки наполняются горячими слезами. Слизеринец прячет ее непрошенные рыдания между ними, сковывая горечь в кольцо своих рук. Убаюкивает, как маленького ребенка. Разорванная на спине рубашка открывает свежие ожоги, как от раскаленной кочерги. Где-то между влажных стонов звучит заклинание, закрывающее раны на светлой коже. — Запомни имена всех, кто сделает тебе больно. А когда выберешься — назовешь их мне. И я убью их всех. Узница резко выпрямляет спину, внимательно разглядывая губы, что произносят целебные слова. Лямка сорочки спадает с плеча. Она видит себя обнаженной. Притягательно околдовывающей в мужском понимании. Бессвязный шепот вонзается в его приоткрытые губы. Парень пытается разобрать бессмысленные строчки, но обрывки фраз не соединяются в стройный текст. — Пока смерть не разлучит нас. Обещай, — отчетливо произносит девушка, плотнее кутаясь в объятия. Будто ради сладкого момента близости, который так часто преследовал в видениях, Малфой согласен на все. — Обещаю. Он не успевает пропеть последнюю гласную, как их губы смыкаются. Жадно. Громко. Торжественно. Старая ночная рубашка в грязных разводах. Новые шипы на форме победителя. Голубые вены, проступающие сквозь полупрозрачную кожу. Взятое взаймы время. Старое, белое, голубое, одолженное. Традиции светлого начала соблюдены, так почему венчание кажется ужасающе мрачным? Под оркестр из капель воды, стекающих с потолка. Красота ритуала действительно помогает скрыть его истинную сущность. Гермиона моргает, и вокруг — снова комната, минуту назад казавшаяся другой. И рядом человек, казавшийся другим.