Двадцать девять

В солнечное сплетение будто ударяет поток разношерстной магии, крупицами оседая на коже. Как плотный и вязкий туман дурманит воздух, и девушка облизывает нижнюю губу, пытаясь разобрать незнакомый вкус. — Какое сильное волшебство... — совсем тихо произносит ведьма, перебирая пальцами невидимые нити вокруг. Глаза слезятся, как от едкого дыма, и Гермиона часто моргает, рассматривая острые камни, обрамляющие вход в пещеру. Сердце блекло покачивается в груди. Стук. Стук. Стук. Стук. И где-то внутри червоточина задает иной, нарочитый ритм. Гриффиндорка отчетливо знает, чем кормить этого зверя. Как утолить голод незванного гостя, паразитом застрявшим в организме. Стоит темной магии блеснуть в пространстве — сущность тут же тянется к ней. Неприрученная и чужая становится ласковой и покорной. Лишь бы кровь впиталась в слои кожи. — Что это за место? — напряженно вглядываясь в темноту, задает очевидный вопрос. Мужчина задумчиво оглядывает собеседницу, не торопясь с ответом. Делает шаг, оказываясь за спиной так, что тепло его тела резонирует с прохладным ветром, вызывая мурашки по спине. Правая рука наливается тяжестью, когда длинные пальцы касаются наэлектролизованного личного пространства, мягко кладя ладонь сверху женской. Бережная тактильность отдает выстрелом в голову. Тело недоверчиво разворачивается, чтобы заглянуть в глаза, которые что-то ответят. Но перед ней не те глаза. Колючие иглы бьют по коже изнутри. Темное и поглощающее разливается по телу в ответ на чужие руки. Не те руки. — Бездна редко отпускает из своих объятий, — грохочет басистый, едва знакомый голос в вязком шуме. — Но вы сбежали от нее, даже не понимая, от чего сумели спастись. Какую низкую цену заплатили за свое желание. Знаете, что самое страшное? — его глаза темнеют, наливаясь гнойной болью. — Эта плата — лишь малая часть долга, что теперь висит над вами. И в какой момент потребуется отдать его — покажет лишь время. — Кто вы такой? — выдыхает девушка почти беззвучно. Мурашки концентрируются под венами на запястьях. Холодные толчки обдает огнем. Магией, присущей стихии ветра. — Время покажет, — он не произносит ни слова, его губы не двигаются в такт одураченных букв, но его ответ так громко раздается в голове, что спазм сдавливает шею, заставляя отвернуться от пугающего лица. Если это лицо и правда только одно. — Заклинание смоет всю ложь, что скрывает вашу истину, — продолжает он, будто ничего не произошло. — Гибель воров, — осторожно отвечает гриффиндорка, ежась от неприятного ожидания. — В данном случае, спасение. На языке вертится обилие вопросов. Уже по привычке, она не задаёт ни одного. Узкие своды пещеры вынуждают присесть, чтобы не удариться головой. Здравое сознание еще пригодится. Скользкие выступы исчезают под пальцами, стоит сделать попытку ухватиться: здесь не ждут гостей. Шаг в пустоту, и вода обрушивается ледяным водопадом, не давая возможности вздохнуть. Судорога сдавливает грудную клетку. Боль сминает легкие, мешая им открыться. И в эту секунду каменные своды видят ее настоящей. В попытках отдышаться, Гермиона не замечает, как тело выпрямляется в полный рост. Туннели остались позади. Спутник слабо улыбается, разглядывая диковинные глаза, слепящие отсутствием цвета. Ей кажется, что он и так знал секрет. Эхо пещеры сменяется едва уловимым шепотом чужих голосов. Или это только в голове? — Дайте руку, — властно зовёт мужчина средним баритоном. — Ваши чары станут одним из ключей. Таинство вечере активирует внутри тянувшуюся к загадкам девочку, сидевшую в библиотеке допоздна. Сказки, обряды и колдовские ритуалы будоражили так сильно, что мешали уснуть по ночам, вновь и вновь давая простор фантазии, волю мечтать стать частью текста, написанным о других. Прикосновения вдоль влажной стены, чтобы неровные линии начерченных рун слабо засветились. — Что это за язык? — со смутной догадкой щурится семикурсница. Неизвестное пугает, ей кажется, что вспомнить значение символов невероятно важно перед тем, как связать себя с ними. — Язык мертвых. Язык бездны. Крайний слева, витиеватый листок с резными краями. Такой же, как шрам Малфоя под правой лопаткой. Что, пикси подери, он означает? — Дотроньтесь. Пальцы дергаются от нестатичного электричества. Короткий разряд проходит по телу, и Гермиона зажмуривает глаза, ощущая боль по неизлечимым шрамам-диалогам с неизвестным. Изящные нити нехотя выползают из под каменной кладки, острыми когтями проходясь по подушечкам пальцев. Осторожная и интересующая, магия будто спрашивает: ты готова? — Да, — шепчет она ответ для самой себя. Вспышка. И лучи прячутся обратно, впитывая в себя кусочек души новой жертвы, облаченной в наряд спасителя. Стена исчезает кусочками, образуя проход. Как кирпичи в Косом переулке, камни цепляются друг за друга, сбегая в сторону. Перед ней, будто из воздуха, возникают фигуры пяти человек. Нет, не человек… — Девчонка? — усмехается голос напротив, и его обладатель враждебно скребет копытом по полу, привлекая внимание к своему происхождению. Мужские изгибы накачанного торса плавно переходят в жилистые, сильные ноги лошади. Кентавр недобро выгибает бровь, требуя подтверждения или ожидая поддержки в своем недовольстве. Карие, почти черные глаза, внимательно разглядывают гостью, подолгу задерживаясь на каждой части тела в поисках слабого места. Ему бы стоило задержаться на сердечном клапане: оно сдает с прогрессирующей силой. Сочетание человеческого и природного. Магическая раса, рождению которой послужило нарушение древнего закона. Злодеяния, получившего милостыню. Передается ли это качество из поколения в поколения, геном доброты заседая внутри черепной коробки? — Ты все ждешь появления акромантула? — весело отвечает длинноволосая девушка, болтая рыбьим хвостом в высоком чане с водой. Владычицы подводных городов завлекают сладкими песнями мужчин в морские пучины. Их лица, вечно молодые и прекрасные, обретают истинный облик, стоит оказаться в родной среде. И это лицо отнюдь не хочется увидеть перед смертью. Хитрая, по-женски лисья улыбка на секунду вводит в заманчивый ступор, и ведьма нехотя делает шаг к ней, замороженная диковинной красотой. — Прекрати играть, Тельксиноя, — обрывает чары грубый и шероховатый бас, принадлежащий мужчине с редкой сединой вдоль висков. — Грюм мертв? — просто спрашивает он, обращаясь к спутнику ведьмы. Видимо, он молча кивает, потому что старик недовольно поджимает губы и бросает напряженный взгляд на лицо гриффиндорки. — Доказательства? Из-за ее спины вылетает золотистая фигурка, вырезанная в форме птицы с большими крыльями. И в этот момент Гермиона осознает абсурд своего присутствия. Глупость сложившейся ситуации. Неуместность принадлежности к чему-то большому. — Человеческой род вымирает? Раз милый Аластор оставил свое место ребенку, — все также игриво интересуется темная серена. От взмаха длинными пальцами украшения из ракушек и камней на ее теле весело звенят, создавая музыку океанских берегов. — Переел рыбы, — блокирует выпад еще одна фигура, которую нельзя не заметить при большом желании. — Сухопутный, — русалка тут же ощетинивается, и на крошечную секунду лицо искажается, стареет на десятки лет, являя миру настоящее обличие. По тону и произношению, догадывается Гермиона, для обитателей моря это оскорбление равносильно «грязнокровке». Сравнение забавляет, вызывая слабую улыбку. Великан, кажется, не реагирует на выходку, и медленно наклоняется, разглядывая новоприбывшую девушку. — Как вас зовут? — утрировано вежливо спрашивает он, протягивая палец для рукопожатия. — Гермиона Малфой, — выпаливает девушка и тут же прикусывает губу, не понимая, куда делась Гермиона Грейнджер. — Гермиона Малфой, — снова повторяет она, растерянно хлопая ресницами. Реакция на его фамилию всегда одинаковая. Древний род оклеймен темной историей, которую сами себе подарили словами, поступками и высокомерными взглядами. Верные слуги Реддла. Покорные змеи, вьющиеся под ногами. Холеные аристократы, не стоящие ни гроша без своих галеонов в ячейках Гринготса. Пожиратели смерти. И это, пожалуй, ключевая проблема: выбранная сторона баррикады. Ведь присутствующим невдомек, что можно остаться посередине. — Чары не позволят солгать. Перед ней пятеро неизвестных, которые теперь знают больше о происходящем в ее жизни, чем весь Орден. Которые знают секрет, принадлежащий не только ей. Внутри разгорается злоба. Ведь человек, что привел ее, знал. Знал обо всех вопросах и ответах, но не предупредил, что под ударом окажется не только ее бесполезная шея. Что случится, если клятва двоих станет достоянием десятков? Она превратится в проклятье. — Молодой Малфой очень хорош собой, — с энтузиазмом кивает Тельксиноя, опираясь руками с двух сторон от себя, как ребенок в предвкушении сладкого подарка. — Любопытный союз, — молодой бархатистый голос привлекает разгневанный взгляд шатенки. — Правда, Оливер? — обращается он к седовласому. Лицо этого мужчины скрыто натянутым капюшоном, но он не способен спрятать глаза, выдержавшие встречу с неизвестным. Издалека узор напоминает тот же, что есть у Драко. И теперь у нее. — Ты видел ее? — спокойно отвечает вопросом на вопрос тот. — Видел, — улыбка обнажает ряд белоснежных зубов, активируя морщинки вокруг рта. — Нам стоит представиться. Наш напряженный друг — глава оборотней. Его зовут Оливер, и обычно он более вежлив, — воющий на луну усмехается, только совсем не по-доброму. — Тельксиноя, королева русалок, — направляет ладонь в сторону девушки, будто без этого ее не распознать среди участников. — Познакомишь со своим мужем? Я не обижу, — хихикает та. — Багрион, вождь великанов, — не дожидаясь представления, грохочет титан. — Неразговорчивый джентельмен в углу — Глонин, король гномов-дварфов, — плащ, в который кутается существо, сливается с цветом стен вокруг таким образом, что если не присмотреться, то никогда не обнаружишь кустистую длинную бороду, заплетенную в аккуртаную косу. — Дивная вещица, верно? — обращает парень внимание на искорку заинтересованности в женских глазах. — Мы и так потеряли достаточно времени, перейдем к делу. Присядьте, — ласково призывает он. Ведьма с трудом отдирает липкий взгляд от его лица, которое никак не удается рассмотреть. Флер загадочности человека без имени приманивает, как мотылька на свет. Или он и есть Верда, оставивший послание через Дамблдора? Пустой стул материализуется напротив него, рядом с оборотнем. Гермиона неуверенно садится, не зная, к чему приведет озвученное "дело". — Мы нуждаемся в поддержке. Армия Тома растет, в то время как наши силы истощаются. Вампиры заняли теплое местечко в змеином гнезде. Глупые недопотомки, — монотонно изрекает оборотень, будто зачитывает главу из учебника по истории магии, — бессмертие убивает сообразительность. — Как и долголетие, — утрировано часто кивает волшебная хвостатая. — Мы долго жили бок о бок с пауками, — хрипло тянет великан, — они забыли, как дружба спасала нас в темные времена. Человеческий род обманул их. Как и многих других, — удрученно заканчивает он, склоняя голову. Человеческое тело ощущается гангреной в мире магии после прозвучавших слов. — Тролли не передумали? — сосредоточенно уточняет гном, спуская плащ с широких плеч. — Тролли и думать то не научились, — тихо проговаривает Гермиона, — привлекая короткие смешки. — Правда. Их умело направляет империо. Так что они равносильно принадлежат и не принадлежат той или иной стороне. Это то же самое, что пытаться склонить доброй волей дементоров. По коже проскальзывает столп мурашек от холодных вспышек воспоминаний. Лицо Гарри, затянутое серым капюшоном. Крик Люпина. Синие искры. И вечно пугающая тишина, разрывающая сердце на семь частей. — Оливер, скажи прямо, — вступает провидец, — волки жаждут мяса домовиков, — заканчивает он с улыбкой, скрытой полами капюшона. — Смешно, как самые могущественные существа остаются в стороне, когда остальные мрут штабелями, — щетинится мужчина, поглаженный против шерсти. — Для них наше время — лишь мгновение, — парирует ясновидец. — Так зачем пускать тонкие шеи под гильотину, если в следующее мгновение все изменится. — Ты сам сказал, что они помогут. Ты видел их, — горячится собеседник, отчего черты лица искажаются в гримасе злобы. — Вы хотите договориться с домовиками? — удивлённо вскидывает брови шатенка, и проклинает свой длинный язык, недостойный возглавлять целый род. — Договориться? — ехидно переспрашивает поцелованный луной. — После того, как почти всех представителей эльфов сделали рабами? Прислужниками в грязных простынях? О, они будут невероятно сговорчивы… — Но это должно случиться, — перебивает безымянный, — все ведь так просто. Нам лишь нужно сделать. Будущее, неопределенное и неточное, такое понятное лишь едва смотрящим. Ведьма задумывается, также ли видит Малфой? Так ли просто ему «просто сделать»? — Пусть идет девчонка, — ласково угрожают пухлые губы морской владычицы. — Девчонка должна выжить. И чтобы выжить, требуется обзавестись защитниками. Домовые эльфы — редкий козырь, — наклоняется парень, наконец, являя часть своего лица. Гриффиндорка сглатывает неуважительный вскрик. Погребает под грудой пережитых событий, скорбью забивая гвозди в гроб. Это не лицо. Один сплошной шрам: косые линии швов по скулам, неровные мелкие узоры по подбородку и белесые разводы на лбу, уходящие к кончику носа. Взбухшая кожа после стольких ранений небрежно прикрывает внутренние ткани, грубой повязкой сдерживая кости. — Можешь сказать честно, что его мордашка износилась, — склоняет голову Тельксиония, словно проверяя правила этикета. — Хотя молчание бывает громче всех слов. — Или песня, как в твоем случае, — парирует юноша, кажется, привыкший к подобным реакциям. — Мисс Грейнджер, — вновь обращается он, только слишком серьезно, — должно случиться невероятное, чтобы эльфы согласились на союз. Нам нужно волшебство. Им нужно чудо. Тысячи нюансов, соединившихся в одном мгновении, для достижение цели. — Разве человек может наладить испорченное своими предшественниками? Домовики были рождены свободными и наделены невероятной силой от природы. Магией, работающей автономно, как вечный двигатель. Все это было до того, как наивность и доброта сыграла с ними злую шутку. До того, как их обманул человек, заточив в вечные оковы. — Невозможно построить новое, неся на своих плечах бремя неисправленных ошибок. Люди сотворили множество бед, каждый из нас несет в себе историю об этом. Даже сейчас мы воюем с человеком, или тем, кто был им раньше. Кентавр молча наблюдал, и девушка успела забыть о его присутствии, потонув в колоритности персонажей. Вдумываясь в фразу, она отмечает, что черты его лица ощущаются забыто-знакомыми. Важными в прошлом. И все же в чем-то он прав. Человеческая истина лицемерна: жажда крови и власти; омерзительные мечты о мире, построенном на костях; гнилые корни у цветущих деревьев; отсыревшие доски в основе корабля под названием «будущее». Но в праве ли мы судить за это других и самих себя, если по-другому никто не умеет? На чаше весов столкнулась эпоха привычного застоя и бесчестных перемен. Но шаг вперед есть шаг вперед. Развитие. Совершенствование.  Люди выбирали — и все рушили. Людей лишали власти — и все погибало.  Нам предоставляли воду, одежду и территорию для земледелия. Но семена в наших руках были отравлены, земля была пропитана кровью. Ее плоды убивали нас, наши руки убивали нас… И концом всему стала война. Нет, не единожды... Война не приходящее явление, это цикл. Нечто повторяющееся, стабильное. Мы верили, что так нужно, что так будет лучше. Мы каждый раз ошибались. Наши дети и внуки исправляли наши ошибки, но никогда, ни разу не смогли исправить их до конца, потому что не были виновны. Неудачей было родиться позже, вмешаться в снежный ком исправлений, попыток, шагов не в ту сторону. Но это круг. Замкнутый по своей природе. Разомкнутый круг — просто линия, одиночная и пустая. Человечество — это круг. Человек — линия. Мы всегда выбирали линии. Изымали части из механизма и безжалостно ломали. Все круги мы делили на куски.  Только мир неделим. — Я понимаю, вы пробыли здесь лишь несколько минут, и вас уже принуждают к радикальным решениям. Точнее, сделать, казалось бы, невозможное. Но такая миссия возложена на каждого из нас. И будьте уверены, что мы прилагаем больше усилий для достижения общей цели, чем это можно представить. — Моя задача — найти всех провидцев, чтобы узнать как можно больше деталей из будущего. Из того будущего, в котором Реддл не садится на трон, — поясняет не представившийся ясновидец. — Великаны обязуются сдерживать лесные народы и их обитателей. Спящие деревья скоро пробудятся, чтобы восстать вместе с нами. — Морские пучины под моей охраной, — улыбается русалка. — Как и редкие растения для лечения, которых не найти на суше. — Обороти уговорят акромантулов быть на нужной стороне, — охотно декларирует Оливер. — К тому же, мы отлично распознаем стихийных магов и их магия не действует на наши шкуры. — Мы добудем материалы, нужные для защиты. Наши кольчуги отобьют любую магию ваших палочек, — одобрительно кивает предводитель гномов, хватаясь мастерством своего народа. Что она может предложить им взамен? — Как мне найти их? На плечах тут же захлопывается очередной капкан обязательств, цепями орудуя по предплечьям и впиваясь в кисти наручниками-браслетами. Будут ли знать ее потомки, какую роль на самом деле суждено сыграть? Или она так и останется подругой Гарри Поттера в лживых страницах Пророка.

***

— Но как мы теперь… — спотыкаясь, всхлипывает Джинни. — Кто теперь… — Грюм выбрал наследника, — с долей ехидства звучит голос, привлекая общее внимание. Гермиона из последних сил старается усидеть на неудобном стуле. Калейдоскоп событий забрал остаток адреналиновых сил, и теперь единственное желание — оказаться в постели на несколько беспокойных, таких нужных часов сна. Десятки взглядов облепляют мужскую фигуру, скрытую свободной мантией. Гость не прячет отчуждения и отсутствия интереса к происходящему. Такова его роль в этом событии. Так решил кто-то за него. Ведьме неизвестно, почему оглашать приговор пришел именно Снейп, которого все недоверчиво сторонятся. И, Мерлин, у них на это десятки причин. Все происходит быстро. Затишье. Буря. Дурацкие буравящие взгляды. Но ей все равно. Лишь бы поскорее умыть лицо после морских брызг. Из зеркала смотрит очередная версия с колдографии в Большом зале.  Безотрадная игра в хорошую девочку, которой никогда не бывает грустно.  Теперь? Уставшая.  Сломленная.  Исчерпанная.  Ведьма опускает взгляд на полку с косметикой, слабо улыбаясь остаткам девичьих прихотей: быть привлекательными, стоя в разрухе. Тюбик пасты теряется белым пятнышком в обилии красочных флаконов. Легкое нажатие, чтобы  выдавить безжизненную полоску на потрепанную зубную щетку.  Искусанные губы нервно щиплет от мятных прикосновений. И где-то в глубине души пульсирует мысль, что эта боль точно заслужена.  Но сколько не води щеткой вдоль зубов — привкус лжи остается.  Удавка на шее затягивается все сильнее, стоит остаться наедине с самой собой.  Невозможность быть в социуме губит быстро.  Одиночество с собой убивает медленно.  Карие глаза опустели от насыщенности цвета. Малфой был прав: его дар проклят. Как проклят каждый, кто играет с судьбой. Повреждения после встречи с бездной лишь прогрессируют. Мутные пятна появляются и больше не уходят.  Слепота выиграет. Ведь слепнет всякий, кто смотрит на смерть.  Очередные потери, что и так окружают капканом.  Нет больше золотого трио. Нет больше  Нет больше себя.   Тогда что осталось? Десны кровоточат правдивыми ответами. Вода нехотя смывает розовые сгустки, очищая раковину в искренний белый цвет.  — Гермиона! Имя болезненно чужое.  Г  Палочка целится в Лаванду так естественно, словно весь мир затаился в ожидании долгожданной мести.  Шестой курс. Липкие взгляды глуповатой блондинки, елозящей на коленях Рона.  Память не обманывает. Но даже память забыла, что на самом деле это было чертовски больно.  Е Пальцы вжимаются в древко отточенным движением. Привычно быстрым. Эффективно ловким. Магия колется шерстяным свитером грубой связки. Такие вяжет Молли на праздники.  Р Знакомое лицо больше не вызывает доверия. В голубых глазах мелькает удивление? Страх? Или диковинное, одинаково страшное для каждого из них, ожидание конца, обрамленное подожженными ресницами.   М Волшебство теперь неприятно осязаемо. Одушевленно. И оно не рассказывает добрые сказки перед сном. В нем сосредоточен дьявол, змей-искуситель и ворчливый гном, сбежавший от Белоснежки.  И  Мозг строго сканирует пространство, выбирая предмет защиты на случай Экспелиармуса: бритва-осколок зеркала, которое легко разбить; кусок раковины, способный проломить голову, присоленную быстрым ударом; тугая занавеска в обхват шеи, перекрывающая влажный воздух.  О Любое место потенциально опасно. Дома никого не бывает, потому что нет самого дома. Дрожащие стены, безликий потолок и базовый каркас. В этом нет души, которая последний раз ощущалась в Хогвартсе. Одушевленном замке со своими принципами и приоритетами. Что бы случилось, останься они тогда? Повернулась ли история по другой траектории? Был бы тогда Малфой на расстоянии, что принято держать с врагами? Больше не убивая своей близостью.  Н Секунды не тянутся. Иногда время вовсе останавливается. Не дышит движением и от того сосредотачивается всем своим весом в маленькой точке происходящего. Как сейчас. Никто не нападает и не защищается, смиренно оседая в напряженном спокойствии маленькими частицами раздора.  А Погоня за жизнью воспитывает азарт к ее окончанию. Шальную мысль: может быть, это случится прямо сейчас? Пожалуйста, пусть проклятье ударит в сердце, уничтожив страстную ложь из золотистых нитей.  Лаванда неспешно выдыхает, громко разрезая воздух.  Ведьма фокусирует взгляд на девушке напротив, неосознанно копируя шальное дыхание.  — Что ты хотела? — ровным голосом произносит старшая, пряча палочку в кобуру на поясе.  — Забини на кухне. Искал тебя… — бестелесно мямлит блондинка.  Звание Пожирателя все еще вызывает сосущее чувство под ложечкой. Не показывая заинтересованность, Гермиона равнодушно кивает, сплевывая остатки мятной эйфории, смешанной с железом.  Не нужно оборачиваться, чтобы знать, когда за тобой наблюдают.  Что видят глаза напротив? Такие непонимающие, что в них тошно смотреть. Зеленые не по цвету, но по насмотрености.  — Браун, — зачем-то окликает она, слыша скрип закрывающейся двери. Волшебница нехотя останавливается, но взгляд больше не поднимает.  — Твои ожоги… — Не надо! — запальчиво выкрикивает собеседница, выставляя руку перед собой.  Круглое лицо, клейменное военным узором, искажается гримасой боли. Уже не физической, моральной, куда более тяжелой.  Кружевная вуаль, без которой та больше не выходит на люди, прикрывает увечья. Иллюзорная маскировка лишь больше привлекает внимание.  — Глупо отказываться от возможности, — пальцы неторопливо крутят вентиль, закрывая воду. — Когда она есть.  Длинные ресницы нервно хлопают. Рука, теперь стискивающая ручку двери, белеет от напряжения.  — О чем ты? — шепчет обнадеженная.  — Пойдем, — командует частично золотая девочка, наконец, снова кого-то спасая. Заставленный коробками коридор уныло подсвечен лампой. Подбородок приподнимается, словно тянется к крохотному источнику света в кромешном царстве.  — К тебе теперь не пробиться на прием, — улыбается Блейз, тут же пряча зубы, видя Лаванду.  Бесцеремонно откинув вуаль, девушка критично осматривает пораженные участки. По ним тут же стекают тихие слезы красоты. Стыда. Унижения.  Стук каблуков по полу, и сбоку материализуется фигура слизеринца, обезараживая своим присутствием болезненный воздух, как спиртом прижигает раны.  Картинка из воспоминаний такая яркая, что пазухи носа улавливают несуществующие нотки огне-виски.  — Сможешь?  — Колдохирургия это не уроки прорицаний, — недовольно бурчит он, скрывая волнение. — Понадобится пересадка кожи, — чуть увереннее продолжает. — И искусные швы.  — Это значит «да»? — Грейнджер, ты больше нравилась мне недотрогой. Волшебница расслабленно фыркает, забывая о причине диалога и дрожащем существе перед ними.  — Браун, будет больно, — осторожно шепчет медик, даруя богатство: надежду. Она всхлипывает или смеется, не разобрать граней этой истерики. Тараторит бессвязное и бросается ему на шею, отчего тот псевдо недовольно цокает.  Приятно быть спасителем в таком контексте, когда на плечах не лежит судьба мира. — Подкинула задачку, — тонкие пальцы постукивают по столешнице, стоит им остаться наедине.  — Зачем ты пришел? — лениво уточняет гриффиндорка, плюхаясь в кресло и прикрывая глаза.   Усталость не покидает организм, если забываешь о ней. Обязательно возвращается, главенствуя в истощенном теле.  — Давно последний раз видела Малфоя? Веки тут же распахиваются, и сон снимает по взмаху волшебной палочки.  Давно? Сколько дней означает «давно»? — Ты был в Мэноре? — Пикси тебя подери, все очевидные варианты я перебрал. К тебе я пришел за хваленой смекалкой, — раздраженно оборачивается парень, высвобождая потаенный страх. — Зачем он так срочно тебе понадобился? — ее пугает нарочитая взволнованность в его тоне.  — Затем, что он пропал. И одному Мерлину известно, куда мог отправить его Реддл.  Гермиона молчит, ожидая продолжения. — В ад? — отшучивается шатенка, пытаясь обуздать желание вскочить и провести ритуал, воссоединяющий даже с тем светом.  — Все не так радужно, как ты себе представляешь. — Только и знаю, что черный цвет, — неохотно парирует предводитель Ордена. — Грейнджер, — он минует расстояние и опускается на колени, с силой сжимая женскую ладонь, — если он не начнет блокировать видения, они сведут его с ума. Они уже делают это! Чем большая опасность рядом, тем сильнее он погружается в попытки увидеть, узнать или угадать, — из кармана выныривает пузырек с зеленоватой жидкостью. — Я приготовил несколько порций, но они остались в спальне Мэнора… ты не понимаешь, что происходит на самом деле, — с неприкрытой мольбой заканчивает Забини, прося о помощи.  — По-твоему, мое слово будет стоять выше твоего?  — По-моему, ты запихнешь ему в это в глотку даже против воли. Потому что тебе Малфой позволяет то, что не позволяет никому.  Слова целителя проникают под кожу, метко ударяя по струнам, которые, казалось, умерли с мечтами поменять фамилию на «Уизли», оставив в горле неглубокие ссадины застрявшего несогласия. Потому что ей так хочется, чтобы он был прав. Чтобы суровая действительность перестала мельтешить правдой перед носом. Чтобы сладкие фантазии застилали глаза. В ее жизни столько нерешенных задач, к которым стоит вернуться. Им нужно больше информации про крестражи. Больше тренировок. Больше союзников. Но все эти важные задачи ничтожны по сравнению с желанием увидеть его. — Грейнджер? — окликает Забини, напоминая, что она здесь не одна. Жизнь всегда дает нам выбор. Возможность поступить правильно априори нереальна, ведь пострадавшая сторона не исчезает от правильности. Даже если пострадавшие в большинстве. — Грейнджер, куда ты? — выкрикивает слизеринец вслед удаляющейся фигуре. — В ад, — кричит гриффиндорка в ответ, делая выбор.